Блицкриг

      Вечер всегда считается недобрым, нехорошим и каким-то неудачным временем. Умирающее солнце скатывается за линию горизонта, заливая всё густой кровью неверного света. Что-то в этом есть мистическое, но какое-то тревожное. Лучи пробиваются сквозь занавески, пляшут на доске причудливые танцы, обрисовывают глубокие тени фигур, отчего кажется, что в углублениях расчерченного на квадраты дерева действительно блестит что-то влажное, оседая на языке горько-солёным привкусом. Тома заставляет себя разжать зубы, потому что прекрасно понимает, что всё дело в том, что он так сильно закусил губу изнутри, что пошла кровь. Вспоминает, когда он отвлёкся от сёгибана на старые суеверия.       Скорее всего, всё сводится к Аяке, неотрывно смотрящей как огненный шар медленно и как-то лениво сползает по небу за линию горизонта. Солнце кровью пачкает её бледную кожу, а после эта кровь с неестественным блеском стекает по белым волосам, пачкая ворот юкаты. Когда она машинально поправляет кружева, то солнечная кровь остаётся на её тонких пальцах, а после пятнает ладью, предложенную этим же ходом для размена. Щедрое предложение, особенно на первый взгляд. Но Тома достаточно давно осознал одну вещь — с Аякой он играет не первый раз, поэтому любой её ход навстречу — это дамоклов меч, который готов снести голову с плеч в самый неожиданный момент.       Она не знает, что такое поблажки, но слишком любит играть в поддавки, присыпая огромную яму соломой, и терпеливо ждать, когда очередная жертва и недотёпа провалится в ловушку. Хитрый ход. А главное — рабочий.       — Что с тобой, Тома? — Аяка вскидывает бровь в вопросе, словно обозначая иронию, которой нет в голосе. Ни грамма. — Это же очевидно — ладья может оказаться на твоём комадае следующим ходом. Бери её, пока я не передумала. Второй раз такого шанса я не предоставлю.       На закате, если верить мифологии, появляется вся нечисть. Они прячутся в тенях у дорог, караулят неосторожную жертву, а потом заманивают её и прельщают. Улыбающаяся краем губ Аяка более чем походит на роль какого-нибудь демона, раскинувшего свои сети и терпеливо ожидающего. В качестве приманки — ладья. Деревянная плашка вдруг резко заваливается на бок, из грани течёт кровь. Она пульсирует, с каждым толчком подхватывает остальные фигуры и топит их в красном ихоре, переливается через край сёгибана и капает на пол, поглощая всю остальную комнату.       Тома машет головой, стараясь сконцентрироваться на игре.       — Вы то наступаете, то отступаете, — хмыкает он. — Если верить словам великого китайского стратега Сунь-цзы, то Вы заманиваете меня в ловушку. Я прав?       Но решение принято — он забирает ладью, отдавая положенный размен. Слон не настолько манёвренный, так что искушение разыграть дебют с двойной ладьёй слишком сладко. Когда он ставит фигуру на комадай и отнимает пальцы, то его не покидает чувство, что подушечки испачканы кровью.       — Обман — слишком простая тактика для меня, — со стуком на доску ложится серебряный генерал. Аяка всё-таки решилась на то, чтобы пойти в ва-банк, а также перейти от защиты к нападению.       Тома отвечает ей полным закрытием крепости, держа оборону в центре доски. Подпускать оппонента к своему лагерю крайне небезопасно. Тем более, если он так скалится и нечеловечески улыбается.       — Вы изменяете себе и своему стилю ведения боя, — замечает Тома, следующим ходом врезаясь во вражеский фланг. — Что с Вашей защитой? Даже мне видно все слабые стороны в ней. Например, я могу атаковать Вас Вашей же ладьёй, угрожая через два хода поставить Вам мат.       Аяка молчит, только подымает глаза и сначала несколько секунд смотрит в окно, а потом переключается на Тому. Под пристальным взглядом серых глаз говорить становится нелегко. Отвечает она на ход Томы так быстро, что тот даже не успевает отвести руку. Их пальцы соприкасаются. И этой доли секунды хватило, чтобы ощутить холод рук Камисато. Последние лучи солнца тлеют, как угли, обжигают нежную кожу, пройдясь огненным шлейфом.       Расклад на доске Томе кажется полным абсурдом — неправильным, устрашающим и безвыходным. Когда он без труда выигрывает несколько фигур, то начинает всерьёз задумываться о том, что с Аякой сегодня что-то не так — в один момент она резко уходит в оборону, вынужденная строить крепость. Будто бы кто-то повернул игру по кругу.       — Что с Вами творится с начала игры? — не выдерживает Тома. Последний ход ставит точку в его преимуществе. Это раздражает. — Это слишком слабое начало для Вас, госпожа Камисато.       — Сначала будь как невинная девушка — и противник откроет дверь. Потом же будь как вырвавшийся заяц — и противник не успеет защититься.       Она подсаживается повыше, потому что эта партия затянулась, а стулья на веранде чайного дома жутко неудобные для того, чтобы расслабиться в них и насладиться сёги.       Сейчас всё то, что происходит, кажется какой-то издёвкой не то судьбы, не то Аяки, смотрящей на всю эту ситуацию с энтузиазмом сытой пантеры. Она переплетает пальцы и складывает руки на груди, прикрывая при этом глаза.       — Вы говорили, что из меня крайне плохой стратег, — напоминает Тома. Следующими ходами он наконец-то получает ещё несколько фигур, а сейчас готовится к превращению сброшенной ладьи.       — И ты прекрасно знаешь, что это правда, — Аяка делает глубокий вдох и открывает глаза. И даже не оценив общей ситуации на доске, продвигает вперёд пешку, наплевав на опасность и открытость правого фланга. Это заставляет Тому задуматься ещё больше, ведь он всё сделал так, чтобы иметь возможность атаковать именно с этого края. Но подвох открывается раньше, чем до него дошло хоть какое-то осознание — она мастерски разрушает его оборону, потеряв лишь при этом одно незначимое для этой битвы больших фигур копьё. Серебряный генерал сделал своё дело.       Повисает молчание, которое Аяка через полминуты размышлений разбивает очередной цитатой Сунь-цзы:       — Если противник находится на высотах, не иди прямо на него; если за ним возвышенность, не располагайся против него; если он притворно убегает, не преследуй его; если он полон сил, не нападай на него; если он подает тебе приманку, не иди на нее; если войско противника идет домой, не останавливай его; если окружаешь войско противника, оставь открытой одну сторону; если он находится в безвыходном положении, не нажимай на него. Это и есть правила ведения войны.       Её спокойствие, но в то же самое время серьёзность, спокойна вывести из себя даже самого сдержанного человека. Томе совсем не хочется проводить остаток напряженной игры и вечера под философские размышления Аяки, как и диалог, превратившийся с самого начала в цитирование великого китайского стратега.       Он пытается сконцентрироваться на доске, желая хоть немного разобраться в этом театре закатных солнечных пятен и абсурда, но тут же теряется, когда его взгляд случайно цепляется за глубокие тени на запястьях Аяки, становящиеся к манжете темней и насыщенней. Они наливаются непривычным бордовым цветом.       — Мы всего лишь играем в сёги, госпожа Камисато, — он нервно дёргает уголком губ.       Аяка едва заметно пожимает плечами:       — Безрассудные атаки смотрятся, конечно, красиво, но они обречены на провал, если… — она прижимает язык к нёбу, а потом глухо цыкает, — противник равен тебе по силе.       — Вы клоните к тому, что сейчас наши шансы равны? — но потом Тома замечает, что эта партия один в один совпадает с уже некогда сыгранной. Аяка вынудила его сделать эти нужные ей ходы, загоняя в угол. Его провели, как новичка, и от этой мысли становится стыдно. Засмущавшись, он добавляет с некой досадой: — Госпожа Камисато, это же очевидно, что у меня нет и шанса на победу.       Аяка хищно смотрит на Тому, а после встаёт так резко и неожиданно, что он вынужден рефлекторно одёрнуться назад. Она обходит его со спины, а после чуть наклоняется, прислоняясь грудью к его спине. Медленно, но уверенно двигает сначала его фигуру, а после свою, разменивая слона на пешку. Какой бессмысленный и неравноценный обмен!       — Не верь всему, что видишь фактически. Иногда нужно абстрагироваться от всего.       Тома замирает. Дыхание Аяки опаляет щёку, она находится непозволительно близко, чтобы он сумел сдержать себя — вздрагивает, отгоняя от себя ужасные мысли. А после зачем-то отвечает на эту провокацию:       — Вы сейчас говорите, как господин Камисато.       — Возможно, — Аяка возвращается на своё место, при этом вернув выбившуюся из хвоста прядь. — Но мой брат придерживается другой стратегии. Для него серебряный генерал — ненужная пешка, которая хоть и имеет силу, но должна быть принесена в жертву во знамя победы. Его задача — открыть ход другим фигурам, чтобы те смогли свергнуть короля.       — К чему Вы сейчас клоните?       Аяка усмехается и показывает Томе брешь в его крепости, ставя туда пешку и превращая её в токин.       — Ни к чему такому, что должно тебя так беспокоить, — она усмехается, замечая, как у Томы дёрнулся уголок губ в нерешительно кривой улыбке.       — Это просто сёги, — Тома успокаивает себя такими мыслями, а потом повторяет: — Это просто игра…       — Как скажешь, — Аяка пожимает плечами.       Спорить с Аякой — наверное, одна из самых бессмысленных и бестолковых затей. Чтобы отогнать от себя наваждение о демоне-ёкае, который живёт в Аяке, он внимательно всматривается в доску. Опять. Чтобы она там не говорила, господин Камисато не может быть настолько безжалостным, чтобы бездумно отдавать фигуру такого ранга. Тома старательно сдерживается от безрассудного вопроса, имела ли Аяка в виду правление кланом её братом и несколько странные методы, используемые им. Скорее, он действительно не хочет знать правду. Лучше сбежать от ответа и закрыться в себе, лишь бы не быть шокированным неожиданностью.       Партия складывается ровно так же, как и в тот раз. Только вот сейчас Аяка делает остановку. Для чего? С какой целью? Что она хочет ему показать? Она хочет указать ему на его ошибки? Или показать, что от судьбы не уйдёшь? Что как ты ни старайся, всё равно останешься в дураках, играя с Атропос.       — Тома, ты знаешь притчу о багдадском купце и слуге?       — Нет, госпожа Камисато, — Тома сглатывает ком, вставший в горле.       — Один багдадский купец послал своего слугу на рынок. Вскоре тот вернулся, дрожа от страха, и сказал: «Я встретил на базаре Смерть, она погрозила мне пальцем. Дай мне коня, и я уеду в Самарру». Когда слуга умчался, купец отправился на базар сам.       Аяка вновь заходит за спину, склоняясь через плечо. Её ладонь давит неожиданным весом. Она перегибается вперед, касаясь грудью спины, переставляя за Тому фигуры, тут же отвечая, разыгрывая матч с уже известным финалом. А после продолжает:       — Действительно, там была Смерть. Он спросил: «Зачем ты испугала моего слугу?». Смерть ответила: «Я не собиралась его пугать, я просто очень удивилась, увидев его здесь, потому что у меня с ним назначено свидание в Самарре».       Раскалённое солнце опускается на его плечо, подавляя волю и любое желание к победе. Тома чувствует жар через наплечные щитки, и словно видит, как краснеет и заливается кровью его рука под ладонью Аяки. Она ловко его проводит в который раз — он наступает на солому и проваливается в яму, смотря на свет далёких звезд на бездонной черни неба. Или он сгорает заживо, не оставляя после себя даже пепла.       Стук фигур оглушает и звенит в ушах. А после резко обрывается. Тома открывает глаза, приложив при этом колоссальное количество усилий: расклад партии просто ошеломительный. Он оказался прав — Аяка строила тёмные козни, переигрывая старую и уже давным-давно приевшуюся партию, за семь ходов выравнивая их шансы на победу. Разбиение собственной крепости кажется действительно безрассудным действом. Аяка улыбается косо и как-то даже ужасающе, тени расставляют акценты на её лице, делая его острее и строже. В руках фигура золотого генерала.       Конец фразы заставляет Тому судорожно хрипнуть, давясь воздухом. Тон Аяки кажется убийственным и неестественно жутким, он забирается в самые потаенные уголки сознания, заставляя сердце сжаться и забыть о слове ритм.       — К чему Вы это рассказываете? — еле как выдавливает Тома.       Аяка усмехается, подойдя к окну. Прикрывает глаза и заводит руки за спину, хватая саму себя за запястье.       — Даже имея золото на твёрдой позиции, Тома, шансы проиграть велики. И дело не в силе противника. Просто многие вещи уже предопределены.       — Вы хотите сказать, что моё поражение тоже предрешено?       — Но это не значит, что ты не должен пробовать атаковать.       Тома закрывает глаза и массирует виски. Он слишком устал от всего этого. От дурацкого наваждения и ощущения того, что Аяка есть никто иной, как бакэ-нэко — это демонические коты-оборотни. Они кровожадны, любят вселяться в женщин, могут не только управлять жертвами на расстоянии, но и оживлять их скелеты ради забавы после убийства.       С ужасом поймав себя на мысли, что её когти уже вонзены в его шею, Тома хватается за горло, но понимает, что шея чиста, а Аяка всё ещё стоит у окна, перекатываясь с пятки на носок и напевая какую-то детскую колыбель.       Это всего лишь детские легенды о демонах.       Это всего лишь сёги.       Через секунду Аяка запускает пальцы в волосы Томы: они медленно приподымают их, пропускают через себя, накрывают ухо. Горячее дыхание вновь опаляет, но уже не щёку.       — Твоя наивность меня забавляет.       Солнце окончательно село, оставляя после себя только глубокие тёмно-синие тени. Теперь ему не на что надеяться — не спастись от хватких когтей демона. Тома поворачивает голову медленно, боясь того, что может произойти дальше. Аяка не отстраняется, лишь ждёт. А только чего?       Отданная ладья.       Игра в поддавки.       Ухмылка.       Солома и яма.       Кровавый закат.       Победа и поражение.       — Довольно, — Тома встаёт из-за стола и чуть покачивается. Боль пульсирует в висках, в глазах всё темнеет.       — Я не буду засчитывать её как поражение, потому что сегодняшняя цель была не игра, а урок. И ты его усвоил.       Никаких комментариев на тему своего поведения. Никаких объяснений. Она возвращается к насущному: убирает фигуры в коробку, при этом едва заметно улыбаясь. А после вновь обращается к окну.       — Почему Вы сыграли на слабость? — нервно спрашивает Тома. Делает он это лишь для того, чтобы разрушить это ощутимое напряжение и звонкую тишину. Ответ он и сам знает, но пока не хочет признавать его.       — Война любит победу и не любит продолжительности, — она разворачивается к нему лицом. И улыбается — как-то хищно и остро. — Если бы я не отдала тебе ладью, партия бы затянулась на пятьдесят семь ходов. Знаком с таким понятием, как «Блицкриг»?       В этот момент Тома инстинктивно кладёт руку себе на шею, потирая. Резко заболели старые ссадины, полученные во время сражения.       — Пора возвращаться в поместье, Тома.