– Надеюсь, ты меня ждешь

Окурок медленно тлел в пепельнице. Тихое шуршание мушек пепла не раздражало, оно идеально вписывалось в атмосферу. Напряженная. Слово, которое и на десятую не может описывать весь спектр чувств, царивших в комнате. Уставшая. Наверное, это наиболее подходящее определение. Да, она устала. Алина сидела за столом, покачиваясь на табуретке, которая была ровесницей дома, если не самой девушки. Молодая дама курила, параллельно покручивая кудрявый волос. Она оставила в покое локон только после того, как он закрутился в узел. Затем длинная фарфоровая ладонь затушила очередной сигаретный труп. Его пристанищем стала стеклянная пепельница, стенки которой были непроглядно черными из-за отсутствия педантичности у владелицы. Она была не из барских, поэтому не притязательный вид интерьера квартирки и грязная пепельница не смущали Алину. Девушка жила здесь прежде. Кажется, в конце пятидесятых. За семьдесят с лишним лет изменились лишь наволочки на подушках. Необычная пятиэтажка: одна из первых типовых блочных домов в Петербурге. Этот район Питера словно застыл в тех далеких годах. Но Алине он годился во внуки. Девушка печально взглянула на маленький квадратный рабочий столик прямоугольной формы. На нем рядом с замарашкой-пепельницей ютились толстые стопки тетрадей.

***

– Алина Сергеевна, нашему виду на роду написано быть учителями. Вот вы знали Толстого лично, а теперь преподаете его детям. Чудо-учитель, — в одном из разговоров сказал Свечников. – Злая ирония. Я ведь тогда ни одного его произведения не читала, — горько хмыкнула Руневская.

***

Со Свечниковым они виделись редко. Обоим не хотелось бередить старую, но незажившую рану. Алина Сергеевна открыла новое сочинение. Его писала Саша. Довольно талантливая ученица. Она тонко чувствовала произведения и смотрела в самую суть, как он. Саша. Имя, значащее слишком много. Ее Саша погиб в их поместье то ли от пожара, то ли от ран. Его не успели спасти. Не успели… Она должна была благодарить судьбу за сохранённую жизнь, но после его смерти это была не жизнь. От Руневского осталась лишь одинокая могила. Алина ходила туда каждые выходные. Она рассказывала мужу о прошедшей неделе. Казалось, она совсем не замечает, что говорит с негативом столетней давности. Перед ней всегда стоял он. Живой. Черты его лица медленно стирались из памяти, за что она себя корила. Саша. По щекам покатились слезы. Десять, пятьдесят, сто лет. Сколько бы ни прошло, эту пустоту невозможно заполнить. Алина уже механически повернула голову. Ее глаза столкнулись с парой других. Они не были родными или чужими. Они были нарисованными. Этот портрет был ее свадебным подарком. Алина хотела, чтобы ее муж был написан рукою Серова, но тот к тому времени уже покинул земной мир. Выбор пал на Коровина. Тогда юная девушка не могла полностью оценить мастерство творца. Он мазюкал сырыми красками по полотну. Художник работал в технике, которая была невероятно сложна, но ему она поддавалась. Но передать ее Сашу ему не удалось. Тогда, сто лет назад, она была расстроена, хотела сжечь и заказать новый портрет. Но сейчас это мазюканье стало самым важным предметом в ее каморке. – Саша, прости. Прости. Ты бы этого не хотел. Знаешь, в прошлой жизни я была праведницей, потому что в этой я не совершила ничего для того, чтобы заслужить тебя. Но сделала все, чтобы потерять. Я не могу больше. Зачем это все без тебя? Зачем? – она рыдала. Плач перешел в смех. – Видимо, я совсем поехала крышей. Она встала со своего деревянного скрипучего трона. Зайдя на кухню, Алина брезгливо, но с теплотой улыбнулась мертвому таракану. Он лежал на спинке, скрючив шесть лапок. Его поникшие усы свернулись в завиток. – Жаль тебя, дружище. Девушка смахнула его рукой в раковину, а затем его безвольный труп унесся в канализацию вместе со струей трубопроводной воды. Алина вымыла руки и лицо. Она потянулась к верхней полке, но из-за недостатка роста девушка вновь вернулась в единственную жилую комнату за табуреткой. Провернув все махинации, вампирша достигла цели. В ее руке покоилось бутылка. Она была того оттенка зеленого, который был больше похож на черный. Этикетка давно стерлась. На самом деле напиток пережил ровно столько же жилищ, сколько и портрет авторства Коровина, сама Алина и один небольшой белый сверток. – Урожай 1916. Надеюсь, ты настоялось, – пробормотала девушка, обращаясь к бутылке. Жидкость быстро наполнила бокал. Сосуд, казалось, был сделан из такого же стекла, что и пепельница, толстого и невыразительного. Но владелице посудины было все равно. И вновь она взялась за табурет и понесла его обратно на законное место. И вновь вернулась на кухню. И вновь взяла бокал в руки и вернулась в спальню-кабинет-гостиную. Алина вновь продолжила читать сочинение ученицы. Это была последняя тетрадь на сегодня. Дочитать работу ей стоило больших усилий, дело не в сочинении или орфографии, мысли девушки были далеки от проблемы любви в романе-эпопее Льва Николаевича Толстого «Война и мир». «Таким образом, любовь - основополагающее чувство в романе Л.Н.Толстого "Война и мир". В этом произведении все строится на любви и идее того, что без этого чувства человеческая жизнь была бы скудна, скучна и сера» – Скучна и сера, – вторила Алина Сергеевна словам ученицы. Она начала медленно выводить пять-пять на полях, а после оставила лаконичное «Молодец! ». Девушка решила, наконец, вкусить напиток, которые уже должен был раскрыть все свои ноты. Красная жидкость сначала начала вязать язык, а затем неприятно обожгла горло. Наплевав на этикет, который они никогда и не знала, девушка выплюнула изысканный напиток прямо на сгнивший паркет. ­– Ну, и брага, – вскликнула девушка и рассмеялась. – Время пришло и мне раскрыть свой купаж. Алина открыла прикроватную тумбу и достала белый сверток. В него был завернут револьвер, а сам сверток был ничем иным, как фатой. Ладони девушки мастерски закрепили кусок ткани на кудрявой голове. Она встала прямо перед портретом и сказала: – Надеюсь, ты меня ждешь. Брякнул курок. Выстрел. Барабан револьвера прокрутился. На шум бы вмешались соседи, если бы им было не все равно. Но первым свидетелем смерти Алины Сергеевны Руневской стал таракан, выбежавший из-под портретной рамы.