Большие светлые глаза

— Ну что же, юноша, задавайте свои неуместные и откровенные вопросы. Алва устроился в кресле, раскачивая в высоком бокале тёмное вино. Эти разговоры сначала были обязанностью, которую зачем-то ввёл Первый маршал. Но постепенно они стали привычными, а потом, продолжаясь дольше и дольше, вовсе стали приносить обоим странное, немного неловкое удовольствие. Каждый, сам себе не признаваясь, ждал очередного вечера, разделённой на двоих бутылки вина и разговоров. Дикон наливал, Рокэ пил, Дикон слушал, Рокэ играл, Дикон спрашивал, Рокэ отвечал. — Монсеньор, расскажите…—Ричард ненадолго замолчал, задумался. О чём же спросит на этот раз? — Ну же, юноша, не томите. — Алва чуть улыбнулся. — Мне самому интересно, что вы там придумали. Окделл, собираясь с силами и мыслями, зажмурил глаза, набрал воздуха, и, резко выдохнув, выпалил: — Расскажите мне о Джастине Придде. Если бы глаза Ричарда не были все ещё закрыты, он увидел бы, как по лицу эра на мгновение пробежала тень. — Что же, признаюсь, вы меня удивили. Почему вы спросили о… — Нет, он не позволит голосу дрогнуть. — О нём? — Монсеньор… — Дикон казался смущенным, будто личный вопрос задали ему. — Если вы не хотите, то можете не говорить, я всего лишь… — Ну, отчего же? Я обещал, что удовлетворю вашему любопытству, каким бы ни был вопрос. Алва покрутил бокал в пальцах, а потом поставил на стол. — Налейте мне ещё. Да и себе тоже. Когда бокалы были наполнены, Первый маршал вновь откинулся на спинку кресла. Свободной рукой прикрыл глаза, провёл по брови к виску, тут же отнял. — Что именно вы хотите узнать о… — Голос снова почти дрогнул. Создатель, это же было так давно, почему он всё ещё не может… — о моем бывшем оруженосце? — Монсеньор… Вы… Любили его? Ричард смотрел Алве в глаза. И Рокэ сказал себе, что ни за что не соврёт. Не ему, не теперь. Закатные твари, но почему так тяжело? Герцог вновь прикрыл глаза, а потом посмотрел на обитую шкурами стену позади оруженосца. Но рассматривал он вовсе не их, взгляд его стал стеклянным, будто он заглядывал глубоко внутрь себя, будто что-то мучительно вспоминал. Поняв, что эр не сердится, Ричард сделал небольшой глоток и приготовился слушать. — Да, Ричард. Я очень его любил. Самое тяжёлое позади, теперь станет легче, теперь просто должно стать легче. Как же давно он не думал об этом сам, не будил воспоминания… Но юный Окделл должен знать правду. И Рокэ стал вспоминать. — Я увидел его, как и тебя, на площади святого Фабиана. Я принял его на службу, и, как и когда принял тебя, долго задавался вопросом, зачем сделал это. С тобой – потому что ответов было слишком много, с ним… Этого, пожалуй, я не понимаю до сих пор. Рокэ, как всегда, когда дело касалось чего-то важного, опоздал. Половину унаров уже разобрали, и он от скуки принялся разглядывать оставшихся. Одинаковые одежды, почти одинаковые в своём выражении лица… Алва, кажется, заскучал ещё больше и хотел уже оставить это занятие, а потом увидел его. Родовая стать, безупречное лицо, мягкие каштановые кудри — юный Придд, это герцог понял сразу. Юноша стоял вторым в четвёртом ряду, это Рокэ отчего-то запомнил на всю жизнь. Такой же, как и у остальных унаров, плащ, такая же чёрно-белая одежда, такая же ровная и строгая поза. Но было, определённо было в нём что-то, чем граф Васспард разительно отличался от товарищей. Может, то, как колыхались от лёгкого ветра его волосы, может, то, как спокойно и почти безвольно были опущены его руки, а может, выражение лица. Да, в нём не было торжественности и решительности, как у остальных унаров, не было и растерянности, большие светлые глаза смотрели как-то отрешённо. Пока не встретились с глазами Рокэ. И по одному тому, как он на миг растерял свою стать, как чуть дрогнула, тут же опустившись, его рука, по одному тому, как он на него тогда посмотрел, Рокэ понял – этот юноша не достанется никому, кроме него. — Он привязался ко мне сразу. Привязался очень сильно, со всей решительностью и страстью юной души. Он смотрел на меня с таким обожанием, с таким восхищением, что я даже не знаю…. Нет, на меня никто и никогда так не смотрел. А я должен был держать его на расстоянии, должен был сказать ему сразу, попытаться отвратить его от себя, не давать ему надежды, вовсе не принимать его службу, но, ты знаешь, Ричард, я ведь тоже был тогда молод. А он… Он был совершенно невероятным, он был будто неземным… Леворукий и все кошки его, сколько же раз он пытался стереть из памяти, заглушить гитарой, залить вином, забыть, забыть эти большие светлые глаза. Эти мягкие тёмные кудри. Эти хрупкие плечи и нежные руки. Эту ласковую улыбку и этот восхитительный смех, знаешь, Ричард, я никогда больше не слышал такого смеха. Этот голос, спокойный, успокаивающий. Этот взгляд. Нежный. Обожающий. Обезоруживающий. — Я не знаю, о чём я тогда думал. Я не должен был показывать ответную привязанность, я знал, что ни к чему хорошему это не приведёт. Кто знает, может, если бы я этого тогда не сделал, если бы подумал чуть лучше, ничего бы и не произошло. Но это было давно, Ричард. Тогда, представь себе, я ещё не обзавёлся полезной привычкой думать о последствиях. И такой же полезной привычкой скрывать чувства. Предзакатное солнце медленно опускалось к горизонту. Деревья, под которыми они сидели, отбрасывали на землю кружевные тени. Он что-то рассказывал, то и дело поглядывая на своего эра, а его эр смотрел на него. Потом он, откинув голову, засмеялся, каштановая прядь упала на лицо. Рокэ сам не понял, как и зачем потянулся к ней, отвёл ото лба, еле касаясь, заправил за ухо. Рокэ не понял, как его ладонь оказалась на нежной щеке. Юноша, наверное, тоже ничего не понимая, подался вперёд, дыхание его сбилось, ресницы взлетели вверх, а потом почти закрылись. Предзакатное солнце бросило на щёки длинные тени. — Эр Рокэ… Нужно, нужно было тогда отвести руку, отвести взгляд, встать и уйти, не дать себе возможности до конца окунуться в омут больших светлых глаз. Вместо этого Рокэ лишь придвинулся ближе. Бесконечные несколько секунд смотрел на него, казавшегося таким беззащитным, хрупким, отдающимся во власть своего эра, отдающимся всецело, до самого конца. Рокэ не помнил, как и когда он коснулся мягкого рта, когда юноша ответил, сколько прошло времени, когда он отстранился и когда прошептал: — Если бы только вы знали, как вы прекрасны, Джастин. И Джастин уткнулся в его плечо и, обвив руками, рассмеялся. А он смотрел на него, отдающегося, и не помнил, как долго. Он совершенно ясно помнил лишь то, что готов был отдаться в ответ. — Я не буду отрицать, что и плотская любовь не была тогда нам чуждой. Но я всё же хочу, чтобы ты понял, то, что было между нами — не то, о чём тебе могут рассказать другие, не то, над чем люди смеются и не то, чем можно унизить. Это было… Не просто привязанность или влечение, не то, о чём пишут в гайифских книжках, это было… Нечто иное, нечто намного большее, понимаешь? Дикон старательно кивнул. Рокэ посмотрел на него – сведённые к переносице брови, внимательный взгляд, сжимающая ножку бокала рука. Создатель, не хватало только его напугать. — Я… Да, монсеньор, я… Я понимаю. Алва попытался улыбнуться. Кажется, у него даже получилось. — Хорошо. Ты всё ещё хочешь слушать дальше? — Разумеется, эр Рокэ! То есть… Да, да, монсеньор. Пожалуйста. Ричард, кажется, смутился окончательно. Теперь Рокэ улыбнулся против воли. — Сначала я пытался убедить себя в том, что он всего лишь слишком сильно ко мне привязался, что он всего лишь слишком восхищается мной. Но вскоре стало совершенно ясно – он меня полюбил. А потом я решил окончательно посмотреть правде в глаза и понял, что полюбил тоже. Не знаю почему, но я не думал, что вообще способен на это чувство, однако… Алва поставил бокал на стол. Закрыл глаза. Приложил к ним руки и тут же отнял. Он скажет Дикону правду, он расскажет ему всё. Пусть каждое слово уже отдаётся болью в груди. — Я любил его так сильно, что иногда мне самому становилось страшно. Хрупкие плечи, слегка дрожащие под поцелуями. Мягкие, податливые губы. Переплетённые пальцы. Выдыхаемое вместе со стоном «Юстин» и тихое, бесконечно-нежное, дрожащее в воздухе «Росио». Джастин Придд, Юстиниан, его Юстин, юноша с большими светлыми глазами. Кажется, только сейчас Рокэ начал понимать, почему не смог оттолкнуть его тогда, не смог не отдаться ему в ответ. Он бы просто не позволил себе разбить ему сердце. — Вскоре это начали понимать и другие. Да и сложно было бы не догадаться, стоило только раз увидеть, как он смотрел на меня и как трепетал от каждого моего слова. Меня начало это беспокоить. До насмешек в свой адрес мне не было дела, тогда я уже успел привыкнуть ко всеобщей ненависти, да и в открытую оскорблять меня вряд ли бы кто-то посмел. Зато смеяться могли над ним, а он…не заслуживал этого. Но ему, кажется, было всё равно. Он, пусть и Придд, не умел скрывать своих чувств. Или не хотел. Ричард, — Рокэ глубоко вздохнул, — налей мне ещё. Ричард тут же вскочил, будто только этих слов и ждал. Осторожно наполнил бокалы, вернулся на своё место и, чуть наклонив голову, посмотрел на эра. Серые глаза глядели с серьёзностью и надеждой. Рокэ кивнул и вновь попытался улыбнуться, но теперь, кажется, не получилось. Оставалось самое тяжёлое. — Что произошло потом, ты наверняка слышал. Закатные твари, как же я мечтал и мечтаю до сих пор собственноручно придушить того, кто заказал эту кошкину картину! Марк и Лаконий, какая уморительная шутка! — Рокэ закрыл глаза, провёл по ним руками и быстро отнял, сжал ножку бокала. Теперь в его голосе сквозила ненависть. — Эти ызарги, ничего не видящие кроме семейной чести, конечно же, были очень недовольны. Даже если бы он попытался им объяснить, а он, я уверен, пытался, они бы не послушали. Вскоре мне пришло письмо чуть ли не с требованием отпустить моего оруженосца повидать родных. Закатные твари, я ведь знал, к чему всё идёт! Я ведь мог, мог сжечь это письмо, мог его никуда не отпустить! Мог, но ничего не сделал! Они стояли во дворе особняка Рокэ. Лошади были осёдланы, экипаж готов. Джастин держал его за руки, ветер слегка трепал каштановые кудри. Он смотрел на эра своими большими светлыми глазами, и Алва не мог оторвать от него взгляда, не мог поверить, не хотел верить, что видит его в последний раз. Нет, с ним ничего не случится! Он выслушает обвинения и нотации благородных родственничков, которые, может, попросят-вынудят Рокэ освободить оруженосца от службы и успокоятся. Они будут видеться, пусть реже, но будут, Джастин будет смеяться, а Рокэ будет его целовать. Всё будет хорошо. — Всё будет хорошо, — сказал юноша тихо-тихо, поглаживая рукой щёку Алвы. Он улыбнулся, поднявшийся ветер растрепал его волосы. — Всё будет хорошо, Росио, слышишь? Рокэ лишь кивнул, ничего не ответив. А потом притянул к себе, увлекая в поцелуй. Последний. Алва продолжал смотреть на ворота ещё долго после того, как они закрылись. — Они отправились на охоту. Но вернулись без дичи. И не все. Закатные твари… Они убили его, Ричард! Пристрелили, как собаку! А я ничего, ничего не сделал! Я ведь знал, догадывался, что посылаю его на смерть, но думал, что всё обойдётся, я думал… Думал, они оставят его. Видимо, я был о них слишком высокого мнения. Когда я окончательно всё понял, было уже поздно. Но я всё ещё мог успеть и ничего не сделал! Я не спас его, я не уберёг его от них! Я не должен был его отпускать, я… Я его не спас… Я даже не попытался, я не… — Рокэ задохнулся от подступивших слёз. Почти забытая боль раздалась с новой силой, пронзила сердце и сжала горло острыми когтистыми пальцами. Джастин, его Джастин, влюблённый юноша, для которого его эр был всем, погиб по его вине. Алва уронил руки на колени, вцепился в волосы, а потом закрыл ладонями лицо и вдруг почувствовал, как по щекам текут горячие слёзы. Закатные твари, сколько же он не плакал? Наверное, целую вечность, которая прошла с тех пор, как он узнал о смерти Джастина. Хотелось кричать, разбить лоб о мраморную стену, перебить в особняке всю посуду, только бы забыть, забыть, забыть… — Монсеньор..! — Рокэ услышал, как Ричард вскочил с места, услышал несколько быстрых шагов. Окделл замер в нерешительности. — Эр Рокэ… Эр не отнял рук от лица. Закатные твари, разрыдаться перед оруженосцем! Теперь у Дикона есть полное право считать его чудовищем, да ещё и не умеющим владеть собой. От этого стало ещё больнее. А потом Рокэ вдруг почувствовал, как в его волосах оказалась сначала одна, а потом и обе руки. Сильные, но такие нежные… Ричард гладил своего эра по голове, и кажется, что-то говорил. — Эр Рокэ, вы ни в чём не виноваты… Не виноваты, слышите? Эр Рокэ… Я… Я уверен в этом. Вы ведь ничего не знали и… Вы не сделали ничего ужасного, правда! Эр Рокэ, ну что же вы? Это ведь было давно, это просто… Просто нужно отпустить, но вы и без меня это знаете, я уверен… Я всего лишь… Простите… Алва почувствовал, как Ричард осторожно убирает руки, кажется, готовясь отойти или уйти. Но Рокэ не дал этому случиться. Отняв ладони от лица, он мягко взял оруженосца за запястья и посмотрел, наконец, на него. Пускай, пускай увидит его таким, беспомощным, рыдающим, задыхающимся в ненависти к себе. Однако в серых глазах Окделла не было ни презрения, ни жалости, только…сочувствие и беспокойство. И почти неловкая, растерянная нежность. О, Создатель! А потом Рокэ поднялся и в следующую секунду оказался в объятьях Ричарда, кажется, вновь начиная плакать. Но на этот раз он понимал, что делает, больше, ему вдруг показалось, что во всем мире нет ничего более правильного, чем схватиться за дублет и уткнуться в широкое плечо. И чувствовать, как чужие руки гладят по волосам, по спине, успокаивая. — Ричард…, — он хотел, но больше ничего не смог выговорить, — Дикон. В глазах цвета пасмурного неба блестели слёзы. И Рокэ поклялся, что не позволит им пролиться. Ни за что. Всё будет по-другому, Ричард прав, это было давно, и Алва теперь совершенно другой человек, а Окделл – не Придд. Он не допустит ещё одной ошибки. Дикон бережно стёр слёзы с его лица, и Рокэ улыбнулся. — Давай выпьем ещё. Надеюсь, я тебя не слишком утомил. — Эр Рокэ!