Angst

Vorallem hani Angscht,

Dass ich mech werklech niemeh fend

Тусклый свет ночника слабо освещает комнату, разбрасывая по стенам неясные пятнистые тени. Фридрих ворочается в постели и натягивает одеяло до самого подбородка. Кажется, что голова вот-вот лопнет от мыслей. Сегодня совсем не спится. Он вздыхает и сосредотачивает взгляд на окне, разглядывая за тонкими портьерами очертания монотонно покачивающихся деревьев. В такие моменты жизнь кажется нереальной. Тишина поглощает время — и все останавливается вместе с ним. Фридрих выключает ночник, тихо прикрывает за собой дверь комнаты и выходит в гостиную. Остальная часть дома погружена в сон, лишь старые часы отбивают свой монотонный ритм. Замок открывается почти неслышно, и он выскальзывает на улицу. Солнце только-только начинает всходить, и окрестности утопают в густом, как кисель, полумраке. Фридрих вздрагивает и зябко потирает плечи, жалея, что вышел в одной рубахе. Он проходит к забору и выглядывает за ворота. Сонные, чинные как один, дома встречают его темными глазницами-окнами. Изредка прогуливаясь вечерами по улицам городка, Фридрих любил воображать, чем живут его жители за четырьмя стенами — как встречают новый день и как проводят вечера вдали от любопытных и оценивающих взглядов соседей. В каждом доме скрывается свой мир, полный тайн и секретов, и порой ему становилось неловко от этих мыслей, словно он и вправду нарушает чье-то личное пространство. В жизни самого Фридриха давно нет никаких секретов. Он словно герой пьесы, написанной отцом. Он — солдат. Его жизнь — сплошная воинская муштра. Легкая рука и тяжелый взгляд — темный, как грозовое небо. В голове пустота. Неожиданно становится трудно дышать. Фридрих взъерошивает светлые волосы и возвращается к дому, пытаясь глубоко вдохнуть. Сердце колотится, как сумасшедшее, и кажется, что оно вот-вот вырвется из груди. Он присаживается на скамейку у большого куста сирени, и больные воспоминания градом обрушиваются на и без того взволнованного юношу. — Будь храбрым, Фридрих, — шепчет мама, бережно стряхивая несуществующие пылинки с новенькой формы. Она мягко касается его лица ладонью, и его сердце сжимается в несколько раз. Фридрих жмурится, не сдерживая улыбки. — Н-не уверен, что я на это с-способен… — Ты ведь знаешь, о чем я. Ты хороший человек, Фридрих. Твоя сила — здесь, — женщина аккуратно постукивает его по груди с той стороны, где находится сердце. Бедная, несчастная мамочка — пожалуй, единственный человек, который не дал ему окончательно сойти с ума в домашней казарме Отто Блумхагена. Сидя в темноте на чердаке часами, он с ужасом вслушивался в мамины крики и ругань отца, доносившиеся снизу. Может, это всё-таки сделает из тебя мужчину. Фридрих закрывает лицо руками, пытаясь сдержать подступившие к глазам слезы. Мама брала весь удар на себя и каждый раз храбрилась перед сыном, промывая ссадины после очередной взбучки, и делала вид, словно так и должно быть. Слушать крики матери с каждым разом становилось все более невыносимо, и Фридрих падал ниц на пыльный ковер, закрывая уши руками. Ты родила мне ничтожество вместо сына! Неуклюжий, слабый, ранимый — совсем не такой, каким должен быть. Его герой пьесы совсем другой — организованный, хладнокровный, уверенный и храбрый. Его рука не дрогнет. Мне стыдно за вас. — П-прости, мамочка, — еле слышно говорит Фридрих, подавая матери смоченный водой бинт. — П-прости, п-пожалуйста. Я д-должен с-стараться, чтобы папа не з-злился… Она на мгновение поджимает губы, сдерживая слезы. — Ты хороший мальчик, Фридрих. — Ты не должна с-страдать из-за меня… Это я виноват. Милая мамочка… Как же ему хотелось, чтобы однажды они собрали свои вещи в один из маленьких дорожных чемоданчиков и сели на ближайший поезд в неизвестном направлении — туда, куда не дотянется властная рука отца. — Ты справишься, я уверена, — мама мягко целует его в щеку. От неё пахнет лавандовым мылом и домашним печеньем — когда-нибудь он пронесет этот запах сквозь строгие казармы и сырые бараки. Фридрих так крепко сжимает руки в кулаки, что немеют пальцы. Ужасное гнетущее чувство безысходности разливается в груди и парализует. Он мысленно считает до трех и вздыхает, но легче от этого не становится. Возможно, легче станет - позже, когда он сможет укрыться в полумраке своей комнаты, где за закрытой дверью можно, постаравшись, представить себя в безопасности. Фридрих просыпается через два часа в холодном поту и пытается отдышаться, словно за секунду до этого пробежал марафон. Сердце громко ухает в груди, а руки дрожат, как у невротичного старика. Он закрывает глаза и медленно считает до десяти, чтобы выровнять дыхание, а затем встает с постели. Каждый день новый день в доме Блумхагенов похож на предыдущий, и этот — не исключение. На кухне звенит посуда, шипит чайник. Отец ворчит, как обычно, и порой переходит на крик, пока мама хлопочет на кухне. Фридрих выходит к родителям, где мама заходится приступом кашля. Отто окидывает жену быстрым равнодушным взглядом, а затем переводит его на сына. Фридрих знает, о чем он думает. Завтрак проходит в тишине. Отец нервно перелистывает газету, ненадолго задерживаясь взглядом на отдельных страницах и словно не замечает бледного как полотно, Фридриха. Мама молча подливает им чай и ободряюще дотрагивается до его руки, пока Отто не смотрит. После завтрака Фридрих еще проверяет свои вещи. Перед выходом он бросает короткий взгляд на себя в большое овальное зеркало. Его герой пьесы внешне ничем не отличается от сотни тысяч немецких юношей — светлые волосы, голубые глаза. Но он не тот. Он играет на скрипке и пишет музыку, и на его душе нет тяжести, а на руках — крови. Ему хочется любить жизнь — но вместо этого приходится лишь воображать её по ночам. Фридрих печально улыбается своему отражению и отворачивается от зеркала. Его путь давно предрешен. Натягивая колючий форменный китель, он сжимает зубы, так что на скулах выступают желваки, и крепко зажмуривается, сдерживая подступающие слезы. Глупая привычка. Отец будет в ярости, если увидит. Фридрих напоследок обнимает маму и выходит во двор. Теплое майское солнце ласкает его лицо и блестит на золотистых пуговицах кителя. Он бросает сверток со своими вещами на землю и в последний раз осматривается. Не то, чтобы когда-нибудь он хотел сюда вернуться, но, кажется, он все равно будет скучать по дому и тем редким моментам, когда Отто не было дома. Фридрих слышит его шаги из прихожей — он собирается выйти на крыльцо. Поэтому тут же поднимает свои вещи и отходит в сторону, по привычке вставая по стойке «смирно». — Надеюсь, Ландштурм сделает из тебя человека, раз уж у меня не вышло, — цедит Отто и брезгливо кривится. — С тобой там никто не станет нянчиться. Придется повзрослеть, Фри-Фридрих, — дразнит его отец. — Я… — Будь храбрым, Фридрих! — рявкает Отто и крепко сжимает его плечо так, что тот морщится. — Хотя, я почти уверен, что тебе это не поможет. Мужчина отряхивает руки и смотрит на сына из-под лба. Фридрих задирает подбородок и нехотя отдает честь. Отец презрительно щелкает и уходит в дом, оставляя растерянного сына в ожидании неизбежного.