ID работы: 12230427

my comfort love

Слэш
PG-13
Завершён
128
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
7 страниц, 1 часть
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Поделиться:
Награды от читателей:
128 Нравится 13 Отзывы 19 В сборник Скачать

или как я любил тебя

Настройки текста
Вильгельм не знал слова «комфорт» очень долго. В основном слышал, иногда имел честь наблюдать, иногда даже мечтал, придумывая разные ситуации в голове, где он был бы обнят, выслушан и любим; но никогда не ощущал сам лично. Принцу негоже жаловаться на жизнь. Быть принцем — это не наказание, это привилегия. Ему так говорили. Что ещё? Не подавай виду, говорили они. Держи спину ровно, а голову прямо, говорили они. Не смей жаловаться на свою жизнь. Твоя жизнь идеальна. Сказали они. Но они не сказали, как чувствовать себя в этой «идеальной жизни» комфортно. Семья? Сомнительно. Королевская семья — это не семья. Это люди, связанные одними традициями, обязанностями и принципами. Эрик пытался быть Вильгельму семьёй (и был — насколько это в их условиях было возможно), но его уводили от брата слишком часто, Вильгельм с ним почти не виделся из-за статуса — кронпринц как-никак. Так что из семейных посиделок были строгие приёмы и утомительные мероприятия. А ведь до какого-то момента Вильгельм действительно думал, что по-другому быть не может. Но это оказалось не так. Сначала он это видел, потом — прожил сам. Всё благодаря Симону. — Ты же понимаешь, что самым главным человеком в твоей жизни должен быть ты сам? К чёрту остальных. Ты сам — вот, о ком ты должен заботиться больше всего. — А если мне хочется заботиться только о тебе? Симон растянулся в улыбке, покачав головой. — Научиться ставить себя в приоритет (в разумных пределах) необходимо. Думаю, нам обоим нужно этому научиться. Ведь ему тоже хотелось заботиться только о Вилле. Что второго смущало. Очень. Совершенно выбивало из колеи — не меньше. Вильгельму было странно, что между тем, что надо, и тем, что хочется, Симон всегда выбирал его. Выбирал Вильгельма — и считал это самым правильным из того, что только возможно. Вильгельм не понимал, почему Симон выбирал утренние пробежки с ним вместо сладкого сна в родной постели, изматывающие тренировки по гребле вместо расслабленного залипания в компьютерный экран, тихую прогулку по городу вдвоём — вместо шумного матча по школьному футболу. Школьному футболу школьной футбольной команды, школой которой была прошлая школа Симона. Он нынешнее выбирал вместо прошлого. Он новое предпочёл привычному. Казалось, что всё, что бы не делал Симон, было для него и только для него. Для Вильгельма. Так почему же казалось? Так и было на самом деле. И для Вилле это было слишком необычно: чтобы кто-то делал что-то для него… именно для него. Не для его благополучия, ни для его статуса, ни для его образования, воспитания, опыта, выдержки, а для него. Для его комфорта. Если честно, он не знал, как на это реагировать. Никогда прежде не приходилось и заботиться о ком-то, любить кого-то так же сильно… Вильгельм понимал, что Симон — единственная и самая настоящая любовь в его жизни — довольно короткой жизни, но жизни ведь. Чувство было настолько сильное, что сносило с ног. И тем не менее забота — что может сделать он, чтобы Симон почувствовал себя настолько же счастливым, каким был сам Вилле? Из объятий, поцелуев и свиданий Вильгельм выбрал вступить в школьный хор. Из всех решений это было самым необдуманным — идея буквально лишь проскользнула у него в мыслях, как он тут же бросился к местному учителю музыки, с которым пересекался лишь несколько раз: раньше не было необходимости. А тут появилась. Хотя, конечно, здесь скорее спонтанное желание, а не необходимость, — желание быть вместе с Симоном чаще. Всё-таки три раза в неделю по часу не видеться — это катастрофа. Для них — да. Для него — в первую очередь. — Ты уверен? — было первое, что спросил Симон, когда Вильгельм ему рассказал о своей затее. К тому моменту он уже обо всём договорился с преподавателем, так что, по сути, уже числился в рядах школьного хора Хилерска. Симон смотрел на это с подозрением. Конечно, Вильгельм был уверен. Кажется, он заведомо был решителен во всех вопросах, касающихся Симона — его любимого, очаровательного, милого Симона. Только вот решителен поспешно или достаточно — кто знает. — Ты против? — впервые он подумал о том, не сильно ли спешит… — Вилле, — тот взял его лице в ладони, мягко поведя большим пальцем по щеке, — конечно, я не против, я только за, — он ободряюще улыбнулся. — И я рад, что буду теперь видеть тебя и на репетициях. Ему пришлось встать почти на носочки, чтобы дотянуться до Вильгельма — тот за год немного вырос, хотя в общем разница в росте была не так уж и велика. К тем десяти сантиметрам, которые выросли в пятнадцать, Симон никак не мог привыкнуть: когда они познакомились, то были почти одного роста, он был уверен! А тут чтобы поцеловать, надо задирать голову. Нет, он не жаловался. Какая ему разница, как целовать своего принца? Кстати, принцем он назвал Вилле только у себя в голове и то редко: он знал, что упоминание статусов вводит Вильгельма в неудобное положение, хотя Симон в такие моменты даже не задумывался о происхождении своего парня, ему просто хотелось называть его какими-нибудь милыми словечками. Принц — ну красиво же! Да, настолько в романтику ушёл — он сам в шоке. — Я хочу больше проводить времени с тобой, — проронил Вильгельм меж поцелуев, после уткнувшись носом в плечо Симона. Его любимое фиолетовое худи пахло домом, настоящим домом. — Знаю, что мы и так всегда вместе, но… я так сильно тебя люблю. И никакие слова не нужны были, чтобы Вильгельм понимал: Симон любил его не меньше. Наверное, поэтому действительно всегда был рядом. Перед входом в репетиционный зал — в том числе. Симон жалел, что не мог взять Вилле за руку, обнять и пообещать, что он со всем справится, что новое дело — это не страшно, это наоборот очень хорошо, что ему обязательно понравится, но их уговор скрывать отношения… Они не могли делать то, что делали все парочки в школе. Единственное, что оставалось, это коротко кивнуть и одними губами прошептать: «Всё будет хорошо». И правда поверилось, что всё будет хорошо. Тот опыт Вильгельм до сих пор вспоминает с трудом. Зато он открыл тот факт, что на хоре твоё музыкальное образование никому не сдалось — прямо совсем по барабану, особенно всем параллельно на то, что по типу барабаны делятся на большие, малые, том-томы и литавры. Правда, этого никто не знал. Элементарно выдавался текст песен, а после преподавательница напевала то, что нужно было повторить — совсем ничего сложного даже для того, кто не может отличить скрипичный ключ от басового. Иметь голос — не знать нот. С Вильгельмом всё было наоборот. Уметь играть на фортепиано и иметь при себе отличный аттестат музыкального отделения — одна из обязанностей, которую навязывали с детства в королевской семье под предлогом «так принято», но вот чего не было, того не было; а вот пел всё-таки Вильгельм так себе, несмотря на все старания. Вот и нашлась проблема. Всем правда на это было всё равно, ибо из поющих в коллективе были только Симон и ещё полтора студента, но Вильгельм-то знал, что делает что-то не так, в отличие от остальных. Он имел способность слышать, но не подстроить свой голос под нотный стан. Из-за этого улыбка стала натянутой. На вторую репетицию было идти сложнее, хоть Вилле и сказал Симону, что ему всё понравилось. Ему правда понравилось. Он увидел коллектив, объединённый одной идеей, даже страстью. Все были так милы и дружелюбны, преподавательница была терпелива и улыбчива, а песни не были сильно сложными и вводящими в тупик — по крайней мере под профессиональным руководством это не вызывало трудностей. Всё правда было хорошо. Рядом с ним был счастливый Симон, который без музыки жить не мог. Всё правда было хорошо. Правда же? — Вилле, ты идёшь? В третий раз идти было ещё сложнее. Необъяснимое чувство себя не на своём месте съедало изнутри и выбивало из колеи. Напрочь. Никто это не заметил: Вильгельм умел безукоризненно терпеть и улыбаться, без этого он не был бы принцем Швеции. Вильгельм был в этом уверен. Никто не заметил. Никто, кроме Симона, разумеется: тот знал его слишком хорошо. — Да, сейчас… — Вилле? — М? — он обернулся, положив обратно на свой стол у кровати снежный шар с лягушкой. — Может, никуда не пойдём? Вопрос повис в воздухе. Секунда. Две. Пять. Пустая тишина. От резкости и неожиданности вопроса ступор и непонимание. Вильгельм всё сомневался: он точно правильно расслышал? — Сегодня? Не пойдём? Симон неосознанно хихикнул, увидев настолько широко раскрытые глаза и удивлённое лицо Вильгельма — он был так очарователен! Шаг — он закрыл дверь в комнату. Ещё три — вот он уже стоял у своего парня и аккуратно, будто боясь любого резкого движения, вытащил папку с текстом песен из рук, положив её рядом с тем снежным шаром, что подарил Вильгельму Эрик — его старший брат. — Сейчас есть дело поважнее. И, как мне кажется, если мы не разберёмся сейчас, то не разберёмся никогда, — Симон говорил спокойно и размеренно, его голос всё так же ласкал слух, призывая не только расслабиться, но и прислушаться. Вильгельм любил слушать голос Симона — ему казалось, что это именно то, что он был голов слушать до конца своей жизни. — Но у нас занятие и… что ты хочешь разобрать? Вильгельм напрягся, не зная, где спрятать свой взгляд. Твёрдость слов и позиции Симона заставляла чувствовать себя кроликом перед удавом, но одновременно и страха так такового не было: Симон никогда в жизни не сделал бы ему ничего плохого. Он хочет как лучше. Всегда. — Ты можешь сказать сам, и мы не потратим на это много времени, — он легко обвил руками шею Вилле, не давая тому и шанс сбежать или даже просто отвернуться. — А могу начать я, если ты не хочешь говорить сам. Вильгельма прошибло. Ему казалось, что Симон видел его насквозь. Что бы он ни сказал, что бы ни сделал, как бы не вздохнул, Симон угадал бы по этому всё, абсолютно всё что угодно, он бы прочитал его как заученную скороговорку, ни разу не сделав ошибку там, где все остальные спотыкались снова и снова. Недолгое молчание стало ответом. Говорить всё же начал Симон. — Я не понимаю, зачем ты ходишь со мной на хор, если чувствуешь себя там не в своей тарелке, — он огорчённо опустил голову, пытаясь не давить и говорить негромко. — Тебе же не обязательно туда ходить. Да, там я, и да, я очень люблю хор, но это не будет плохо, обидно и странно, если ты уйдёшь, понимаешь? Ты попробовал — тебе не понравилось. Так зачем мучать себя? Я же вижу, Вилле, я тебя вижу. Симон понимал, о чём говорил. Он знал, что время слишком ценно, чтобы тратить его не на своё: не своего человека, не своё место, не своё дело, — потому что это может перетечь в что похуже. Например, не в свою жизнь. Симону было важно, чтобы и Вильгельм это понимал тоже. Симону было важно, чтобы у Вильгельма была своя жизнь. — Нет, я хочу… — Нет, ты не хочешь, — перебил он, не став и слушать то, в чём сам Вильгельм не был уверен. Минута за минутой. Молчание. Слышно только дыхание этих двоих, но и то старалось не выделяться. Симону не нравилась эта тишина, в ней слишком легко было утонуть. Им нельзя было тонуть. Никому нельзя. — Вилле… — Нет, не хочу, — едва слышно согласился Вильгельм, сдавшись. Он старался не смотреть на Симона, который всё ещё его держал. Повернув голову, он прикрыл глаза, тяжело вздохнув: — Я… Понимаешь, ты такой, — он долго хватал ртом воздух, будучи неспособным подобрать нужное слово или нужные слова, — ты такой невероятный! Ты всё делаешь для меня и я не знаю, как тебе отплатить хотя бы чем-то похожим. И я подумал, что, может, единственное, что я могу, это быть рядом так часто, как это только возможно. Так что… хор… не знаю, ведь было бы так хорошо, если бы мы ходили вместе на хор, так же как ходим на греблю, разве нет? Всё было сказано скомканно, на одном дыхании; Вильгельм опустил вместе с головой и руки, упав тем самым в объятия Симона. Тот слегка растерялся, но быстро собрал себя в руки и тепло прижал к себе парня — своего парня — едва заметно улыбнувшись. — Какой ты у меня всё-таки глупенький… Этого Вилле не понял, но спорить не собирался. — Единственное, что мне нужно, это чтобы тебе было хорошо, — он поднял его голову, заставив поймать его взгляд, — и чтобы ты не забивал себе голову всякой всячиной, — добрая, совсем невинная усмешка. — Пожалуйста, не забывай про себя, хорошо? Вилле всё ещё не мог понять, что говорил Симон. Не забывать про себя. Как это — не забывать про себя? А забывать про себя? А забывать себя? Он беззвучно простонал, утекая на пол. Он поджал ноги, опрокинув голову на основание кровати. Симон сел рядом с ним. Голова Вильгельма тут же уткнулась ему в плечо, но ничего сказано так и не было. Симон ждал. Тихо ожидал каких-либо действий со стороны парня, прекрасно зная, что тому сложно отвечать на чувства напрямую, особенно словами, особенно вслух. Если честно, Симону тоже это давалось очень нелегко, но он знал, как это важно — говорить. Показывать. Обсуждать. Ещё немного. Ещё пару секунд ему надо дать. Вот он тяжело поворачивает голову, вот он нехотя открывает глаза, безнадёжно смотря в стену. Симон всё наблюдал. Поворот головы — Вильгельм чуть приподнимается, чтобы поймать контакт глаз: — Симон… — и все слова испарились из головы, оставив его ни с чем. Улыбка оказалась непроизвольной: он не мог смотреть на него и не улыбаться. — Ты слишком идеальный, — это было всё, что нашёл у себя в запутавшихся мыслях Вильгельм. Он неосознанно засмеялся, едва слышно захихикал, а потом уже улыбался широко и без стеснения. — Симон, ты точно существуешь? Дай проверю. Он сложно думал между тем, тыкнуть его в щёку или поцеловать в губы, а в итоге выбрал бупнуть нос указательным пальцем, сопровождая это своим собственным смехом. Симон никак не ожидал именно таких действий, отчего выглядел ещё милее. Смирившись с тем, что иногда Вильгельму пять лет, он пожал плечами, улыбку никак не сдерживая: — Тебе это кажется. С тобой я правда становлюсь намного мягче и даже, — вытаскивать из себя столь откровенные слова было очень тяжко, — уязвимей, но мне нравится, как я прорабатываю себя, чтобы быть лучше. — Он поправил чёлку Вилле, на секунду залюбовавшись его волосами, лицом, глазами. — Быть с собой в хороших отношениях. Быть собой… И мне правда сейчас лучше, чем когда либо, даже, наверное, слишком хорошо — так хорошо, как я и не думал, что вообще возможно. А ведь стоило тебе только появиться в моей жизни. Они оба знали, что это была иная форма фразы «я тебя люблю». Вильгельм улыбнулся и, не сдержавшись, поцеловал Симона. «Я тебя тоже люблю». Чувства переполняли каждый раз — это он и хотел выразить через прикосновение губ. Чувства. Эмоции. Сильные чувства и сильные эмоции. Неудержимая буря, за которой скрывалось безмятежное море, полное размеренного движения и удивительно воодушевляющего спокойствия. Пару секунд — и они тихо улыбаются, глядя друг на друга, не отстраняясь, а оставляя меж лицами каких-то жалких шесть сантиметров. Случайный взгляд на часы. Мгновенное понимание и невозможно широко раскрытые глаза. — Чёрт, репетиция! Время! Симон, нам надо торопиться! — тут же подскочил Вильгельм, пытаясь подняться и потащить за собой Симона, но тот вцепился в него, не давая двинуться с места. — Ты чего? Удивлённый тон быстро сменился на смех, когда Симон повалил его на кровать, ловко блокируя все атаки и попытки сбежать. Долгий, настойчивый смирительный поцелуй. Улыбка от уха до уха. — Мы никуда не пойдём — мне казалось, мы это уже выяснили, нет? — Но ты… — Я останусь с тобой. Вильгельм растерялся, глазами метаясь из стороны в сторону. Он не понимал: что это значит? Останется? Почему? Как? Для чего? Из-за него? Пока он думал, какой из вопросов задать, Симон непринуждённо устроился рядом с ним, удобно устроив свою голову на подушке. Он даже не заметил, как пальцы их рук переплелись. Вильгельм буравил взглядом потолок. — Они без меня справятся, — сказал Симон, решив, что это должно немного успокоить его парня. Тот сначала почитал правильным ничего не отвечать, а позже, всё-таки взвесив все «за» и «против» с сомнением прикусил нижнюю губу, неловко протянув: — Вообще-то не справятся… Закатив глаза, Симон неохотно исправился: — Ладно, я без тебя не справлюсь. Без тебя с улыбкой на лице, которую я так сильно люблю. А говорил, что не романтик. Так, получается, Симон просто не знал сентиментальную часть себя до Вильгельма. А Вильгельм не знал гомосексуальную часть себя. Помогли друг другу, получается. Совсем не ожидая того от себя, Симон повернулся к рядом лежащему Вильгельму и, дождавшись, когда тот обратит на него внимание, произнёс: — Я тебя люблю, ты же знаешь? Удивлённый взгляд. Влюблённая улыбка. Неудачно сдерживаемая улыбка. Счастливый взгляд. Шутливый ответ: — Наверняка говорил. — Точно говорил. Не так уж часто, правда? — Да. Всего-то миллион раз каждую неделю с понедельника по воскресенье, без выходных и даже перерывов на обед. — Какая наглая ложь, — и вновь он закатил глаза. — Иногда не получается лишний раз об этом тебе напомнить, когда Август забирает тебя к себе на обед. — И сразу же возвращает, замечая твой испепеляющий взгляд! — уточнил Вилле. — Он, конечно, бывает навязчивым и просто невыносимым, но чувство самосохранения у него всё же есть. — А что я могу поделать, если вижу, как тебе в компании третьекурсников некомфортно? — И ты знаешь, с кем мне комфортно всегда. Симон притих, немного засмущавшись. Признаться честно, смущался он довольно-таки часто, но по нему это было почти что не заметить: он не краснел, не багровел и не розовел, а лишь взгляд прятал да губы кусал, чтобы совсем в нищенской улыбке не расплыться, как самая последняя лужа в столице. — И с кем же? — С тобой, Симон.
Отношение автора к критике
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.