he's my senior

Он появился в моей жизни внезапно. Таким бывает летний ливень – беспощадный и резкий, проникающий под одежду мощными струями. Он стекает по костям, наполняет доверху душу, запоминается надолго, особенно если ты находишься в открытом пространстве – там, где не спрячешься. Вероятность ощутить его снова ничтожно мала. Сомневаюсь, что кому-то нужны подробности об обстоятельствах нашего знакомства. Потому что сейчас это не имеет значения. И, в первую очередь, это никогда не имело значения для него. Но каждый раз, когда он приезжает в этот сонный маленький город, то звонит только мне. Быть для кого-то единственным знакомым человеком в незнакомой местности – бесценно. Есть понимание, что здесь он искренне улыбается только тебе; от этого в жизнь вплетается что-то от сказки, что-то от счастья. Только мысли его темны, как и глаза. Он старше. Он ценит свободу. Он говорит, что в машине себя чувствует, как в гробу, поэтому в аэропорту берёт байк на прокат. И едет ко мне. Я прихожу в необжитую съёмную квартиру за ночь до его приезда. Он неоднократно предлагал мне переселиться сюда, чтобы не тесниться с матерью в однокомнатной, но я не могу. Это место оживает с рассветом, пока я жду его. Оно дышит, когда он здесь. Он разговаривает во время секса и никогда не говорит о проблемах. Не признаёт таблетки, но любит травку. Медленно, пока я лежу на полу в одной простыне, сосредоточенно делает самокрутки на балконе. Затем он возвращает меня в постель и просит «не уходить», хотя уходит только он сам. Он любит людей. Но его люди убирают тех, кто переходит ему дорогу. Он даже об этом говорит отвлечённо. Как ребёнок, он искренен и инфантилен, по-детски жесток и прост, все его чувства сейчас настоящие, что будет потом – он знать не хочет. Всё, что было, не забывает. По крайней мере, между нами. «Молюсь, чтобы это не заканчивалось», – невозможно было не верить его словам, когда он вжимался в моё тело и прерывисто дышал в рот. У него есть семья. Подробностей он не раскрывает, потому что любит ее. Как-то я не удержался и спросил: — А твоя жена нас не убьет? Он от души смеялся. И только наутро ответил, что никакой жены у него нет. Я не просил больше, и он не счел нужным быть полностью откровенным. Долго смотрел в потолок, курил – медленнее, чем обычно. Я никому про нас не рассказывал, ведь не было никаких нас. Был он три раза в месяц – жилистый и безукоризненный, бледный и тонкий, как натянутая струна. Был я – вечно опаздывающий на работу и учёбу, приносящий живые цветы в наше место, потому что он их любил. И меня он любил. По-своему, и я ему верил. Не мог опоздать, потому что это взаимно. Наши «странные» отношения никогда не казались мне «странными». Мне нужно было для кого-то жить, а ему нужен был покой – тихая гавань, место, куда он мог спрятаться и сбежать от жестоких реалий своего мира. Место, где ему хорошо. Дверь он открывал своим ключом. Я ждал его на кровати и знал, что мы закончим здесь. А начнём там, где захочет он. Сегодня я впервые открыл ему сам – за считанные минуты до того, как он поднялся, – услышал рёв байка. Теперь вижу его. Извечная бледность, прямой взгляд, кожаный плащ. Чёрный ему к лицу, он знает это. Яркие краски он любит на мне. Однажды сказал, что не различает их, потому что на мне все цвета – цвета счастья. Он просил брать с собой больше вещей, независимо оттого, как долго мы пробудем здесь и будем ли одеваться вообще. Я брал, а он постоянно увозил что-то моё с собой. И моё сердце тоже, по частям. Как-то он заметил моё настроение перед расставанием, и подумал, что я не одобряю кражу моей футболки. Такой наивный и глупый, да. Он порывался дарить модные тряпки, оставлять деньги. Терпение лопнуло. Это был первый и единственный раз, когда мы ссорились. Я никогда больше не видел его таким злым. «Ты думаешь, мне это нужно? Я твоя шлюха? Не понимаю, чего ты хочешь добиться этим!» Его лицо побелело, словно полотно. Я понимал, что задел его, но совершенно не стыдился своих слов. «Заткнись, если не понимаешь!» Шиничиро взял меня за горло. Глаза мои сразу высохли. Он выглядел так, будто я ударил его. Причинил ему боль. «Я хотел сделать тебе приятно». Я сказал, что он не справился. «Вижу. Если тебе станет легче, то это нужно мне». Это было похоже на правду. Или я просто сам хотел быть нужным. «Я хочу брать с собой хоть что-то, если не могу тебя… хотя бы твой запах». Ему всегда нравилось, как пахнет моя кожа. Поэтому сейчас нет никаких банальных фраз. Он словам находит замену в жестах. Идёт ко мне без спешки, но нетерпеливо утыкается в мою шею. Медленно ведёт по ней кончиком носа, будто на мне кокаиновая дорожка, закрывает глаза от доступного только ему блаженства. Я дышу так, словно у меня кислородное голодание. Ведь он пахнет ветром, переменчивым, как он сам. Он пахнет дорогим табаком. Он пахнет любовью, которой слишком много для одного человека. — Разденься, — просьба, которой я никогда не отказываю. Мы начинаем в прихожей. От сквозняка дверь отворяется шире. Он даже не оборачивается, чтобы исправить это недоразумение, не в силах оторвать от меня глаз. Шиничиро избавил меня от смущения в нашу первую ночь. Он делал меня тем, кем я хотел быть – тем, кто я есть сейчас. Прохлада посылает мурашки по моей коже. Полоска света привлекает внимание, но Шиничиро тут же переключает его на свою тень. Прижимает меня к стене, не снимая плащ, слегка влажный от весенней мороси, и жадно целует в губы. Я не могу сдержать стона. Он смысл, который заставляет меня качаться на плаву. И так от встречи до встречи. Его сухая, грубая на вид рука всегда с нежностью ласкает мой пах. Наши поцелуи голодные и влажные. Он заставляет меня течь, потому что его хриплое, прокуренное дыхание опаляет мои лёгкие, напрямую всаживает никотин. Кони гибнут, я нет. Я живу ради этого. Непослушными пальцами срываю с него брюки, одёрнув полы плаща с широким ремнём. Он прерывает поцелуй, позволяя мне сплюнуть на ладонь и взять его член. Он вздрагивает. Улыбается, как мальчишка. Безжизненные глаза вспыхивают и становятся влажными. Некоторое время мы просто несдержанно трёмся, мнём тонкую кожу друг друга до льющейся естественной смазки – именно так, как мы любим. Слышим спешные шаги. Мимо проходят соседи. Они либо притворяются, что нас нет, либо правда не замечают. Мы не знаем их лиц. Мы редко бываем здесь. А когда бываем, то видим только друг друга. Потому что он и я – так редко мы. — Войти хочу, — шепчет требовательно, но не спешит срывать плащ. Ему важно, чтобы я был полностью раздет. Он любит мой запах даже на своей одежде. Хочу повернуться к нему спиной, но он не позволяет. — Нет, детка. Ножки шире. — Так? Его заставляет улыбаться моя нетерпеливость. «Угу», — выдыхает он, вжимаясь лицом в мою влажную грудь, и на мгновение его голос звучит тонко. Член болит и пульсирует без его хватки, когда он берёт меня под колени, и закидывает ноги чуть выше своих бёдер. Прозрачные следы от пота останутся на холодной ткани, а его дребезжащий вдох при нашем столь тесном контакте срывает тормоза. Головка касается металлической пряжки ремня, и меня начинает трясти. От его довольного лица ещё больше. — Ты меня ждал? — хрипло спрашивает он, прекрасно зная ответ. Удостоверяется в этом, вынув из кармана смазку: льёт на свои пальцы, бросает тюбик на пол, проникает в меня двумя. И ухмыляется, как бог. — Такой тесный… поймать и трахать тебя. — Ты уже. Осталось только… — Трахать. Мольбы в глазах достаточно. Он входит в меня наполовину, одним размашистым, уверенным движением, срывая истошный крик, и от прожигающего чувства внутри мне становится нечем дышать. К первому проникновению нельзя привыкнуть, но я люблю это. Единственное, что хоть как-то может отвлечь от резких спазмов – звук глухого и страстного дыхания Шиничиро. У него будто астма и туберкулёз; его хрип, зажмуренные глаза и искаженные жаждой потрескавшиеся губы вводят в транс. Намеренно сжимаюсь вокруг него, зная, что будет больнее, но смотреть, как голубоватые вены вздуваются на его тонкой шее, как напрягаются жилы у перехода к плечам – мой анальгетик. Под плащом у него нет футболки. Теперь я вижу. Капля пота скользит по ключице. У меня мутнеет в глазах. Он севшим голосом просит: — Легче… легче, Такемичи, — и его ногти оставляют царапины на моих бёдрах, — Расслабь… выйду. В ответ остервенело впиваюсь пальцами в одежду, напрягаю вход, провоцирую. Он с гортанным рыком кусает меня в шею – боль растекается топливом по моим жилам, заставляет действовать – насадиться, податься вперёд, пропустить его глубже. Без него не хватает сил. Он упрям. — Не смей, — хочу на всю длину, — Прошу, продолжай. — Такемичи, — он целует меня в кадык, — Имей терпение. — Имей меня, — улыбаюсь в его ухо, — Давай же. Плоть наливается тяжестью, когда он утыкается раскалённым лбом в мой и смотрит в глаза. Вижу эту темноту и возбуждаюсь, мокро слизываю испарину над его губой кончиком языка. Он приоткрывает рот на резком вдохе, проталкивает дальше, и я хмурюсь от переизбытка ощущений, которые раз от раза всё желаннее, горячее. «Не-об-хо-ди-мый», — выдавливает он по слогам, с каждым миллиметром становясь твёрже. Он говорил, что терпеть не может презервативы, и теперь я начал понимать, почему. — Тут… так хорошо, — задыхается он, проводит пальцами по косым мышцам моего живота. Очерчивает едва заметный пресс и улыбается слишком робко для бандита, вгоняющего в меня член. Я люблю это выражение. Люблю его. — Хочу глубже… быть внутри постоянно. Он глухо рычит и конвульсивно дёргается от стона в ухо. Затыкает меня и себя, впиваясь голодно в опухшие губы, собирает слюну языком, буквально насилует мой рот. Срываюсь на мычание внутрь его горла, лопатки скользят по стене до борозд на коже с каждым новым его движением. Больно, но так хорошо. Горячая рука крепко держит меня, обхватив под рёбра, а второй Шиничиро начинает дрочить мне в такт своему ритму. Неторопливый, но всё же резкий – он вгоняет по самые яйца, и мне кажется, что я умру. — Вот так, — ударяет по перепонкам его голос, а головка снова касается места, где запускается мой личный рай, — Да, громче, милый… ещё громче. На грани рассудка барахтается осознание, что я живой; от этого всё в моём теле – от вен до костей – напрягается и звенит единым натянутым нервом. Его мокрый лоб вновь упирается в мой, в мозгах начинает грубо стучать эхо нашей эйфории. Из меня рвутся уже не стоны, а сбивчивые крики. Протяжные. Вибрирующие. Его напор их полностью контролирует. Он мокрый, – он такой мокрый, что мне хочется вылизать всё его тело. Сжимаю волосы на затылке, потому что мне это нужно – я хочу совсем близко. Языком скольжу по его щеке, собирая соль и сладость. Всасываю кожу у подбородка. — Детка… легче, — молит он, видимо, забывая, что сам безжалостно долбится в меня. И безжалостно уедет снова. Растворится, и я не смогу найти даже красный огонёк его сигареты, потеряю очертание силуэта. У Шиничиро есть жизнь, в которой мне нет места. Но в этой маленькой квартире сейчас нет никого, кроме нас. — Ещё… ещё… — давлюсь я, захлёбываясь в собственных криках, и он даёт мне всё, чего я хочу. До умопомрачения, до предсмертных вздохов. Он всегда заставляет меня кончать первым. И сегодня он сказал, что это его «жизненный принцип». — Заставь кончить или заставят тебя, а плохо или хорошо – неизвестно, — он затягивается, слабо щуря глаза. От его острого взгляда у меня внутри растекается лава. Он слышит мой вздох, улыбается и самодовольно, и понимающе. Нервно сглатывает, когда я накидываю его плащ себе на плечи. Воздух густой и влажный. Балкон – это все наши прогулки, если ему удаётся приехать среди недели. — Разве я могу – сделать тебе плохо? Наклоняюсь, ловлю ртом фильтр его сигареты, прижавшись губами к ладони. Вскидываю на него глаза. Он кусает губы, наблюдая, и поглаживает мою взмокшую чёлку. — Мне плохо, когда я тебя оставляю, — признаётся он тихо, — Ведь я никогда не могу быть уверен, что вернусь снова. По шее ползут ледяные мурашки. Я знал, что однажды он захочет порвать со мной. Но слышать это было всё равно больно. — Ты слишком молод, чтобы начать страдать, — прошептал он, выдыхая дым мне в губы. — Хочешь поставить точку? Он помолчал. Осторожно поцеловал мой висок. — Глупая деточка, — на его губах появилась ленивая улыбка, но глаза остались мёртвыми, — Тебя бросить нельзя. — Тогда в чём дело? — Ты знаешь, чем я занимаюсь. Меня в любой момент может не быть. Сигарета неумолимо тлела. Озноб прошиб, и я опустился на корточки у стены. Подпёр колени к груди, уткнулся в них подбородком. Мокрый плащ в его запахе держался на плечах восхитительно крепко, слившись с моей кожей. Подтягиваю ворот к носу, вдыхаю любимый аромат. Кажется, он курил Marlboro – пачка сплошь красное и белое – так похоже на него. — Кровь и сперма, двигатели прогресса, — его нелепая шутка отчего-то пришлась мне по душе ещё в первый месяц телесных контактов. А ведь мы могли бы жить по-другому. Свободно. Мне бы не приходилось так отчаянно пытаться схватить его призрачный, как дым, облик. — Зачем ты связал свою жизнь с этой грязью? В моём голосе была такая обреченность, что самого себя жалко стало. Слёзы выступили на глаза, но я пытался убедить себя – это всё от плаща, от переизбытка воздуха, которым он дышит. У его пота запах дождя, он сам как ветер; он то невероятное, что я не смогу сжать в руках, как бы ни старался. Я был уверен, он проигнорирует. Но он ответил так просто, будто мы могли говорить о таких вещах постоянно: — Мой брат ступил на кривую дорожку. Единственный способ вернуть его – идти рядом. Я замер. Он в первый раз заговорил о жизни, где мне не было места. — Идти рядом и умирать – разные вещи. Шиничиро ухмыльнулся в ответ. У него всегда было своё мнение в таких вопросах. — Порой, умереть – это единственный способ быть постоянно рядом. Я поёжился. Мне, как никогда прежде, не хотелось его отпускать. Но я не тот, кто сможет удержать его. Я не могу повлиять на его решения, не могу его исправить. Не могу ничего сделать со странной погодой ни между нами, ни в этом городе. — Возьми меня, – с собой, – хотел я сказать, но не посмел. Он посмотрел в мои глаза. На мгновение мне показалось, что он всё понял. Тогда не страшно было всё бросить, отречься от прошлого, быть с ним там, где я мог отдать всего себя. Не так, не по кусочкам. Но нет.        Он выбросил сигарету, приблизился ко мне вплотную. Его бёдра – мой обзор, и я мягко потёрся щекой о его тазовую косточку. Когда мы спали впервые, я не думал, что стану человеком, к которому будут возвращаться снова и снова, ограждая от проблем, личных дрязг, трудностей жизни. После немногочисленных неудач – я обещал себе не вступать в отношения серьёзнее, чем одна ночь. Ни с кем. Но он… — Такемичи, — прохрипел Шиничиро, увидев влагу на моих ресницах, и я понимал – он знает, это не от саднящей глотки, — Сейчас. Он опустился на колени и провёл губами по моей щеке. Глубоко поцеловал мой рот – методично проникая языком между губами, касаясь нёба. Меня это возбуждало так же, как наша разница в возрасте, в росте, в цвете глаз. Его «детка», его сухие горячие руки, его сутулые широкие плечи – они такая удобная опора, когда он меня… — Ах, чёрт! Я закусил кожу на его шее, почти полностью насаженный на него. Мышцы спины сократились под моими пальцами, а под коленями собралась испарина. Капля пота потекла по лодыжке. Он входил в меня так плавно и жарко, что мешанина в мозгах превращалась в густое тягучее желе, и оно таяло. Становилось легко-легко. Его член исчезал во мне, а я тонул в нём. Укутанный его плащом, его ласками, его ароматом, его несдержанной нежностью. Он болезненно ласковый. Эти прикосновения, негрубые взмахи бёдер, взгляды – нерастраченный поток любви, который он хотел давать мягко, по крупице, но против воли обрушивал весь. Он что-то пробормотал мне в плечо, влажно поцеловал за ухом, прижался к груди ближе. Шум прибоя гудел вдали, утренние звёзды смущённо перемигивались, заглянув к нам на балкон. Щелчок зажигалки, запах травки. Шиничиро, не прекращая медленно двигаться во мне, поджёг одну папиросу. Свободной рукой легко шлёпнул – поясницу обожгло. — Попрыгай на мне… давай же, детка. Пусть нам будет хорошо, ты сможешь. Он прошептал хорошо так моляще, что отказ был бы оскорблением. Я упёрся ладонями в его плечи, зажмурился от своего рваного темпа, закатил глаза оттого, что сам могу выбрать – насколько глубоко хочу его ощутить. Шиничиро упёрся спиной о резную изгородь балкона, и я очертил тазом круг на его бёдрах. Он нахмурился от удовольствия, граничащего с болью, только зубами придерживая косяк. Его руки легли на мои ягодицы. Он любил испытывать свои лёгкие во время секса. Иногда мне казалось, он хочет умереть именно так. И всё же, он был прекрасен, безумно прекрасен во всех своих проявлениях. В тусклых утренних лучах – он призрачно бледный, мягкий, почти сияющий. Его усталые глаза, взгляд которых так бережно окутывал меня, сейчас вспыхивали и топили в своём бархатном мраке. — Да… да, — моя голова закинута, слёзы выступили на глаза, и небо надо мной закружилось. Мне всегда хотелось плакать, когда он приближал меня к пику. И даже в первый раз – его это не смутило. Тогда он застыл всего на секунду, не проронив ни слова, спрашивал меня только глазами – готов ли я продолжать? Я зачем-то кивнул (это умилило его, он признался позже), едва ощутимо прикоснулся рукой к моей щеке. Провёл пальцем по виску, и кровь в нем запульсировала, вернула меня из экстаза во всепоглощающее чувство полного удовлетворения. Всё для того, чтобы я мог спокойно наблюдать, что творю с ним. Глядя на то, как он теряет себя, изливаясь на мой живот – я понял, насколько он может быть красив, когда расслаблен – и мне захотелось посвятить ему себя, лишь бы снова увидеть это выражение лица и ломающееся от дрожи тело, услышать громкое дыхание и короткие хрипы. Я понял, что могу стать для него, кем угодно, лишь бы он позволил мне почувствовать это хотя бы ещё один раз. Моя плоть елозит между нашими телами, делясь смазкой, и Шиничиро подбадривающе сжимает мои бёдра. Я прошу у него ещё. — Какая голодная у меня детка, — он хрипло рассмеялся, выдохнув морок своего наркотика мне в рот, — Конечно, сколько хочешь… просто дыши рядом. Это был первый выстрел. Он обхватил меня властно и жёстко, но каждое следующее движение было актом вечного поклонения у алтаря нежности. Даже дрочка в его хватке превращается в таинство. В свободной руке – тлеет косяк, а затянутый наслаждением взор вырывает из моей груди отчаянные стоны. А потом он целует меня, чтобы добить, поделиться дымом своего, прежде неизведанного мне, кайфа. Почему-то только сегодня он пропустил меня в свой мир, не спрашивая разрешения, не предупреждая. И за это его можно было только любить. Любовь жила между нашими ночами и рассветами. Он обнаженный спал на животе, как грешник. Я знал – хочу любить. Он ушёл, не закрывая за собой дверь, чтобы не будить меня. Любить. Его брат, стоящий с дулом у моего виска на следующий день, потому что он исчез. Я помнил – любить. — Значит, ты не в курсе, где он? Я был подготовлен к очередному череподробящему выстрелу. — Уверен… Он там, где нужно. Ему нужно. — Что ты о нём вообще знаешь? О, я знал достаточно. — Он хорошо трахается.