¹.
27 июня 2022 г., 00:23
Примечания:
сообщите об ошибке при обнаружении. оставьте отзыв, поделитесь со мной эмоциями.
эти воспоминания очень ярки, хоть и прошло аж целых пять лет. я помню отчётливо каждый силуэт, каждое лицо, каждое слово и каждый день, проведённый там. будто бы неопрятно закрашенная седина серел тающий весенний апрельский снег. а случилось это тогда, когда спустя двенадцать лет я снова приехал в свой родной город, чтобы вновь лицезреть изменения жизни и природы, людей и культуры, нововведения и инфраструктуры.
все эти долгие годы, проведённые вдали от родного дома, края стали вызывать усталость. работа и частые командировки надоедали, поскольку не давали выходного дня, когда я мог бы хорошенько отоспаться и действительно потратить своё время на себя. начальство, несмотря на мои несколько запросов, скупилось даже на недельный отпуск. я бился с ними, пока они мне все же не позволили.
за это время все чаще и чаще в памяти всплывали тёплые моменты из юношества, детства: как впервые, прогуливаясь под сенью высоченных и крупных деревьев, я шёл в школу, как неловко ронял едва купленное мороженое на асфальт и начинал плакать от обиды, от досады. уютные раскаты грома и потемневшее небо и крики речных чаек отзывались гулким эхом в ушах, а в нос бил запах той самой зимы, колющей и холодной, со своими тихими незаметными снегопадами, вскоре менявшийся на сладкий аромат цветов. старенькая отцовская гитара, колледж, холст у набережной и толпы народу, желавших увидеть или услышать хотя бы кусочек малой моего творчества…
в один из таких дней я и познакомился со своим бывшим парнем, от которого сейчас ни слуху ни духу.
в душный летний вечер, полный комаров, когда просиживал я все время на большом камне в парке и бренчал разные мелодии, когда слабенькие фонари не очень помогали ориентироваться в темном, хоть глаз выколи, пространстве, подошёл ко мне один парень. никого уже практически рядом не было, лишь робкие вибрации струн и журчанье фонтана неподалёку оглушали сумеречную тишь. мои товарищи, променяв меня на пару бокальчиков спиртного, оставили тут, а люди и романтично гулявшие пары, ещё и желавшие уединиться, перестали обращать внимания на мою персону. я не испугался его, поскольку тот не выглядел злобно настроенным или слишком большим и хорошо слаженным, из-за чего в пьяном угаре мог бы легко перекусить двумя пальцами мне шею, но я все равно оставался начеку — не знаешь, где и на каком повороте судьба приготовит тебе может быть последний, может быть смертельный удар.
хочу пояснить для дорогого читателя, что у меня никогда не было привычки бояться или стесняться каких-либо людей, даже тех, что физически сильнее меня и могут преспокойно проломить мне череп. я также не стеснялся себя, никаких позорных моментов или странных фактов не утаивал, всегда был «открытым» геем и помогал угнетенным. таковы были мои морали, которые говорили, что все скрываемое рано или поздно станет откровенным и общеизвестным для публики. пускай, конечно, и так, но где-то в глубине души я, всё-таки, сомневался насчёт толерантности по отношению к моей персоне от определенных людей (а точнее тройка-четверка каких-то упырей были знакомы со мной в колледже, и, насколько я понимал, были недобры к таким как я и «прочему сброду») и мог слегка побаиваться, однако старался по возможности отбрасывать тень подобных мыслей в сторону. проще говоря, я морально воспитывал самого же себя.
ох, на чем я останавливался?
тот парень, выглядя достаточно миловидно и безобидно, окликнул меня, стоя под колыхавшимися ветвями:
— вы ханагаки?
я ответил утвердительно, а он задал следующий вопрос:
— это ведь вы учитесь в юридическом колледже и параллельно занимаетесь разными искусствами?
опять кивнул. он стал подходить ближе и с трудом забрался на камень, на котором сидел я. наконец мне удалось разглядеть его персону: на плечах накинута черно-зелёная рубашка в клетку поверх майки, в руках была жестяная банка энергетика, а на бёдрах вальяжно висели широкие, потертые и чутка грязноватые темно-синие джинсы.
— приятно с вами познакомиться, я манджиро, но можно просто майки.
— ханагаки, — представил точнее себя. — ханагаки такемичи.
— такемичи, вы, насколько хорошо я наслышан…
несколько обращений на «вы» ввели меня в удовольствие, и я, пребывая в немного возвышенном состоянии, нечаянно перебил его:
— можно перейти на ты.
— …хорошо. насколько я знаю, ты ещё восхитительно пишешь картины?
— ну, не сказал бы, что это так, но хоть что-то есть, — дискомфорт, испытываемый с новым человеком был нормален, но общаться действительно не очень уж и хотелось. однако деваться некуда.
а тем временем манджиро все говорил и говорил:
— я бы хотел взглянуть на ваше… твоё творчество. мне понравилась ваша картина «благословение рук» на выставке современных работ искусства. я посещал ее недавно, быть может, вы видели меня мельком?
в тот день я повидал множество разных людей, среди которых были десятки художников, ювелиров, скульпторов, писателей и прочих персон, занимающихся различными искусствами, а также сотни посетителей, зрителей — я не могу наверняка вспомнить каждого и с большой точностью опознать этого человека. пришлось сознаться:
— извини, но я тебя не помню. хотя если ты дашь подсказку, то возможно вспомню.
— я пришел туда как фотограф-писатель — показывал фотоснимки и прикладывал к ним стихи, написанные на бумаге. ко мне подходило небольшое количество человек сначала, но потом и вовсе перестали, и я, сложив все работы, решил сам пройтись, развеяться, полюбоваться.
— ах… так это был ты? что ж, кажется, что-то в памяти собирается. ты, вроде как, ещё и «озеро» смотрел, верно?
— да. и покупал украшения, сделанные одно мастерицей как псевдоисторические. не скажи мне она об этом, я бы подумал, что это было найдено в раскопках и является частью истории.
— я их тоже видел. поистине красиво, великолепно.
таким образом мы разговорились и вели диалог об искусстве. он оказался человеком высокого культурного развития, из-за чего мне сразу и понравился, приглянулся. мы не заметили, как начал расходиться народ и как парк начал постепенно освобождаться от людей. духота и воздух, который облеплял собою все вокруг сменились на ароматный ветерок, а мы продолжали общаться и сменять тему за темой. конечно же, только спустя некоторое время мы решили расходиться по домам, но перед этим не забыли обменяться контактными данными — чтобы не потерять друг друга. на следующий день, обмениваясь сообщениями, я выяснил, что мы учимся в параллельных группах и можем видеться в учебном заведении. я был неимоверно рад проводить побольше своего свободного времени с таким интересным человеком и оригинальной личностью, как манджиро.
шли дни и недели с нашего знакомства, пролетали незаметно длинные и обременённые учебой месяцы. мы из обычных приятелей стали закадычными друзьями, что досконально планировали предстоящие выходные, постоянно делились друг с другом творениями, показывали достижения и новые умения, со всеми радостью и удовольствием посещали выставки, музеи, театры, библиотеки, концерты. мы развивались вместе, вырастали духовно и влюблялись в искусство ещё больше. он познакомил меня с различными писателями, с их произведениями, с историей фотокамеры и массой ее моделей, а я же в свою очередь всячески помогал ему в мире картин, древних скульптур, классической музыки и их необычайными создателями. проще говоря, все, что мы делали — мы делали вместе, и было неважно, по зубам ли будет последняя задачка, начинённая кучей смысла, философии и значимости.
в суматохе и спешке волнительно пробежали два года, по нам ударила «взрослость» и «осознанность». мы доверяли друг другу самые сокровенные тайны, наивные мечтания и страстные желания, но когда произошло одно из главнейших откровений, то был день довольно душный и пасмурный. мы только вышли из аудитории, сдавши финальные экзамены. чуть помешкав, оба поспешили к выходу из здания, попутно обсуждая место, в котором мы могли бы отобедать, как внезапно, после небольшой паузы в диалоге, манджиро выдал:
— такемичи, я люблю тебя.
что?
что это было?
я был ошарашен, поскольку явно не ожидал такого от него. да, про мою ориентацию он знал, но про свою ни слова не говорил. я посчитал, что он гетеросексуал, раз не совершает каминг-аута. но что это означает? быть может, дружеское признание в любви?
— в каком плане? — уточнил, стараясь сохранять спокойствие — я был в действительно хорошем ключе удивлён. тому, что меня любят.
— ты был бы моим парнем? — он все понимал, но будто бы игнорировал мои расспросы.
боже!
я отвернулся от него на несколько долгих секунд, чтобы постараться унять проступившие слёзы счастья…
о боже! какое счастье! меня любят!
— такеми-и-чи… — здесь он заволновался. — ты ведь не обижен? мичи, с тобой все в порядке?
— все хорошо, майки… — но я не мог остановить дрожь, появившуюся в голосе, а затем перешедшую в руки, поэтому, как понял, мой любимый друг разволновался ещё больше:
— такемичи, а ну-ка… покажись… я же чую, что не все так, как ты гово…
он не успел закончить начатую фразу, как я, резко обернувшись, набросился на него с объятиями и радостными воплями:
— майки! ну что за вопрос?! конечно же я им буду! я тебя тоже очень люблю!
я не унимался и обнимал его настолько крепко, насколько мог. прижимал то его к собственной груди, то сам к нему прилипал, то горячо целовал его в обе порозовевшие щеки, то сам смущенно опускал голову и просто теребил светлые шелковистые волосы. в конечном счёте мы упали на газон, бывший по обеим сторонам дорожки, не отстраняясь друг от друга. мы, отряхнувшись, сели и залились звонким смехом, но прошла секунда-другая, как он вновь повалил меня на спину, придерживая рукой сзади. он быстро пригнулся ко мне, максимально приблизил своё лицо к моему. в тот момент я ощутил его дыхание сильнее, он глядел мне прямо в глаза.
все вокруг затихло, замерло. не было слышно никого, ничего. даже жужжащая цепь велосипеда, появлявшаяся издали нередко, исчезла. махонькие пестрые птички больше не пели, сидя на деревьях, и не взмахивали шумно крыльями при взлёте, а ветер не играл с листьями, запутавшись средь веток. никаких людей, никаких животных. мы одни в этом месте, в этом мире и расстояние между нами и нашими губами стремительно сужается, становясь жалкими миллиметрами. мое доселе частично слепое и слегка чёрствое сердце начало метаться в грудной клетке, не находя себе покоя и места, а в тот самый миг, когда он накрыл своими устами мои, попутно поглаживая шею одной рукою, я думал, что умер от избытка эмоций. я чуть приподнялся на локтях, а он стоял на коленях, опершись второй рукой о мое плечо. его отросшие волосы закрывали весь обзор на происходящее и я почувствовал себя ещё более счастливо, ещё более волнительно.
после этого мы продолжили идти, но уже как ни в чем не бывало и обсуждая все намного оживленнее, чем несколькими минутами ранее.
— куда пойдём, такемичи?
— я думал насчёт того кафе, где мы как-то ели сырное мороженое. было бы круто вновь туда сходить.
— да, я согласен с тобой.
вот и все. так у меня и появились первые в жизни отношения. поначалу, ещё задолго до признания майки я испытывал к нему простую симпатию, выраженную едва заметным замиранием сердца, но потом она развилась, становившись похожей на истинную любовь. но после того случая моя персона стала ещё более счастливым, ведь она стала любим взаимно, и я не устану говорить об этом и повторять.
я заплакал?
— майки, — прошептал я в трубку, стараясь не плакать. ну или хотя бы не показывать это.
не могу собраться с силами…
— майки, — я ещё раз произнёс его имя, но уже тем голосом, которым обычно пытаются утешить друг друга люди, потерявшие общего близкого человека навсегда.
— у меня к тебе был один разговор — буквально крошечный — и при чем очень срочный. ты же можешь прямо сейчас выделить мне минутку?
— могу. выкладывай подробности дела.
неужели это прежний майки? тот майки, который не бежит? который слушает и слышит?
пожалуйста пожалуйста пожалуйста пожалуйста пожалуйста пожалуйста…
— ты меня избегаешь?
боже, какой же придурок! какая же тварь! какая же тупица! почему? за что? зачем я так сделал?
неужели я не смог слегка удержаться и не начать издалека?
мой парень молчал в трубку. ничего не было слышно, только какие-то шумы, будто вода откуда-то льётся, что-то громыхает, падает, затихает какая-то машина. не слышу ни его дыхания, ни каких-либо слов. ничего. пустота.
я взвыл ещё хуже. я не смог. я не удержался.
— майки, пожалуйста, скажи мне честно!
за что. за что. за что. за что мне это все?
почему я? почему именно я? почему именно мои отношения? почему именно он?
блять блять блять блять блять.
я умолял. я будто на колени вставал. я так хотел любви. тепла. ласки. почему это произошло? неужели это моя вина? почему я такая мразь? за что? почему я? в мире ведь столько людей, почему всевышний делает скоропалительные выводы и наказывает меня так? чем таким ужасным я провинился? боже, просто убей меня! прикончи на месте. я прошу.
я. просто я. тьма. ничего. опять пусто.
а должен ли я?
— это сано старший или сано младший? — негодовал голос в трубке.
— я манджиро, — представился темноволосый. — что нужно?
— ты что, страх потерял? где «оно»?
верно ли я расслышал? тот человек и вправду сказал «оно» или это моя голова додумывает?
— о чем ты?
— а, ну тогда все становится ясным, — сделал какие-то выводы он, а после части, которая была мне откровенно плохо слышна, прошамкал: — встреча назначена. отказываться нельзя.
— если это не требует отлагательств, то я подойду. до связи.
сано сложил мобильное устройство обратно в карман. между нами повисла неловкая тишина и я, резко испытав стыд и последующим образом не желая вмешиваться в ситуацию, потянулся к нему в объятья. он же опустил голову и взгляд направил в пол, из-за чего не осмелившись подойти ближе, я смотрел на наружность и только заметил необъятные черно-синие круги под его ныне не блестевшими милыми очами. он пошевелил рукой в том же кармане, зашуршал какими-то фантиками и вынул оттуда маленькую жёлтую конфетку:
— держи, — он протянул ее мне, положив в центр холодной ладони. — в самолёте получил, а мне пора. ещё раз прости за все.
рассекая вставший между нами помехой воздух, моя персона всё-таки решилась на акт нежности, с ощущением жалости и легкой неприязни приняв ту мелочь и прошептав:
— это ты меня извини, майки…
на этом сказки и цветочки кончаются и начинается невероятный сюр вперемешку с отравой моему сердцу, сущий ад, прожаривший мои внутренности от и до. мои извинения ничем не помогали и тогда я возжелал большего — крупномасштабного принятия либо наисладчайшей мести.
сдается мне, что я помню тот диалог как последний в своей жизни, иногда даже не верю, что таковой был и случался со мною. уже мой бывший партнёр пропал со всех радаров, перестал с кем-либо общаться, контактировать, и, насколько я знал, был наслышан, отдалился от собственной семьи, которая была ему важнее всего на свете. слышал, что набил себе очень много татуировок с не самыми лучшими смыслами и пожеланиями, что пристрастился к алкоголю, что регулярно сбывает наркотики и сам тоже не отстаёт, употребляет. больше ни на какие слухи не натыкался, однако имел подозрение, что есть вероятность того, что сейчас он весьма опасный человек и способен жестоко избить, а то и убить — учитывая подробности его преступной жизни (хотя кто ж его знает), не стал бы удивительным тот факт, что он ушёл в криминал и руководит мафиозной группировкой, семьей. я бы не стал разыскивать его, поскольку уже совсем отчаялся, потерял крупицу надежды, но знавал я одно время кое-какую важную информацию: майки всегда напускает на себя загадочную тень из множества слухов и тайн.
…наши отношения продолжали с треском рушиться и обваливаться мелкими кусочками, и спустя пару часов после расставания, я узнал, что весь цирк, который он устраивал уже полгода, был насчёт того, чтобы я не узнал об одном — у него вымогают деньги мелкие, но достаточно проблематичные и опасные, вооруженные до зубов шавки. как же быстро сдуваются вся напыщенность и пафос! наверное, практически все, кому он строго-настрого наказывал держать язык за зубами, не удержались и разболтали это мне, так как манджиро для них являлся обузой и тяжёлой ношей.
«я не собираюсь влезать в твои дела и в ваши с майки отношения, но так как вы уже расстались, то я считаю, что имею полное право сказать, что не было ему трудно все это время — он обыкновенный должник для нас, при чем безответственный. он, думаю, нагло лгал тебе о каких-то «глобальных» изменениях, хотя сам все деньжата, что смог наиграть, тут же спускал на другого рода игрушки. он помешанный идиот»; «боже, как хорошо, что вы наконец покинули друг друга и больше никогда не увидитесь! можешь спокойно сказать ему покоиться с миром, ведь это он и будет делать, если не вернёт взаймы взятые деньги!»; «дорогой, не желаешь ли ты ртом и языком подработать? может, хочешь сделать прощальный подарок своему уже бывшему бойфренду?» — ко мне стали поступать анонимные сообщения и электронные письма с примерно такими содержаниями и прочтя пару-тройку из них, все встало на свои места. вся интрига мигом превратилась в отвращение, омерзение, нежелание ни слушать, ни разговаривать с сано младшим.
уходишь? ну и уходи. выразился бы и хуже, будь я ниже морально.
обещал себе, что больше никогда, ни за что и ни под каким предлогом не вернусь к нему. обещал. обещал отработать оставшиеся положительные чувства, направить их в иное русло, дело. пожалуйста, что угодно, лишь бы не этот кошмар…
нет нет нет нет. нельзя об этом вспоминать именно сейчас ведь я зальюсь слезами зальюсь слезами зальюсь слезами…
ох, на чем я останавливался? на части с диалогом? замечательно. пожалуй, продолжу.
он стоял на груде мусора весь такой красивый, темноволосый и с прекрасно татуированной шеей. в длинных брюках я, в тех, что покороче — он. меня захлестывали с головой различные воспоминания, касавшиеся то меня, то него. кое-как выискав чьи-то номера телефонов, я по знакомствам и притворствам нашёл время и место встречи и теперь не могу сказать ни слова. пожалуйста, майки, начни первым и тогда я пролью свет на каждый пыльный уголок моей души.
— с какой целью ты меня искал, мичи? — до боли знакомый и родной голос открыл старые раны, быстрым движением оторвав пластырь и срывая все на своём пути.
— я… я не знаю… — запнулся, поскольку стали наворачиваться слёзы. — просто хотел… хотел увидеть тебя и убедиться… что все в порядке…
в очередной раз я не выдержал нагрузки и горько, громко разрыдался. что же делать? что же делать, майки? вот был бы ты мною — что бы предпринял, чтобы не спугнуть ни меня, ни себя? почему я повторяю твои же слова, сказанные без капли сожаления мне прямо в лицо двенадцать лет назад? манджиро, которого я так люблю и по сей день — неужели ты не знаешь ответа?
— как ты можешь?
— что?
— как ты так можешь — бросить меня, а потом вновь вернуться и спрашивать как у меня дела и настроение?
это тот самый удар, который он наносит быстро и с наибольшим уроном. то, о чем он вряд ли будет жалеть. он расколол меня и вот-вот хлынет поток ахинеи и я не в силах буду удержать его.
— я любил тебя. любил все эти годы. все эти двенадцать или уже шестьдесят лет. нам обоим едва тридцать, но я устал, словно беспрестанно работал вдвое больше.
— я тоже всегда любил тебя. я хотел, чтобы ты тоже меня искренне полюбил, но ты не смог.
он, подбирая ярко-белую футболку под себя, присел на корточки. он выглядел все так же мило, успокаивающе, от него все так же веяло теплом. его лицо не подавало признаков изменения, застыло в одном выражении, однако моя персона предчувствовала кое-что нехорошее, поскольку она разглядела на его поясе пистолет. он был таким манящим и крупным, будто заговором тянул к себе и уговаривал опробовать хоть один выстрел.
— неправда, майки. ты лишился чувств из-за своих разрушительных зависимостей.
манджиро был в своём репертуаре и проигнорировал предыдущую речь, начав заново с другого бока, с другого края:
— ты сказал, что нам обоим едва тридцать, но это не значит, что мы ни на что не годны. мы бы могли ещё раз построить крепкий дом счастья вместе, уже не повторяя прежних ошибок. мы ведь изменились.
— нет, мы бы не смогли, — моментально отказался от затеи.
— почему, мичи? — парень глядел мне в глаза — у него они ни разу не блеснули, оставались потухшими, пока мои то и дело краснели, наполнялись слезами. — ты считаешь, что я не способен к изменениям? ты думаешь, что ты один можешь менять себя и свою личность?
ужас в нем медленно просыпался, его глаза делались шире и шире, горестная улыбка и вовсе сошла с губ, лицо побледнело, став похожим на грязный лёд. смутная агрессия нарастала, а ливень его речи не утихал:
— почему ты так думаешь? почему ты настолько плохо обо мне думаешь? я же стал лучше. я поменялся, рефлексировал свои ошибки, а ты грубо заявляешься тут с таковыми словами? такемичи, блять, ты серьезно?
он начал медленно вышагивать в мою сторону, рукой теребя пояс — очевидно выискивая пистолет, доселе висевший там. он взял его в свои костлявые руки, снял предохранитель и направил черное, напоминающее бездну, дуло на меня.
— придурок, идиот. мразь и сука, — все эти слова сотрясали горячий воздух вокруг нас.
— сано манджиро! — от сильного испуга взмолилась моя персона. — сано манджиро, мы можем прийти к окончательному решению наших проблем и отношений, если нормально поговорим и выслушаем друг…
— конченный. ты ублюдок. последний на земле кретин.
— манджиро! убери пушку, пожалуйста! не надо, прошу! прошу!
я пал на свои колени, разорвав там новые брюки, а он, между тем, все спускался и спускался, выглядел до жути грозным, устрашающим…
— я ненавижу тебя за все то, что было сделано тобой. ненавижу. просто сдохни.
мне показалось, что его темные, как воды северного ледовитого океана, очи
сверкнули умопомрачительным азартом, жаждой мести. он игнорировал меня даже здесь, хотя я молил, умолял о пощаде.
— манджиро! кто с тобой такое сотворил? почему ты стал таким?! ответь, умоляю!
он встал на землю, сравнявшись со мною, принял такую же позу. глянул один раз мне в глаза — глаза, слёзы которых были начинены страхом перед бывшим партнёром и тревогой, смутной печалью и мерзопакостным отчаянием. этого хватило, чтобы почувствовать ослабшее от волнения сердцебиение.
— ненавижу.
блондин нажал на курок. прогремел выстрел, из оружия вылетела пуля, задевшая мою грудь. кровь, «ненавижу», любовь, страх. оглушение, полученное после выстрела. пустота, эхо, какие-то воспоминания…
и все…
я, а не он! я!
***
так и случилось. так и было. было, пока майки не начал проявлять весьма странные особенности своего характера и пока поступки его также не стали обличать странность: в один момент он клялся мне в вечной любви, а после плакал, потому что боялся, что когда-то ему в голову что-то ударит и он уйдёт по собственной воле. он говорил, что любит меня больше всей своей жизни, но потом игнорировал мои сообщения часами, хотя сам был в сети, не мог показать ни одну положительную эмоцию при мне. он не высказывал своего мнения даже когда я просил, перестал проявлять инициативу и звать меня поужинать где-то или погулять сегодня вечером в парке, а когда я что-либо делал, звал, то он придумывал разные причины, чтобы не идти: «знаешь, у меня холодильник сломался и я его чинить собираюсь», «я нечаянно разбил стекло и теперь боюсь уходить из дома — а вдруг кто-то зайдёт!», «у меня болят глаза и живот», «к сожалению, я не смогу, у меня поднялась внезапно температура». однако я из раза в раз предлагал ему свою помощь, спрашивал «может, мне следует приехать к тебе? прийти и помочь?», но ответ всегда был отрицательным. «не нужно, я справлюсь сам». не то, что это било мне по самооценке, снижая ее; меня унижал факт того, что меня избегали. я думал, что всего лишь накручиваю проблемы, и на деле нет ничего страшного, ведь в любой момент можно поговорить об этом и уладить все конфликты словами, но вскоре, после той самой беседы, сано и вовсе перестал поднимать трубку. я собрался с силами и взял в руки телефон, наспех набрал заученный номер, а после долгих гудков, разрывавших тишину, мне наконец-то ответили: — алло, такемичи? — майки, это же ты? — удостоверился я. — конечно я. я рад тебя слышать, — этот сладкий и родной голос снова разбил мне сердце. — и я тебя то… — я хотел взаимно признаться в любви, но не успел. меня оборвали на полуслове. — у тебя что-то случилось? почему ты звонишь? что? повтори, пожалуйста, эти слова звучали как-то грубо. эти слова звучали как гром посреди ясного неба. почему он так спрашивает? может, у него действительно нет времени? ему плохо и он не хочет говорить? я просто поднадоел ему. сейчас он успокоится и поговорит со мной по-человечески, не крича. да, все верно. нет, я все равно не могу. не могу, не могу понять. не могу не могу не могу не могу. меня учили ничего не скрывать вот я ничего и не скрываю почему от меня все утаивают неужели я?***
я очнулся в больнице, а точнее в травмпункте. не вставал с кровати, никуда не смотрел — лишь в потолок. в голове все ещё пусто, ничего нет. даже ни единой мысли, которая проскакивает в ненужный момент. даже самой стыдной мысли, даже самого стыдного воспоминания. я не забыл о себе, о любимом майки, о родном городе, о живописи, музыке, фотографии и книгах. просто ничего не чувствовал. и ничего не думал. весьма странные ощущения, признаюсь я. непривычные, нетипичные, нетеплые. ничего поделать с этим не смогу, но точно понимаю, что нахожусь я в достаточно знакомом месте. тут раньше бывал с мамой в детстве, когда сильно болел и приходилось советы врачей, чтобы не помирать ещё ребёнком. внезапно скрипнула дверь, заметив кусок белого халата, вновь прикинулся спящим — уж очень не хотелось отвечать на все эти расспросы. это невыносимо. вот тогда я был согласен умереть. — ханагаки, у вас и вашего друга оказался один тип крови. он пожертвовал вам свою. какого друга? не помню, чтобы мои друзья были настоящими героями. я хотел привстать и вот начал делать попытки, усилия к этому, но медсестра заволновалась и посмотрев на меня, предупредила, чтобы я был осторожнее и не снес капельницу. там был пакетик с алой жидкостью, капавшей мне по длинной пластиковой трубке. я не понимал и поэтому сидел в какой-то неудобной и довольно-таки странной позе с угрюмым и уставшим лицом, а между тем высокая женщина продолжила: — ваш друг, сано манджиро, на данный момент находится в соседней палате. сано манджиро? я не ослышался? один тип крови? — скоро вам принесут поесть. это было единственное, на что я сумел открыть рот и ответить: — спасибо большое, но я не голоден. — вы не можете не поесть! — чуть ли не вскрикнула она от удивления. — вы потеряли очень много крови и вам следует подкрепиться, а ощущение того, что вы сыты — ложное. только посмотрите на своё лицо! вы бледны как мертвец! она повернула маленькое зеркальце, стоявшее на медицинской тележке. пускай у меня были проблемы со зрением, но я отчётливо увидел белое пятно на фоне желто-розового постельного белья и голубых стен — это был я. потом она быстро положила его на место и развернувшись ушла, катя перед собой эту тележку, которая издавала постукивание, когда сталкивалась со швами кафельных плиток. я лег, резко кинув свою голову на подушку и решил, что самое время поразмышлять, пораскинуть мозгами и вспомнить все поступки вчерашнего дня. или сегодняшнего утра. мой разум все ещё не мог привестись в порядок, поэтому я просто начал с того, что не знаю, в какое время произошёл инцидент, заставивший меня появиться в таком месте. зато я знал который сейчас час — мне понадобилось пару минут, чтобы облазить комнату глазами и подметить настенные часы, а потом взглянуть в окно. час дня. а что было-то? я ничего не могу припомнить. абсолютно. все такое бессмысленное и тихое — в ушах будто все затихло после моих раздумий. помню лишь… помню лишь смеркавшееся и очень красивое небо за окном моей небольшой кухни. солнце садилось и словно растекалось по ровной линии горизонта, уплывая далеко. моя голова была на пределе и я, отбросив какие-либо сопутствовавшие сомнения, всё-таки решился на звонок. он ответил на звонок, мы немного разговаривали, чуток позже майки перебил меня и это сделало меня ещё более нестабильным и эмоциональным, вследствие чего я расплакался. это все, что вы знаете. но после уже известного диалога мне сказали: — я уезжаю, мичи. конечно же мне стало хуже от такой новости и я вопрошал: — куда? — в другой город, — просто и спокойно ответил парень на другом конце провода. — в какой город? куда ты уезжаешь? почему ты мне не сказал, майки? он молчал дальше, а я в это время представлял то, как он выглядит: жалкий, пустой взгляд, голова, вниз опущенная, быстро проступившая бледность, дрожь уж точно пробирала его. я представлял, как он стоял бы передо мной с подавленным выражением лица и так же молчал бы. — майки, я прошу тебя в последний раз: скажи мне, куда ты уезжаешь? ничего. — майки! черт возьми, майки! если ты мне не скажешь, я покончу с собой. я решил точно таким же грязным путем действовать. шантажировать, биться в истерике и конвульсиях, молчать, ничего не объяснять — неважно, что я буду применять, если для меня единственная главная вещь — заставить его всколыхнуться и затрепетать, заставить его что-то сказать. в какой-то момент я услышал его неровное дыхание. — я… — начал было он, но запнулся, и остановившись, снова будто бы замолчал навсегда. уже поздно. нож у моего запястья легонько и быстро скользнул, рассекши нежную светлую кожу, из-под которой синели вены. кровь мгновенно хлынула. — майки, скажи уже! — в токио! в токио я уезжаю! не смей что-либо делать с собой! я сейчас приеду и мы поговорим! — уже поздно, — внезапно всхлипнул, не ожидая, что начну плакать. — уже слишком поздно. — эй! — крикнул он и бросил трубку. а я остался один, лежа на грязном полу, теперь уже залитом кровью. мог бы решить, что самое время для осмысления всей жизни, однако сил на это дерьмо совсем не осталось. я так же, как и сейчас, глядел в потолок. и у меня в голове тоже было пусто. да, я применил ужасные способы. но меня наконец не проигнорировали. интересно, что же сейчас он делает? вновь трезвонит телефон. можно уже прощаться с миром? это так забавно. просто смехотворно. — алло? — хотелось залиться смехом в трубку, чтобы напугав партнера, закончить к чертям его нервы и жизнь тоже. — в общем, слушай, — сано делал секундные паузы, глубокие вдохи и выдохи, когда говорил со мной. — я вызвал скорую. скоро она приедет и я вместе с ней. держись и будь на связи до прие… не дослушав парня до конца, выключил телефон. я был очень зол на него и не мог простить, хотя истекал кровью. чуть прошуршав, я приподнялся и сев на стул, опять взялся за нож. из моего горла вырвался некий хриплый стон, разразившийся скандальным кризисом моей личности, а точнее плачем, скоро перетекшим в рыдания и стенания. недопонимание, возникшее в последнее время между нами, непринятие эмоционального себя и подавление тех самых эмоций сказались на моей персоне не самым лучшим образом — они вылились в это. я, взяв грязный кухонный нож в разболевшуюся от потерь руку, дрожащими движениями стал добивать вторую. я плакал и резал, плакал и резал, вспоминая о том, что больше нет никого, кто был бы мне настолько родным, как майки. что моя мать умерла и мне некому было бы от грусти расставания поплакаться. что нет и бабушки больше, к которой я бы мог съездить на выходные и поболтать о разном. осознавал, что парень мой, скорее всего, от меня откажется после этого случая. что он уйдёт навсегда. что я поступил не самым лучшим образом, и что даже если он намеревался убивать меня игнорированием, то я опустился ниже его, применив отвратительнейшие манипуляции. мне не следовало поступать именно так и выбирать таковой путь решения проблем, следовало чуток остынуть и без разных импульсов всего-то поговорить. почему случилось то, что я безумен? на этом, в принципе, и закончились мои все воспоминания. голова болела, хотелось сорвать чёртову капельницу и выбежать из палаты, чтобы найти майки и выполнить мою заключительную надежду — извиниться вживую. я думал над этим решением относительно долго — минуту. понимая, что блондин надолго здесь не задержится, я стремительно вырвал иглу из руки, по которой поступала его кровь, и, распахнув дверь, побежал налево. — майки! — закричал, надеясь на то, что он мне ответить. в соседней палате лежал какой-то старик, задумчиво сидевший на больничной койке и глядевший в белую стену. он не испугался моего крика — испугался я — а медленно повернул голову в сторону двери. что-то тихо промямлив в качестве извинения, шустро двинулся в другую сторону. везде сновали люди в белых халатах и самые разные пациенты: от маленьких детей с их родителями до пожилых дам и мужчин. палата номер пять, номер четыре, номер три… — майки?! — уже не так негромко, но не менее удивлённо произнёс. на мой возглас отозвалась женщина с грудничком. ее малыш, спавший до этого момента, заплакал от неожиданного звука, и я, извинившись за излишнее беспокойство, вышел и закрыл дверь. нигде не рады. нигде его нет. видимо, он уже уехал и оставил меня тут. моя палата, находившаяся посредине тех двух, пустовала. мне пришлось вернуться и взмахнув тонким одеялом, укрыться, но внезапно опять вошла медсестра и при чем другая. она внесла еду, которую мне требовалось съесть. издали я видел ее неаппетитный, остывший и уставший вид. — извините, — запаниковав, с моих губ невольно сорвалась правда. — я сорвал капельницу. мне помогли с ней и вручили поднос с кашей, бутербродами и чашкой очень сладкого концентрированного вишнёвого сока. девушка вышла, чтобы не смущать меня в течение трапезы. я думал, что не голоден и вряд ли съем все, что на тарелке, но стоило мне сунуть одну ложку в рот, как весь процесс потек сам по себе. когда же работница больницы вернулась, я поблагодарил ее и заодно задал вопрос: — тут нет моих вещей? точнее, не знаете ли вы, приносили ли их? — да, — ответила она. — они в пакете в углу. — спасибо большое. не могли бы вы мне их подать, пожалуйста? не хочется вновь срывать иглу. — конечно, — и вот на моих коленях лежал черный пакет, в котором были предметы личной гигиены, сменная одежда, белье и тапочки, домашнее полотенце. не мог найти телефона, но зато нашёл записку, в которой говорилось следующее: «не стану начинать письмо заурядно, но дорогой такемичи, мне стыдно об этом говорить, однако я признателен тебе за все эти годы дружбы и отношений. я тебе очень благодарен и ещё раз скажу спасибо за все. я уезжаю в токио, но не навсегда, а всего лишь на два месяца. я боялся тебе сказать об этом, поскольку думал, что ты отреагируешь на это тем, что заплачешь заранее, но, по всей видимости, совершил роковую ошибку, отложив таковое дело в долгий ящик. прости меня, пожалуйста, за это. мне действительно жаль, что так получилось и что я уезжаю при таких обстоятельствах. прости, что игнорировал тебя. мне было очень сложно и я не хотел тебя напрягать своими проблемами, отчего стал разбираться сам. но самому делать это труднее, чем ожидалось, поэтому голова моя пошла кругом. ещё раз прости. я взаправду не хотел такого исхода. если ты читаешь это письмо, то это значит, что ты очнулся спустя много времени и я уже в поезде, и нахожусь за километры от тебя. я приехал к тебе сразу же и помог медицинской команде забрать тебя, а пока ты лежал без сознания, съездил обратно, чтобы прибрать весь беспорядок в твоём доме и привезти тебе вещи. за пару часов мне удалось пропылесосить и помыть полы у тебя, выбросить груды мусора, накупить продуктов и заполнить ими холодильник. я говорю тебе это не потому, что хочу чтобы ты знал о моих «подвигах», а потому, что хочется сбить хотя бы чуток твоих переживаний. то, что я упустил в списке недоделанных вещей ты сможешь сделать далее сам. я верю в тебя. увидим друг друга в сентябре, если повезёт. надеюсь, что я вернусь быстро!». так закончилась весьма длинная и необыкновенная записка, оставив во мне массу сомнений и множество вопросов. мне не терпелось их задать, но среди всех привезённых вещей я не нашёл лишь своего сотового телефона. майки знает, насколько мне важно быть на связи круглые сутки и поэтому этим воспользовался. у меня снова отнялись ноги и руки, заколотилось сердце, вызывая все больше и больше пота. эмоции хлынули целым потоком и снова проступили откровенные подозрения. сперва я решил, что странно оставлять записку — не легче ли написать такое же длинное сообщение? или электронное письмо? для него не переводится бумага, не приходится прилагать усилия, чтобы выводить слова на бумаге. во-вторых то, что не оказалось моего сотового тоже напрягало, поскольку это свидетельствовало о том, что он хочет бросить меня в больнице без всякой связи. это сделано с целью того, чтобы я не «капал ему на мозги» либо без каких-либо шуток случайно. однако я склоняюсь к первому из-за третьей причины: вот уезжает он в токио аж на целых два месяца — с какой целью? что он собирается там делать? майки знает, что у меня к нему есть вопросы, при чем до невозможности срочные, но таким ходом он специально обставляет меня с двух сторон, унижая, ставя, как в игре, шах и мат. то, что моя персона пробудет здесь ещё несколько дней очевидно, что в свою очередь будет гласить то, что у меня же будет достаточно времени на «остыть» и на прочие ненужные размышления. он хочет, чтобы я оставил его в покое, додумал что-то позитивное сам и усыпил свою совесть, любопытство. так он и хочет, чтоб было. он все просчитал. просчитал каждый мой шаг и каждую мысль. но большинство его ходов лишь трюки, уловки и манипуляции. я буду умнее него и не стану попадаться на такие крючки. больше никогда не будет совершено глупых поступков… (ох, знай я о том, что произойдёт далее, то никогда бы не сказал таких слов и даже не написал бы их! говоря так, я только и делал, что показывал себя отчаянно безмозглым и лишенным умения предсказывать будущее хоть чуть-чуть, основываясь на том, что у нас уже имеется) решив действовать по тому же плану, по приезде домой я сел за компьютер и настрочил длиннейшее электронное письмо, которое когда-либо кому-либо писал: «майки, сано манджиро, мой парень, мой партнёр — неважно, как я напишу в обращении к тебе. смысл останется один и тот же. прежде всего, я хочу тебя взаимно поблагодарить за годы существования наших отношений, при чем любых. ты одарил меня всеми прекрасными теплом, лаской и любовью, которых мне всегда не хватало, которых я не видывал уже давно и за это искреннее спасибо тебе. ты заслуживаешь того, чтобы я это сказал. ты достоен таких слов — слов поощрения. я благодарен тебе за всяческую (физическую, моральную; финансовую) помощь, оказанную в тяжелые времена. однако, несмотря на этот фактор, я не стану тебя идеализировать, потому что ты упустил несколько вопросов, ответы на которые я бы очень хотел знать. по какой причине ты уезжаешь? может, тебя кто-то зазывает туда? я искренне надеюсь, что у тебя нет проблем, из-за которых тебе приходится уезжать. а даже если они наличествуют, то прошу тебя делиться ими по возможности. не нужно держать все в себе, таковое приводит к плохим последствиям. нет ли у тебя проблем с деньгами, долгов? буду верить, что все в полном порядке и причины уезда примитивны, что все мои волнения основаны на пустых, плохих предчувствиях и ожиданиях, что скорее это связано с учебой или работой, долгим визитом к дальним родственникам или вовсе получением квартиры. не хочу тебя винить, но я считаю, что если бы ты сказал мне об отъезде раньше, то все бы было по-другому, и знаешь, как бы я ни надеялся, как бы я ни верил, тон твоего письма меня всё-таки пугает. какими проблемами ты боялся со мной поделиться, майки? я буду с тобой невзирая на саму дилемму, у тебя всегда есть я, я твоя опора, твоя надежда! я буду с тобой, покуда я живой. я бы тоже хотел извиниться за происшедшее, за все импульсы и чувства всколыхнулись, они просто вспыхнули и я не смог удержать себя, а вот стоило бы. жалею, что втянул тебя в это, жалею, что отвлёк от сборов в дорогу, что был недалеким и недальновидным. прости меня за такое. не люблю и не хочу обычно зарекаться, но в этом случае это необходимость и я зарекаюсь! отказываюсь от негативных всплесков! мне стыдно, неудобно и мерзко, но я очень хочу твоего прощения, но все равно пойму, если тебе будет трудно меня простить, потому что за такое мало извиниться, ведь если б не ты, не твои пожертвования крови, то я бы умер. чтобы в равной мере поквитаться, мне нужно точно так же пожертвовать чем-то своим, чтобы услужить тебе. дорогой манджиро, мне очень и очень стыдно и я ещё раз извиняюсь перед тобой. после твоего приезда я извинюсь как следует, мы с тобой развлечемся, отдохнём, куда-то съездим… за время твоего отсутствия я подработаю и поработаю над собой, осмыслю свои действия. я буду ждать от тебя ответа, пускай пройдёт долгое время. люблю тебя». и дальше полетели блеклые дни, серые и сырые. я действительно стал искать себе новую работу, потому что с прошлой меня с огромным удовольствием уволили (а точнее сразу несколько для пущей продуктивности), и вскоре потянулись другие дни, также наполненные скукой и скупым отчаянием. каждый день я вставал лишь для того, чтобы манджиро прочел мое электронное письмо, каждый обед я размышлял о своей эмоциональности и думал, как бы это исправить, каждую ночь ложился в холодную кровать без него, чтобы подумать вновь, провалиться в сон, и увидеть бессмысленные картинки. каждую минуту мое настроение менялось — то я был полон энергии и решимости, видел в будущем спасительный свет, а в своём труде надежду и смысл, то не мог пошевелить рукою, чтобы доделать начатый проект и получить долгожданную плату, необходимую для проживания. но через какой-то период мне стало привычно и в целом плевать на происходящее вокруг и я просто делал то, что делал или то, что должен был, ни во что не вкладывал своей души. вот я работал над собой, днями и ночами вкалывал на нескольких работах — а все ради чего? чтобы по приезде майки грубо начал наш первый диалог за два месяца со слов: «чего ты хочешь? ты думаешь, что я все ещё тот, кого ты знаешь…»? чтобы он унизил меня морально, намекнув на мою неуравновешенность и психическую нестабильность? чтобы он весьма отвратительными фразами подтолкнул к выводу, что мне нужно к психотерапевту?***
недавно выключив телевизор и освободившись от тупого листания каналов и просмотра неувлекательных фильмов и передач, пытался отвлечься другими способами и понять, как перестать ощущать вечное одиночество, но заслышал тихий и робкий стук, который не должен был внушать страх и тревогу, но вопреки всем ожиданиям делал наоборот. — кто там? — я уткнулся в глазок и разглядывал в темноте человека. — я, манджиро, — последовал сухой ответ, будто бы процеженный сквозь зубы. сердце радостно воспылало и я, покрутив ключ в замочной скважине, воскликнул: — ого, майки! неужели это ты? я так счастлив тебя видеть! — и дальше как завелось! — прости, я не успел подготовиться к твоему приезду, поскольку не ожидал его именно сегодня, но ты проходи, прямо сейчас я поставлю чайник и разогрею еду. она сегодняшняя, свежая, просто уже осты… опять. опять меня не слушали, опять меня оторвали от речи: — не нужно. — что-что? — я говорю, что ни к чему это все, — отрезал он и продолжил. — я очень устал, я просто хотел увидеть тебя и убедиться, что все в порядке, поэтому не стоит что-то готовить. — майки… мы с тобой давно не виделись, неужто у тебя нет ни одного словечка, которым ты бы хотел со мной поделиться? ты ещё и перекрасился… тебе так идёт! — хотел быть похожим на тебя, вот и перекрасился… прости, конечно, но все развлечения завтра. или на выходных. я очень устал, надеюсь, ты поймёшь. просто хотел тебя… один из нас ещё раз не успел изложить полностью свои мысли — теперь манджиро прервал телефонный звонок. он поспешно и в некоторой степени скрытно достал его из кармана. — алло? — ответил на звонок он, а я в свою очередь напряг слух, чтобы разобрать хоть пару словечек собеседника… что я делаю? это же неправильно. да ладно, чего неправильного? он тебя игнорировал, не писал тебе. даже не вспомнил. от него не убудет. по долгу, по чести такое недопустимо, но я не могу остановиться…***
а теперь, когда человека, мучавшего меня годами больше нет, то я смею рассказать достоверную, правдивую информацию обо всем, что было, ведь парень, хвалившийся собственными достижениями и ультравысокой моралью, оказался на деле не тем, кого я ожидал увидеть и услышать. одно время мы целовались, любили друг друга, гуляли, жили вместе, спали в одной кровати, были неразлучны и просто не могли быть раздельно хоть минуту, хоть часок; делились всем, что имели, знали и узнавали, поддерживали в минуты столь страшных печали, грусти, одиночества, гнева — тут он не солгал. пока он был таким, с ним действительно было комфортно, весело, хорошо, спокойно. изначально этот человек не нёс никакой угрозы, никакой тревоги и не причинял вреда, но вскоре такемичи стал обличать своё «настоящее» лицо, что поистине может похвастать своей паскудной уникальностью. да, я рассказывал мичи все свои правдивые, стыдные истории и секреты, а он — лишь ложные. конечно же, я ничего не подозревал до определённого периода, однако стал подмечать, что партнёр, хоть и косвенно, но весьма омерзительно шутит над моими комплексами, упоминает в саркастическом контексте. я долго молчал, надеясь, что это череда совпадений и он неспециально, а я вновь принимаю каждую удачную или неудачную шутку на свой счёт, близко к сердцу, но комплексы только усиливались. и так страдая от нездорового отношения к еде и приемам пищи из-за нереалистичных желаний избавиться от лишнего веса, стал еще меньше есть, а «да ты просто толстяк!» добило меня и мое настроение. почему так случилось? вроде предупреждал о подобных фразах и вещах. если парень забыл о важной информации, то я в состоянии напомнить… — да нет, ничего я не забывал, моя память сильна. просто была интересна твоя реакция: что ты сделаешь? заплачешь и обиженно уйдёшь? вместе с компанией посмеёшься? разозлишься и со всей силы ударишь? ха, хотя что там — ударить! ты и ногу поднять не сможешь! что за бред? что он несёт? пожалуйста, помогите… я ушёл из дома на пару часов, не проронив ни слова. не хотелось с ним разговаривать, но душили разные мысли. нравлюсь ли я ему в таком теле, в таком весе? быть может, его что-то отвращает? был ли это необдуманный поступок? стоит ли сесть на диету?.. было очень обидно, поскольку я не. нравлюсь своему же парню. пока я был один, в голове всплывали все слова, сказанные насчёт моих щек, «женственных» форм — «запустил себя», «в зал ходить не пробовал?», «тебя такого не возьмут никуда», «ты никому не будешь нравиться, если не похудеешь», «почему у тебя такие большие щёки?», «тебе не кажется, что это слишком большая порция для тебя?», «ты ешь в таких количествах, как у тебя не болит живот?»… я слышал всех и каждого, кто мне когда-либо это говорил… всех поголовно. — заткнитесь! заткните свои пасти, никчёмные куски говна! — вырвалось у меня с глубин души. я был один на мрачной улице. поэтому со следующего дня начались извечные, изнуряющие тренировки натощак по несколько часов, отказы от еды и воды, подсчёт калорий, составление нового рациона на последующий месяц, походы в аптеку за лекарствами и бинтом, чтобы утянуть руки, живот, ноги. булимия. такемичи критиковал и мое творчество — то слово не то, и из-за этого смысл кардинально меняется, переворачивается, становится расплывчатым и мало понятным, то на фотографии мельчайшая деталь не была учтена, камень некий или крупинка песка мешает. «куда ты собираешься с этими чудными творениями? ты не думаешь, что они ещё сырые и над ними следует хорошенько и долго поработать?» — его любимое. расхотелось делиться какими-то новыми проектами, появилось желание делать все втайне, не показывать, не говорить, молчать. хладнокровие и игнорирование в свой адрес, наряду с оскорблениями, я стал получать в ответ на «неправильное поведение», понятия которого были до ужаса растяжимыми. в один день это могло быть из-за забытой просьбы или за слегка подгоревшее, пережаренное или переваренное блюдо, в другой — из-за несмешной, но безобидной шутки или за наличие собственного мнения насчёт фильма, в третий день то, что я смотрел в лицо какому-то незнакомцу больше трёх секунд во время нашей совместной прогулки, становится очередной причиной. парень будто бы меня наказывал и учил жизни таким образом. он шантажировал меня тем, что покончит с собой, а иногда дело доходило до драк или избиения меня. мое лицо, все вспотевшее, в синяках, ссадинах и царапинах, источало сплошную ненависть, отвращение, ненависть, отвращение… я не сдавался, даже если было тяжело дышать или уже не ощущал руки, потому что знал — если я проиграю, то станусь рабом его. в тот самый день, когда ханагаки предпринял реальную попытку самоубийства, я упрашивал его отпустить меня. мы были у него в квартире, а атмосфера нагревалась и закипала. мы поочередно молили друг друга — и каждый «эгоистично говорил о своем», как сказали бы другие. — не бросай меня! — так же, как и пару минутами ранее, умолял он меня, стоя на коленях. — я ведь не смогу без тебя. я не проживу без тебя ни дня. пожалуйста, не уходи, ведь я тебя очень ценю, дорожу тобою. у него было красное от слез лицо. едва подрагивая, всхлипывая и иногда рукавом вытирая, потирая нос и глаза, он обхватил меня за талию, глядел мне в глаза. — если ты уйдёшь, представь, что только будет… — такемичи, перестань манипулировать мной. я не твоя игрушка, а ты сможешь прожить без меня пару дней. мне хочется побыть одному, а не уйти от тебя. почему ты не понимаешь? — а почему ты не хочешь войти в мое положение и понять, насколько мне трудно?! — взревел парень, ощутив вспышки агрессии. — почему ты не собираешься что-то сделать, чтобы понять меня?! столько вопросов беспрестанно кружило рядом с моей головой, из-за чего не мог расставить приоритеты. в полуразбитых мыслях шаталось напоминание о том, что и я личность, и я персона, и я могу жить, любить, жаловаться, злиться, плакать, радоваться, обижаться. хотелось сделать все возможное, чтобы меня признали, поняли, подарили долгожданное успокоение, но силы были практически на нуле, и всем существом это ощущая, я также предчувствовал начало собственного срыва: — мичи, я же тебе всегда уступаю! он моментально принял эту информацию своим мозгом. все, блять, приплыли! ныне мы меняемся нашими никчемными ролями! — и что? не убудет от тебя. значит, еще раз уступишь. — да почему? уступи мне! мне! мне, блять! чертова тряска, проклятая дрожь, в которых я бился. готовы были опять сорваться. — майки, нахуй, объясни свою блядскую эгоистичность! — такемичи рявкнул настолько же нежданно, насколько переменился в настроении — наигранные слёзы закончились, намокшие от пота волосы высохли, как и лицо. — не кричи на меня! просто перестань злиться на меня и перестань жить на мою зарплату! устройся на нормальную работу, такемичи! смотришь ебучее порно целыми днями, а ночами играешь и прожигаешь все мои с трудом заработанные деньги!.. он уже успел обвинить меня во всех смертных грехах? хотя почему я его так недооцениваю — безусловно назвал меня поехавшим игроком, наркоманом-алкоголиком, да и вообще, «вот такой майки извращенец!». молчание означало, что ему больше нечего сказать, а я уже вошел во весь отвратительный вкус истерического состояния и возжелал продолжить гневную тираду, предпочел до конца излиться, так как меня уже вывели на эти эмоции. — представь, по сколько я вкалываю из-за тебя! просто вообрази себе мою переработку! моя спина, мои руки, мои ноги — у меня болит каждый сустав, но тебе как было похер, так и остается. честно ли это? честно ли это? честно? устал. воцарилась тишина после моих слов и ничто не смело испортить ее. сильно разозлившись, дернулся в сторону, неприязненно оттолкнув от себя ненавистное животное, затем направился к входной двери. легкая джинсовая куртка оказалась простенько накинутой на плечи, а квартира — покинутой. и все в считанные секунды. я моментально позвонил своему очень давнему и хорошему другу со школьной скамьи. довольно своеобразный, но заботливый человек, с которым, к сожалению, перестал связываться после выпуска. полагаю, что сейчас я жалею о прекращении общения, но более того мне было стыдно звать его к себе. — алло, казутора, — произнес я, когда гудки по другую сторону телефона прекратились, также надеясь, что это все еще его номер. — алло, кто это? — у него все еще мягкий, приятный голос, стелящийся бархатной дорожкой в самое сердце. насколько моя персона хорошо помнила, то он не планировал покидать ни сам наш город, ни саму японию пока не получит два высших, но уточнить не помешало бы. — это я, манджиро! не узнал? он залился веселым смехом и ответил следующее: — вау, майки, ты так изменился! я уж думал, что ты пропал, раз не выходишь на связь, подумывал сам отыскать твой номер, но время… время — ресурс странный. и все-таки, как дела твои? как и где живешь? — учусь, работаю, учусь, работаю. ничего нового. a ты сам? ты все еще в нашем городе? — конечно. маме с ее новым дельцем помогаю и тоже сам работаю, учусь на дому через компьютер. что с жизнью-то твоей личной? обзавелся кем-то? я решил проигнорировать таковой вопрос и, перебив, сразу перейти к делу: — слушай, наш уговор ведь все еще в силе, да? — напомни-ка, какой именно? — даже спустя десятилетия мы можем заявиться друг к другу. с поводом или без — неважно. помнишь такой? — ах, точно! конечно. приезжай. или мне приехать? — не нужно. я сам к тебе. — ладушки, если что, адрес тот же. — хорошо. и таким образом, без нормальных средств в кармане, без подарков и вещей, я сел в метро и спустя час с половиной, как в старые добрые времена, стоял на пороге дома казуторы, что был рад видеть такую персону, как я. он тепло обнял меня, что было ему до боли свойственно, громко крикнул «мама, манджиро приехал!» и провел в гостиную, где меня поджидали расставленные чашки, чайные ложки и маленькие блюдца — и все бежевые, видно, что из одного сервиза. этих я не помнил, поскольку раньше были светло-голубые. вскоре был налит черный чай, на стол поставлены фрукты, сладости, молочник. милая женщина, чья красота была будто б совсем неподвластна времени, извинялась за скромный прием, а я пытался успокоить ее словами, что необязательны какие-либо подготовки, ведь я сам решил нанести внезапный визит, и вообще, надо будет в недалеком будущем связаться и установить точные рамки визитов, чаепитий, приглашений. она согласно кивала и поддакивала, после чего задавала вопросы о моей учебе, специальности, семье. я, пивший их неизменно вкусный чай из чистых формальностей и вежливостей перед мамой моего друга, бледнел все больше и больше, потому что уже остывал после нашей с такемичи ссоры и начинал действительно переживать за парня: угрозы могли стать реальными и кто может знать, не висит ли он там. ханемия читал мое лицо и его выражение как открытую книгу, отчего пытался побыстрее закончить распитие чая, и, уведя меня наверх наконец, спросил: — ну что? — я… — неловко начинал я, однако парень поспешно и нетерпеливо перебил, понимая каково мне и желая поскорее успокоить меня: — говори, выкладывай. вижу же все по твоему лицу. и я сдался. выложил все, под конец, не сдержавшись, проронил горькую слезу от того, что мне пришлось пережить с ним: — понимаешь, казутора, — всхлипывал и шмыгал носом, перетирая глаза до красноты, желая убрать слезы, — он мне делал больно тем, что ничего не делал, тем, что заботился! говорил ему о расстройстве, но он делал едкие, язвительные замечания либо просто пытался закормить… мичи знал, знал обо всем! я… — майки, твой мобильный звонит, — подметил ханемия, не спуская своих желтых глаз с рядом лежавшего телефона, — это, по видимому, такемичи. и вот предстоит поднять трубку. секунды, текшие между тем, как я ответил на звонок и словами мичи, тянулись бесконечно длинной вереницей неудач. неприязнь и любопытство боролись и шли вразрез с моим состоянием. меня захлестывало обыкновенное людское отвращение из-за всплывших из темных вод моей памяти воспоминаний, а потом чувственно била эмпатия, говоря мне «ощути то, каково ему». внутри моего тела словно скрутились все органы, кровь вытекла из сосудов и теперь свободно гуляют, обливая все, что только можно… — алло, манджиро, где ты? — хрипел ханагаки в динамик и в тот момент моя персона испробовала вновь вкус любви и заботы, поняв его нестабильность. по мне ещё раз ударила обреченность на одиночество. мой дорогой друг, решив не подслушивать и не подглядывать, покинул обитель, вследствие чего я почувствовал себя еще более беззащитным, немощным. — мичи, что с тобой? как ты? все ли в порядке? — вся ситуация играла на моих нервах. ханагаки делал долгие паузы в разговоре со мной, свидетельствовавшие об истощении. — ты бы пожертвовал… своей жизнью… ради меня? — ну что за глупый вопрос, конечно да! что у тебя? ты как-то странно говоришь, я не думаю, что все в полном порядке. — я просто… просто перерезал свою… свою руку. и снова пауза, но уже та, которую вызвал я. пять каких-то жалких секунд, требовавшихся на переваривание сих слов, в напряженных, раскрасневшихся глазах стало темнеть так, будто то сделал я. — майки… ты что, плачешь? скажи, пожалуйста, приедешь… приедешь ли ты сейчас… мой парень замолчал, но продолжал делать то шумные, то тихие, но весьма тяжелые вздохи и выдохи — не переживай, мичи! сейчас я приду, буду с тобой. я вызову скорую помощь. — неожиданно взмолив бога о здравии парня, я выбежал из дома казуторы. — чего? — услышал в ответ на свое «прости, тора, но мне нужно бежать — там все плохо», — неужто все реально? бля, держись, чувак. если что случится — звони. не брошу, помогу, чем смогу.***
ну и дальше, думаю, все становится понятным: из моей головы вытекает все, что было и не было услышано, сделано. пожертвовав свою кровь ханагаки, я очень сильно пожалел. отключил мобильный телефон, не проверял почту, надеялся, что он мне не позвонит и не напишет. оказал последнюю помощь и после всего захотел уйти по-английски, однако мою персону слишком мучительно беспокоила внимательная совесть. она не переставала шептать мне днем и вечером, ночью перед сном, на подработке или в душе. «ты предатель, но если попытаешься хоть что-то исправить или извиниться, то получишь половину прощения» — вот то, что ежедневно меня посещало. очевидно было то, что мне необходим чей-либо совет, и за неимением решительности, отважности, храбрости, уверенности и собственного мнения, я еще раз пошел к казуторе. — прости, казутора, но я действительно не знаю, что мне делать… не знаю, чего я сам хочу… пожалуйста, скажи мне честно! или хоть что-то! — еще одна несдержанность с моей стороны где я, весь сопливый и мокрый, прятал физиономию в ладонях. ханемия видел все мои страдания, понимал каждую мелочь, и по этой причине заимел свое непоколебимое твердое мнение: — нет, не смей к нему возвращаться! если ты вернешься, то, скорее всего, умрешь! видишь, как долго он о тебе не вспоминает — значит, ты ему совсем не нужен был. — думаешь? — задумчиво произнес я, уставясь в потолок и пытаясь нащупать салфетки. — прошу прощения, не подумал о формулировке. это звучало грубо, но я считаю, что очень правдиво. — пожалуй, я согласен с тобой, — вздыхал от утомления, а тем временем друг не унимался: — такой человек тебе не нужен, ты достоен лучшего, майки! я твой гребаный друг детства и ты можешь мне верить на слово! ты ранимая и чувствительная персона, я понимаю твои ощущения и желания, но тут следует поступать немного жестоко. хотя знаешь, майки, я бы не назвал это жестокостью — по сравнению с тем, что он делал, это самая малость твоего отмщения. мозгом-то понимал неправильность возвращения, но сердцу, к превеликому сожалению, не прикажешь. собрав всю существующую волю в жалкий кулак, направился к месту, где проживает мой ужасный человек. день стихал, остывал, а волнение убивало надежду, било по глазам, желая получить очередную порцию слез. оно переваливало за края котла души, тревога же медленно достигала своего высочайшего градуса, а позже кипела вместе с ним. вечер поступал сзади, облака наваливались на небо и душили его. какие-то шум, мгновенные выводы, спутанные мысли, такси и куча народа, что будто бы смотрит на меня, как я уже стою у входной двери, стучусь, звоню, ожидаю открытия. издали слышу мужской крик: — сейчас открою. это явно не такемичи. голос был грубее, чем у него. дверью со скрипом отворилась и моему вниманию предстал молодой парень, возможно, ровесник, в одних лишь синих шортах и с голым торсом. у него были светлые волосы, по бокам сбритые, а глаза изумрудного цвета. — здравствуйте, — поздоровался он со мной, пытаясь восстановить дыхание, — что вам нужно? спрашивать или нет? а что, если такемичи за это время успел собрать свои вещи и уехать навсегда? эта мысль делала мне жутко больно, но чуток погодя осенило совсем иное предположение развития событий — измена. от такого на моем теле словно не оставалось и живого места, меня будто предали, а в конце еще и надругались надо мной, избили до потери пульса. — ну, так с какой целью вы… — юноша едва начал речь, чтобы пробудить мою персону от застоя и ступора, как его перебил другой мужчина, находившийся далее: — что у тебя там такое, чифую? окликнувший показался довольно-таки знакомым, но моя ухудшавшаяся память барахталась, бессознательно пытаясь выплыть на берег мозга. кто это вдалеке? — извините, здесь, случаем, не находится ханагаки такемичи? — робко произнес я, заходя в прихожую, а после подметил краем уха нарастающие шаги и вновь тот голос: — кто тут меня искал? кому нужен ханага… парень чуть ли не оступился от удивления, когда увидел меня на пороге. до ушей донеслось слабоватое «майки», глаза налились горечью у нас обоих. — так вот как ты проводишь время… ты… ты просто предатель! ты предал! предал меня! променял на какого-то сраного уебка! — хуже уже не будет, поэтому можно продолжать рушить многолетние отношения. к херам всю эту контору! спалим здесь все до конца! — и что в этом такого криминального? — мальчик злился и почти процеживал каждое словечко сквозь свои омерзительно белые зубы, — разве мы не расстались? — стоило мне пропасть, потому что мне было крайне плохо, как ты ни разу не позвонил, не пришел, а написал, просто-напросто, какое-то мелочнoe сообщение, и сразу нашел замену? где все твои клятвы в бесконечной любви? он молчал, а мое осознание только-только добиралось до успешного принятия. — так ты мне тоже обещал, но солгал, — на миг мир рухнул от того, с какой безэмоциональностью он это сказал, а не от самих слов. — где?! в каком месте?! — моя особа некрасиво и несдержанно завопила на всю квартиру такемичи, горя желанием разузнать все количество претензий. — ты говорил, что не бросишь меня, пока я истекаю кровью. ты показал себя с кошмарной стороны, отчего я решил, что могу быть таким же. — ты, ебать, сейчас на полном серьезе? ты не забыл о том, кто меня гнобил? кто избивал? — майки, это все уже прошло! это уже не вернуть! что ты хочешь исправить? — даже сейчас ты меня ни во что не ставишь! у тебя нет ни жалости, ни совести! <tab[наши истеричные визги и вопли перемешались в атмосфере и мы совсем перестали обращать внимание на постороннего присутствующего, которого мичи отправил обратно в спальню. очередная ругань из-за меня, еще раз я не сдержал своих эмоций и оторвал с немалой силой скотч ото рта. такемичи безжалостно рассыпал острой бранью, на которую моя персона отвечала соответствующе. — все закончено, манджиро, — в конце концов, ханагаки разрешил себе свободное пользование руками, и, оттолкнув крайне больно в стену, прижал к моей шее свой локоть. он сказал три слова выше почти по слогам, затем схватил крепко за руку, открыв дверь перед этим, и вышвырнул в коридор. она моментально захлопнулась, а я, скрючившийся и готовый закричать до потери голоса, рухнул на четвереньки. засмеяться от разорения и невосполнимых пробелов, потерь или все-таки заплакать? что вообще нужно почувствовать? наверное, стоит хохотать над всем и всеми. смешно! смехотворно! забавно! буду смеяться до самой смерти!***
весь визит к манджиро я пересказал казуторе, и он, что естественно, рассердился, разразившись, как гром, словами «я же говорил тебе не ходить!». однако, он не стал как-либо упрекать и выдал идею про мой переезд. я же, в свою очередь, похвалил умного парня и вскоре стал подыскивать новое жилье, заодно начав продавать свое. друг всячески помогал, собирал мои вещи, все упаковывал, подписывал, убирал, хотя я его об этом не то, что не просил — я вообще не заикался о сложностях. в любом случае, благодарность по отношению к нему очень велика и по сей день. — к сожалению, я чувствую себя так, будто не должен был просить у тебя какой-либо помощи. ощущаю себя виноватым, — извинялся ежедневно перед ханемией. — ощущаешь себя виноватым за то, что у тебя не было никого, кроме меня? за то, что не у кого было попросить помощи, и единственный человек, о котором ты вспомнил, подумал, был я? да ладно тебе, майки! — парень улыбался и смеялся, видя меня неплачущего, счастливого, обретшего вновь радость. — спасибо большое. я правда тебе благодарен. я был откровенно рад тому, что съехал из той квартиры, где абсолютно каждый угол неугомонно, беспрестанно, денно и нощно напоминал о моментах с бывшим партнером, наполненных смыслом. тосковал ли? мой ответ утвердительный. разрыв первых, да еще и нездоровых отношений всегда дается тяжко, однако необходимо бороться изо всех сил с печальным и тревожным состоянием. «ты должен быть отважным, должен не поддаваться. борись!» — говорил сам себе в попытках подбодрить. такими темпами забыл я его относительно быстро, но ничего, конечно, не бывает вечным — ни страдания, страх перед кем-либо, ночной кошмар и ужас, из-закоторого в жилах стыла и становилась камнем кровь, ни сладостное, затмевающее рациональное мышление счастье, неземная радость и красота жизни. прошло много лет и за это время случился не только мой достаточно спонтанный переезд и смена специальности, университета, но и рождение новых возможностей, творений. я нашел новых приятелей в учебном заведении, стал учиться игре на скрипке, пианино, пробовал свои навыки в написании книги, старался высвободиться из лап ненормального отношения к еде и комплексов — одним словом, не терял время зря. «здравствуй, манджиро сано, — так начиналось сообщение от неизвестного номера — как ты поживаешь? как дела твои? чую, что все хорошо, отчего ты и не вспоминаешь про меня. надеюсь, что ты не страдаешь, как я, ханагаки такемичи. не стану говорить, как смог отыскать твой новый номер, ведь это может напугать тебя. ты сказал очень давно, что я приносил тебе одни лишь мучения. до какого-то сраного момента это меня совсем не волновало, однако полтора года назад я задумался об этом, стал работать над собой и рефлексировать. не против ли ты встретить меня опять? не против ли поговорить?» блять. какие-то четыре строчки свели все мои достижения в мусорный контейнер, убили все живое во мне, пробудили тот первобытный страх перед своим собственным задирой. боязнь набрать вес раньше была настолько сильной, что последующие несколько дней я не мог взять в рот ни крошки. голова шла кругом, безбожно гудела и болела, каждая косточка в моем теле казалась такой хрупкой, что чуть подует ветер и я сложусь пополам. перед встречей полагается накопить энергию, но она уходит на переживания. обращаться за помощью кажется невероятно унизительным, отвратительным и раскрывающим всю мою истинную натуру, и именно по таковому поводу пришлось в одиночку идти к своему врагу. как же мне не хотелось делиться всем этим… вот только поздно уже. сколько эту историю не скрывай, она все равно вскроется. то, как ее изложат посторонние, может показаться оскорбительным. подлинная беседа выдалась разительно отличающейся от той, какую он передал. это я плакал, а не он, это ханагаки принес с собой пистолет и угрожал мне. это он был жутким, гадким, а не я. я отказывался от восстановления отношений, а не он.***
сейчас я нахожусь в мужской тюрьме токио, отбываю срок, длительностью в десять долгих лет. это наказание за «убийство» ханагаки. ебаная жизнь всегда была необъяснимо несправедлива по отношению ко мне, отчего пришел к умозаключению, что нет больше смысла продолжать это никчемное существование. такая вышла записка. жаль, только, что подтвердить ее никто не сможет. единственное, что остается делать — висеть в мелкой комнатушке.
