Простуда.

«В вечер последнего дня мая выдался столь мягкий, словно наполненный не омраченной ничем любовью, закат. Я ещё долго не мог забыть ни янтарных проблесков лучей меж белёсых странников, ни ласковой улыбки розоватого простора… Ни ужаснейшего происшествия, упавшего на этот день.» Небо. Небо, постоянный спутник человеческий, предвещающий то беду, то радость. Эдгар знал, что оно часто бывает голубым, лиловым, синим, едва ли не кровавым… А ещё знал, что оно бывает серым. Прелестная синева всегда может смениться грязной серостью, будто бы насмехаясь, напоминая людям о том, что не всё счастье вечно. Голубое. Ясное, но отчего-то вечно печальное небо. По ни разу не видел нежного его отлива. Он был проклят «душевной меткой» — проклят, наверное, до скончания времен, потому что его проклятие снять невозможно. Судьба ясно показала ему, что близости душевной он не удостоился за его неполные тридцать лет. Но без этого даже неплохо жить, ведь так? Читатели восхищались его умением описать то, что не всем доступно. Кто-то считал, что он счастливо живет с так же помеченным человеком. Эдгар не жил, не знал и не мог чувствовать глазами, но душой видел каждый оттенок и постоянно ощущал себя притворщиком. Лжецом, что льет сладкие небылицы. А вдруг он ошибался? Вдруг небо не меняло цветов вовсе, а лучи не напоминали ни золото, ни янтарь? Он запрятал клочок бумаги с наброском, поправил кожаные перчатки, спасающие кожу от ветров и холодов, и усмехнулся своим мыслям. В мире, где первое прикосновение родственной души хранится на теле человека с рождения и до самого момента прикосновения, Эдгар заслужил лишь непонятной формы пятнышки на среднем и безымянном пальцах. Это даже не насмешка, а самая настоящая издевка. К счастью и одновременно сожалению, метки были видны лишь родственным душам. К счастью, потому что ему не пришлось бы объяснять кому-либо, что это не уродливые ожоги или шрамы. И к сожалению, потому что чужие прикосновения отдавали легкой, но назойливой и порою длительной болью. Прямо перед ним бунтовали воды океана. Должно быть, они пытались дотянуться до неба, слиться с ним воедино. Случится им однажды в виде пушистых облаков бороздить его просторы, чтобы потом разбиться о землю, о бескрайние океанские воды. Говорят, порою океан и небо у самого горизонта сходятся, становятся почти неразличимы. Ещё говорят, что океан такой же безмятежно голубой, в ночи — манит загадочной синевой, захватывает в свои объятия желто-белую луну. И кто он такой, чтобы спорить? Ранпо опаздывал настолько часто, что это можно было бы назвать его обычным состоянием. «Хоть бы он не потерялся», — вертелась в голове мысль. Идти было недалеко, но детектив умудрялся заплутать даже в том случае, если что-то находилось в двух сотнях метров от агентства. Дойти до разгадки какого-нибудь хитросплетенного дела для него было необычайно легко, но вот дойти до набережной — уже нет. Но Эдгар зря волновался. Знакомая фигура промелькнула в толпе и вскоре оказалась рядом с ним. — По-кун! Я замерз, пока искал тебя, так что ты обязан отвести меня в обещанное место, — ткнул ему в грудь двумя пальцами Эдогава, с торопливой капризностью проговорив. Самодовольная улыбка не сочеталась с видом нахохлившегося воробушка, коего напоминал он сейчас. И ещё бы он не замерз! Ранпо всего лишь обмотал шею шарфом, что не спасало от мороза ни потемневшие — покрасневшие? — уши, ни дрожащие руки. С намеком на укор вздохнув, Эдгар поправил шарф детектива так, чтобы тем можно было хотя бы прикрыть нос. — Если ты заболеешь, то кто будет со мной соперничать? — он едва поджал губы и, стянув теплые перчатки, вручил их Ранпо. Не касаясь оголенной кожи — не принято, такое касание некоторые принимали за оскорбление, к тому же не хотелось нечаянно задеть то, чего не следовало. Ранпо бы точно не оскорбился, но По старался соблюдать хотя бы эту часть этикета. Он дождался того, чтобы детектив с бурчанием надел перчатки, и улыбнулся ему уголками губ. — Пойдем. — А ты? Ранпо забавно округлил глаза, склонив голову набок, чем напомнил небольшую сову. Сегодня детектив ассоциировался у По исключительно с птицами. Эдгар махнул ладонью, безмолвно говоря ему о том, что не о чем было волноваться, и спрятал руки в карманы. Вскоре оба, стараясь пробиться через толпу направились в одно уютное местечко с французской кухней. Эдогава будет в восторге от десертов, по крайней мере, По надеялся на это. — Полагаю, мне стоило встретить тебя с работы, — скорее констатировал факт Эдгар, поглядывая на поспевающего за ним Ранпо. И как можно быть настолько беспечным при его-то гениальности? — Неужели ты каждый раз забываешь о теплых вещах? — Ничего я не забываю, По-кун! — надулся он, хмыкнув. — Ты сговорился с Директором и Йосано, да? — Нет, до этого я ещё не дошел… А что, так похоже на то? — издал сдержанный смешок Эдгар и приоткрыл дверь для него, остановившись у входа небольшого здания, запорошенного пока что свежим снегом, таким светлым и блестящим, что его совершенно точно можно было назвать белым. — К слову, мы на месте. — Похоже! — недовольно цокнул Эдогава, делая вид, что не заинтересован, но в его глазах мелькнула искра предвкушения.

***

Конечно же, Ранпо всё-таки заболел и теперь сдавленно кашлял в кулак. На большее его не хватило бы, потому что сухой кашель истерзал горло упертого товарища настолько, что любые звуки едва можно было различить. Эдгар с каждым взглядом на него ощущал, как вина, злорадно хихикая, щипала за самые чувствительные места, и не знал, чего он желал больше: отчитать детектива или позаботиться о нём. Но, признавая то, что первое делу не поможет, с усталой улыбкой крутился возле него. Ему удалось даже уговорить Ранпо пожить с ним некоторое время, всё равно после той встречи он остался у По дома, а выпускать его на улицу не стоило. — Ранпо-кун, я знаю, тебе не нравится такое, но сделай хотя бы пару глоточков… Почти что новый шерстяной свитер неприятно колол шею, постоянно хотелось почесать её или поправить воротник. Похожий свитер был сейчас на Ранпо. Может быть, поэтому он был ещё капризнее прежнего? Но у него ведь даже не было колкого воротника! Эдгар уже несколько минут, по ощущениям, сложившиеся в несколько часов, пытался напоить его лекарством, но Эдогава лишь воротил от него нос и поджимал губы. Какой непоколебимый в своих убеждениях ему достался пациент! Однако вскоре в голову По закралась неплохая идея. — Хочешь, я почитаю детективные рассказы? Они короткие, ты, должно быть, раскусишь их в два счёта, но пусть они побудут для тебя своеобразной зарядкой, — Эдгар не сдержал зевка, прикрыв рот ладонью, и сонно прищурился. Лайковые перчатки совсем недавно были откинуты, так что прикосновение к собственной коже казалось непривычным. — Что думаешь? Давно уже стемнело за окном, а холод лишал всякого желания вести активную жизнедеятельность: хотелось свернуться в клубочек, запрятавшись под одеяло, и не высовывать носа. Впрочем, двухместная кровать, которую занимал Эдогава, могла позволить подобное, так что не пришлось бы оставлять этого взрослого ребенка. Не сказать, что По задумывался о том, чтобы лечь рядом с ним — его вполне устраивало кресло, передвинутое поближе к кровати. Ранпо, поразмыслив с несколько секунд, шмыгнул носом и с любопытством покосился на писателя. Отказываться от такого предложения глуповато, но какова его цена… Детектив, разумеется, и сам догадывался, но ему нужно было словесное подтверждение. — Но взамен ты выпьешь немного лекарства, иначе всё горло себе раздерешь, — Эдгар осторожно коснулся двумя пальцами груди Ранпо где-то в районе сердца, будто бы возвращая его недавний жест. — Две ложечки. Договорились? Тот вновь отвернулся и, надув щёки, всё же утвердительно кивнул. Эдгар заметно взбодрился и даже тихо усмехнулся. Наконец-то он уговорил его! Казалось бы, такое незначительное событие, но тоже победа! — Между прочим, некоторые люди готовы продать душу за то, что в нём содержится. Открывай рот, — По мельком перечитал инструкцию к применению и налил в столовую ложку сироп. Ранпо послушно сделал то, что от него требовали, и едва поморщился, когда вкус жидкости наполнил рот. Вторая ложка уже не вызвала у него такого же отторжения, хотя горло стало пощипывать ещё сильнее. Вынув термометр из прикроватной тумбы, Эдгар подал его. — В девятнадцатом веке уж точно готовы были. Измерь температуру. По закрыл сироп, затем, переложив с ног на подлокотник плед, поднялся. Он хотел было сразу отправиться за обещанным сборником рассказов, но на мгновение задержался и улыбнулся «пациенту» одобрительно. — Умница, — сорвалась с его губ похвала, и он тут же покинул комнату. — Я скоро вернусь! Мысленно сравнивая детектива с Карлом, который решил занять колени своего соперника за внимание, Эдгар находил всё больше схожестей в их поведении. Взять хотя бы то, как довольно засветился Эдогава, когда По его похвалил, — Карл бы на его месте счастливо профырчал что-нибудь. Очаровательно. Очень скоро Эдгар вернулся в комнату и застал Ранпо, обнимающего кусающего его за пальцы енота. Вскинув брови от удивления, он замер так ненадолго, но, опомнившись, тряхнул головой и с ноткой возмущения в голосе позвал Карла. Енот тут же прекратил экзекуцию, лизнул детектива в месте укуса и, фыркнув ему в плечо, сделал совершенно невинный вид. Если бы По не знал его достаточно хорошо и не видел предыдущей картины, то он бы поверил ему, но теперь мог лишь снисходительно усмехнуться. — Разбойник. Прошу прощения за него, — он вновь уместился в кресле так, как ему было комфортно, и оставил книгу на коленях, укрытых пледом. — Что у вас случилось? — Играли, — коротко проговорил Ранпо, а затем отпустил енота, позволив ему упасть на постель и выгнуться. — Иногда он переходит грань, — Эдгар бросил строгий взгляд на питомца, но вновь смягчился. Ему совсем не шла роль сурового воспитателя. Приподняв небольшую книжку, он открыл её и постарался найти нужную страницу. — Что же, надеюсь, ты всё ещё в форме после столь активной битвы. — Ещё бы, — фыркает он, закатывая глаза. Карл вновь свернулся в клубочек на его коленях, так что Эдогава продолжил его гладить. Эдгар не засекал время, но точно мог сказать, что следующие полчаса он только читал и менял рассказы по мере их разгадывания детективом. Ближе к шестому тот отвечал всё более вяло, коротко, прерываясь на зевки. Неудивительно, что седьмой был прочитан писателем почти полностью — он прервался, когда понял, что Ранпо слишком долго молчал. Ответом на последнюю загадку стало тихое сопение зверька и человека. — Что ж… — негромко начал По, закрыл книгу и отложил её в сторону. Погладив енота по голове, он поднялся. — Добрых снов. И он бы покинул гостевую спальню сразу же, если бы не воспоминание о термометре, который так и остался подмышкой у Ранпо. Эдгар, прикусив губу, шумно выдохнул. Термометр нужно было вытащить, иначе детектив мог его сломать во сне или при пробуждении. Он осторожно, стараясь не разбудить Ранпо, подцепил край его свитера — тот поморщился — и замер на некоторое время. Неловко. Затем, когда лицо Эдогавы вновь разгладилось, По медленно просунул пальцы и, взявшись за градусник, постарался вынуть его. Должно быть, он успел нечаянно задеть Ранпо, потому что его вдруг словно ударило током. Даже в глазах побелело! Он не сдержал вздрог и, пытаясь утаить неожиданную боль, морщась, невольно прошипел. Совсем рядом раздался всхлип, и Эдгар не удержал термометр — уронил его на грудь Ранпо, который с удивлением смотрел на него с несколько секунд. Однако удивление это сползло — детектив закашлялся так, что глаза раскраснелись и в уголках образовались слёзы, когда он наконец смог слегка приоткрыть их. Всё немного расплывалось и казалось каким-то иным, вот только это было списано на то, что он ещё не проснулся. — Ты что, ущипнул меня? — Эдогава прервал тишину своим хриплым голосом, но писатель никак не отреагировал на это. Он ошарашенно рассматривал свои руки, вернее, одну из них. — По-кун? Подняв свою голову, Эдгар даже не взглянул на него, зато успел раз пять осмотреть комнату вдоль и поперек. И Ранпо, пожалуй, начал понимать, в чём дело. В какой-то момент По всё же обратил свое внимание на Ранпо и поймал такой же изумленный, едва ли не испуганный, но осознающий всё взгляд. Эдгар напоминал несчастную маленькую рыбку в своих попытках хоть что-либо вымолвить. Он открывал и закрывал рот, облизывал и кусал свои губы до тех пор, пока с них не сорвалась совершенно глупая и отчего-то отзывающаяся в груди теплом фраза: — Какой… яркий…