(не) забудь

Мысли текли медленно и поверхностно, как плывет по стоячей воде опавший лист. Что-то особенное являло собой предрассветное время: не стремительный набег тьмы в вечернее время, а какая-то обреченная добровольная сдача позиций ночи перед очевидной победой дня. Нерушимый порядок, установленный Создателем. И этот особенный час Чжун Ли любил неторопливо проводить за чайной церемонией с лучшими сортами листьев из деревни Цяоин. Ни с чем несравнимое удовольствие для настоящего ценителя прекрасного. Все время мира сосредоточилось на краешке фарфоровой пиалы, касающейся губ древнейшего Архонта, чтобы быть испитым и поглощенным самой вечностью. В этой медлительности даже торопливый стук в дверь казался чем-то нереальным, чем-то противоестественным ходу времени и заведенным в нем порядкам. Шествуя через коридор, заставленный шедеврами истинных мастеров своего дела, Чжун Ли ощущал полет души над миром грез, ведь кто иной, если не любовь его, стоит за дверью в столь ранний час. Но за порогом в занимающемся лучами солнца рассвете стоял вовсе не его любимый, а Надежда, охранница банка северного королевства. В ее руках — сложенная пополам записка, а на лице — маска, скрывающая все эмоции. Богу достаточно поджатых губ и побелевших пальцев, сжимавших послание сильнее необходимого, чтобы в сердце поселить тревогу. Клочок бумаги, оторванный от нижней части листа, оказался у него, и Чжун Ли запоздало вспомнил об угольно-черных руках и рунических символах, которые забыл убрать за плотной тканью перчаток. Его нечеловеческие черты совсем не смутили девушку, ведь та только и делала, что буравила полки позади архонта — подарки его дорогого Аякса. — Думаю, он хотел бы, чтобы вы знали, — прошептала она и умчалась ветряным потоком, внезапно налетевшим и так же молниеносно стихшим. Он не мог позволить этому происшествию нарушить гармонию всего дня, поэтому вернулся за столик, где кропотливо собрал осколки умиротворения и начал все заново. Пиала легла между изящными пальцами, и цветочный аромат обуздал тот всполох эмоций, возникший в душе. Записка оказалась на столе и, движимая рукой потусторонних сил, развернулась, открываясь взору бога. Чай стал невыносимо горьким, но потрясение от испорченной заварки меркло на фоне поспешно написанных слов. Солнечный свет пролился через окно на опустившиеся плечи Чжун Ли, словно пытаясь утешить теплом объятий, которых ему больше не почувствовать. «Чайлд Тарталья погиб в битве против Мураты». Пиала из тончайшего фарфора с изображением парящего в облаках дракона треснула, а вместе с ней надломился и сам Чжун Ли. Время, только начинающее обретать человеческий ход, вновь потеряло осмысленные очертания. И когда вдруг часы пробили девять, бог оставил в покое записку. — У меня есть обязанности, — напомнил он себе. Те семь слов и так навечно выжглись в его памяти. Сборы затянулись, а путь до работы стал таким же далеким и витиеватым, как дорога до Заоблачного предела. В неторопливости своей он столкнулся с Ху Тао в дверях бюро, когда она собиралась уходить на обед. Впрочем, хозяйка не стала ругать нерадивого сотрудника, только лишь нахмурила брови, когда консультант вдруг отказался от совместного похода в ресторан. Чжун Ли же продолжил дело со вчерашнего дня, заполняя бесконечные формы, так желанные налоговой службе. — Научи меня письменности Ли Юэ. Чайлд подсаживается так близко, что Чжун Ли может почувствовать запах океана, блуждающий в его волосах, и увидеть крохотные морщинки у глаз при улыбке. Чжун Ли обвивает талию молодого человека, ведет правую руку, взяв над ней полный контроль. Он вкладывает между мозолистыми пальцами кисть и плавно направляет ее по листу, вырисовывая иероглифы. Тарталья не перестает улыбаться, в глазах вспыхивает веселье, когда в начертанных символах он узнает знакомую фразу, часто повторяемую Архонтом. — Ну как, у меня хорошо получается? — Его глаза цвета океанских глубин завораживают до остановки дыхания, заманивают в сети, вероломно расставленные для самой крупной и ценной добычи. И бог с радостью попадается в эту сладостную ловушку каждый раз. — Для первого раза неплохо, — с наигранной беспристрастностью заключает Чжун Ли, на что Чайлд так же несерьезно возмущается. — Если меня поцелуешь, то я буду стараться еще больше! Чжун Ли ухмыляется: что-то остается неизменным. Он притягивает к себе Тарталью за талию и дарит легкий поцелуй в губы, который сразу же перерастает в нечто большее. Боковым зрением бог замечает, как на кончике кисти скапливаются чернила, и, не отрываясь от Аякса, ведет его руку дальше, чтобы положить кисть на чернильный камень. — Такими темпами ты ничему не научишься, — упрекает Чжун Ли, и губы под ним расплываются в солнечной улыбке. — И пусть. Капля чернил упала на лист и расцвела бутоном черной хризантемы. Теперь он не контролировал ничего.

***

Он не оставил после себя ничего, кроме множества подарков и пронзающих весь город воспоминаний. Идти по улицам Ли Юэ оказалось подобно пытке, где каждая вывеска, каждый столик на террасе вызывал в памяти их совместные деловые ужины, а потом и дружеские обеды, и даже завтраки двух влюбленных. Тут и там всплывали обрывки их разговоров, которые Чжун Ли мог процитировать дословно, разве что не имея возможности повторить этот восхитительный переливчатый смех, полушутливый тон, игривые поддразнивания и многое другое, обретающее смысл только тогда, когда произносилось Чайлдом Тартальей. — Почему бы нам не отведать суп с осьминогом? Я могу заказать столик в Глазурном Павильоне. Или снова сходим в Ван Минь? Чайлд устало потягивается, зевая, а кресло мягко скрипит под ним. Он мог бы и сам приготовить свое фирменное блюдо, если бы на работе не случился аврал. С открытием новых отделений у него прибавилось работы, так что теперь ему приходилось целыми днями разгребать бумажки. «Какая скука», — отчетливо читается на его лице, и бог старательно сдерживает поддразнивающую ухмылку. Чжун Ли не знает усталости от девятичасового рабочего дня, поэтому стоит посреди кабинета Тартальи как чертов истукан. Мысли Аякса упархивают от обеда и стопки документов, влекомые чем-то абсурдным и пошлым: кончики ушей розовеют, а хищный взгляд скользит по груди Архонта. Позже, снедаемый любопытством, Чжун Ли спросит, о чем же таком думал предвестник. И тот с прямолинейной честностью выдаст, что представлял его в тех откровенных одеждах со статуй Моракса, раскиданных по всему Ли Юэ. И Архонт тут же вспомнит, в какой из миллионов сундуков он положил этот наряд. — У меня сложились некоторые не самые приятные отношения со всем склизким в прошлом, поэтому вынужден отказать. Бог выглядит удрученно, едва сохраняя лицо. И Чайлд, конечно же, не может упустить такую великолепную возможность. — Хо-о-о, что же ты тогда остался так доволен той слаймовой смазкой от Ин Эр? — Аякс! Щеки Чжун Ли вспыхивают, а глаза метают молнии. Впрочем, это только больше подзадоривает предвестника. Он сверкает зубами. — Может быть, нам следует попросить в следующий раз сделать ее полностью съедобной? Сколько возможностей! Он взрывается смехом, и Чжун Ли не может долго злиться. Любовь к этому человеку наполняет его жизнь смыслом. Вскоре после этого ему презентуют «Экстремальную рыбалку», после которой натянутые отношения с морскими обитателями завершились победой Тартальи. Ужасающий облик блюда захватывает все мысли Чжун Ли, ведь никогда прежде он не видел чего-то столь интригующего. Тяжесть продуктовой сумки не ощущается для того, кто привык крошить камни руками, но ее значимость для него приобретала неподъемный вес. По отдельности продукты — ничто, однако вместе — сакральный смысл. Впереди весь вечер и вся ночь для того, чтобы воплотить хоть частичку особого блюда Чайлда. — Зачем тебе столько посуды? — Каждая вещь, находящаяся у меня в распоряжении, имеет свои особые черты, возносящие ее над другими. Эти вещи создавали не для повседневного пользования, а для тех, кто умеет ценить искусство. Вокруг — то, что вчерашний Чжун Ли назвал бы хаосом (и непременно покинул бы помещение): тарелки, супницы, бульонницы, салатницы и даже пиалы растеряли свою красоту под толщей мутной красной жидкости, скрывающей изящные росписи прошлых столетий, чтобы освободить его единственную кастрюлю для новой попытки. Недостаточно соли. Недостаточно перца. Слишком бледный бульон. Не тот вкус. Не тот вид. Все не то. Чжун Ли отбросил кастрюлю в сторону. Из берегов на пол вылилось кроваво-красное море. Монстр из краба и щупалец шлепнулся, издав предсмертный стон. Чжун Ли стало дурно. Спокойные воды пришли в движение и стремительным потоком толкнули его прочь из дома. Пустынные торговые улочки молча наблюдали за мечущимся взглядом Архонта, спустя тысячелетия вновь потерявшего самообладание. — Господин Чжун Ли, у вас все хорошо? Обеспокоенный тон вырвал его из липкого оцепенения. Он оглянулся, обнаружив себя у Ван Минь за десятки ли от дома. Взгляд Сян Лин, всегда такой искрящийся человеческой наивностью и жизнелюбием, приобрел теперь какую-то странную черту, которой Чжун Ли долго не мог найти название. Людям свойственно пугаться потустороннего — Сян Лин смотрела на него так, будто столкнулась с привидением. На грани обострения всех чувств. — Я просто задумался, — использовал он свою классическую отговорку. Чаще всего ему не приходилось лгать в такой момент, но теперь ни одной мысли не образовывалось в его голове. Она была пуста, как бескрайняя степь без глазурных лилий, как дыра, расползающаяся в его сердце. — Не хотите перекусить? Вид у вас бледный. — Я… наверное… Хотел ли он есть сейчас? Хотел ли он есть в принципе? Еда для него всегда была лишь средством наслаждения, как хороший рассказ или постановка в театре. Он боялся, что еда станет пресной и безжизненной только потому, что не сможет в таком состоянии насладиться вкусом. — Сейчас принесу! Перед ним стоял ряд пустых столов, чуть выше сияла полная луна, а россыпь звезд указывала морякам направление. Чжун Ли развернулся спиной и взглянул на созвездие небесного кита. Оно больше не сияло так ярко, затмевая остальных, напротив, терялось в свете соседей. Чжун Ли отвел взгляд. Сел. Уставился в деревянный стол и не шевелился, пока перед ним не поставили самое нелицеприятное на вид блюдо. Огонек надежды блеснул, но так же быстро обратился в блеклый янтарь, когда наткнулся на понимающий взгляд Сян Лин. — Сегодня Ван Минь работает до последнего клиента, так что можете не торопиться. Счет времени легко потерять, когда ты обречен на вечную жизнь. Он должен извиниться перед девушкой за то, что заставил работать ее так поздно, и поскорее разделаться с едой, чтобы она вернулась к семье поскорее. Вместо палочек лежала ложка — это стало немаловажной частью особого блюда Тартальи. Особенное даже в том, чем его есть… Он зачерпнул бульон. Такой же насыщенный цвет и вкус, как он помнил. — Ну как оно? Сейчас Аякс напоминает пса, который не может усидеть на месте в ожидании похвалы. Чжун Ли закрывает глаза в надежде, что это поможет ему не испытать рвотный рефлекс, когда это мерзкое щупальце окажется во рту. Однако его захватывает удивительное сплетение продуктов и специй, уносящее бога в удивительный круговорот вкусовых ощущений. — М-м-м, у мяса краба мягкая текстура, а с острым томатным бульоном оно создает интригующее сочетание. Но и осьминог с хрустящим редисом довольно необычно гармонирует. Это вкусно. Спасибо, что позволил насладиться твоей готовкой. Уши Чайлда розовеют, а сам он пытается скрыть глаза за челкой. Мгновение смущения проходит, сменяясь бахвальством. — Я найду способ, чтобы ты смог попробовать все блюда Снежной, которые я умею готовить! С чего бы начать? Сырники на завтрак или запеканка? Может, яблочный пирог? Аякс бубнит названия блюд, пока Чжун Ли наслаждается этим приятным открытием. Он притягивает его к себе и целует в губы, останавливая поток слов. — Фу, твой поцелуй на вкус как суп, — возмущается Чайлд, вытирая рот рукой, и пытается высвободиться из объятий, на что бог только сильнее прижимает его к себе. — Это самый вкусный суп, который я пробовал. — Правда? — Хм, дай-ка подумать. Разве что Сян Лин приготовит его лучше. — Ха?! Вот увидишь, у нее не получится переплюнуть меня. Что-то капнуло ему на щеку и скатилось вниз, упав прямо в суп. Он дотронулся до лица, перчатки намокли от влаги. Ресницы слиплись от этой странной жидкости, а сам Чжун Ли запоздало осознал, что плакал. Когда-то давно он был уверен, что только люди способны на это, но однажды застал в слезах Гуй Чжун после того, как вернулся из затяжной битвы. Их ушло несколько тысяч, а вернулось пара сотен через месяцы без единой весточки. Моракс никогда не проливал слезы: ни при захоронении солдат, Якс или Адептов, ни даже когда Гуй Чжун обращалась пылью в его руках. Непозволительная роскошь на войне. По лицу Чжун Ли безостановочно текли слезы. Он продолжал есть, благодарный тому, что ему удалось еще раз вкусить это блюдо в том первозданном виде и вкусе. С каждой ложкой супа застывшие от горя внутренности оттаивали, сердце наполнялось теплотой, а острая боль, которую он не осознавал до этого момента, притуплялась, позволяя ему ощутить глубину потери, увидеть величину горя. И смерть Аякса задевала что-то внутри него куда сильнее, чем на первый взгляд казалось. Не просто очередной смертный в его непомерно долгой жизни. Не просто очередная любовь. Не просто смерть. А то, что стало последней каплей в череде потерь.

***

Некогда идеально ровные локоны спутались и стали пристанищем для мелкого сора, поднятого очередным порывом ветра. Несмотря ни на что Чжун Ли продолжал свой путь в место очередного воспоминания в надежде, что оно принесет крупицы утешения. Возвращаться в то место, именуемое домом, теперь не имело смысла из-за потери второго хозяина. Прежде тишина имела для него особый смысл: в ней рождались философские рассуждения, строились планы на день церемонии сошествия, изучались труды человечества и предавались ностальгии. С появлением в его жизни одиннадцатого предвестника мало что поменялось в божественной повседневности, за одним лишь исключением — тишина стала верной спутницей отсутствия Аякса. Теперь же Чжун Ли боялся оставаться с ней наедине, где каждая вещь принадлежала и ему тоже. Конечно, она преследовала его и сейчас, когда путь пролегал через долину Гуйли в сторону отмели Яогуан. Однако здесь он не был один: под ногами шуршала трава, его ботинки и нижняя часть брюк намокали от росы; ей вторил шелест листвы; чем ближе бог подходил к назначенной точке, тем громче грохотал морской прибой. Стояла полная луна. Неугомонные птицы даже ночью пели свои серенады, понимаемые лишь ими. Со стороны Мондштадта доносились завывания волков. Время для Чжун Ли остановилось, но жизнь не собиралась подстраиваться под кого-то. Как и всегда, она продолжалась. На ботинки налип песок, испачкались брюки. Бог не замечал ничего, кроме сверкнувшей вдали лунным светом ракушки, ради которой почти сорвался на бег, позабыв о всяких манерах. Он взял ее в руки, как самое что ни на есть сокровище. С бережностью археолога он стряхнул с голубой раковины песчинки и налипшие водоросли, отнес к морю и промыл внутри, совсем не заметив за собой ускорившееся сердцебиение и липкий холодный пот, выступивший на спине. После омовения Чжун Ли вытащил из кармана шелковый платок и замер. Перед ним стоял Аякс. Его ноги не тонули в песке, а ветер не колыхал рыжую копну волос, но, конечно, в первую очередь в глаза бросалось вовсе не это, а его блеклая полупрозрачность. Чжун Ли не сдержал горестный вздох. — Не вздыхай так тяжко, а то у меня мурашки по коже бегут. Чайлд обхватывает себя руками и содрогается с комичным «б-р-р». Архонт забывает причину своих печалей за тихим смешком, прикрытым узорчатым веером. — Хорошо, любовь моя, больше не буду. Аякс перед ним продолжал хранить гробовое молчание. Ракушка упала в карман вместе с платком. Мокрое пятно растеклось по пальто. Желание прикоснуться победило все разумное, и рука потянулась к предвестнику, чтобы, разумеется, пройти дух насквозь. Безжизненный взгляд прошелся по месту контакта и встретился с янтарным. Бог с сожалением отпрял. — Аякс, почему ты здесь? — Его блеклый голос резанул слух — как жалко он сейчас звучал даже для себя. И это Моракс? Верховный Адепт? Властелин Камня? — Потому что поблизости находятся артерии земли. Ты же знаешь. Чжун Ли прикрыл глаза. Конечно он знал. Как и то, что своим существованием Аякс нарушал порядок мироустройства. Следующие слова дались ему с болью: — Важно не то, как ты смог оказаться здесь, а то, что твой дух не упокоен. — Я хотел тебя увидеть. И думал, ты тоже. Его голос, холодный, словно февральская пурга Снежной, под конец наполнился такой горечью, что у Чжун Ли сперло дыхание. Он поспешил загладить свою вину: — Я бы отдал все земные сокровища, которыми обладал все эти тысячелетия, за один лишь шанс увидеться с тобой, но мои эгоистичные желания не должны стать камнем преткновения на твоем пути. Чем дольше дух твой пребывает в этой форме, тем страшнее последствия для разума. Чайлд опустил взгляд себе под ноги, и волосы скрыли его лицо. Чжун Ли затаил дыхание, надеясь, что предвестник прислушается к его словам. — Я не готов прощаться, — прозвучал приговор, и лицо бога сморщилось от сожаления. Если уж Тарталья что-то решил, то проще каменный лес Гуюнь сравнять с землей, чем поменять его мнение. Чжун Ли выдохнул, открыл рот, но не успел высказать очевидный результат его решения. От сдавленного голоса Аякса и без того зыбкая как песок устойчивость пошатнулась. Архонту пришлось собрать все силы, чтобы продолжить стоять, как ни в чем не бывало: — Позволь мне задержаться еще немного. Волны бились о скалы, тянулись к богу, желая вылизать грязные мыски ботинок, страдали, утягиваемые законами природы обратно в море, но снова и снова пытались исполнить недостижимую мечту. Чжун Ли обратил свой величественный, но подернутый печалью бессмертия взор на раскинувшуюся водную гладь. Мазки рассвета легли яркими тонами на линию горизонта, солнце ревниво стирало созвездие за созвездием с небосклона, чтобы оставить и в небе, и в море любимого цвета лазурь. В груди возникло давление, словно положили камень на дно желудка. Что-то ему подсказывало, что оно никуда так просто не денется, а, возможно, даже продолжит изо дня в день разрастаться, пока не останется ничего кроме него. Как Адепт, поклявшийся защищать Ли Юэ от всякого зла, он не мог позволить себе оставить призрак Тартальи бродить по этому месту, пока карма павших богов или культивируемые внутри обиды не сотрут его я, обратив того в злобного духа. Но как Чжун Ли… — Будь по-твоему. Однако я вынужден соблюдать контракт с директором, поэтому смогу посещать тебя только после работы. Тебя это устроит? То, что осталось от его милого прекрасного Аякса, кивнуло. Вода хлынула дальше вверх по песку и омыла ботинки бога, утянув его глубже в мягкий мокрый песок. Тяжелый вздох наполнил легкие морским воздухом, остался соленым поцелуем на губах и разбитыми в прах надеждами. Глаза жгло. И это было его новой реальностью.