Сan I draw you?

Светловолосый парень не находил себе места, топчась по комнате из угла в угол и прокручивая в голове слова. — Микаса, я хотел сказать... Нет! Микаса, можно тебя на минуту? Нет! Нет! Опять не то! — бурчал Кирштейн себе под нос, продолжая ходить по комнате, спотыкаясь о собственные заплетающиеся ноги. — Да как же?! Как сложно! Жан несколько дней подряд уходил с ужина раньше всех и закрывался в своей комнате. Марко это очень удивляло и настораживало. Наконец, любопытство замучило его настолько, что Ботт набрался смелости и постучал в комнату. — Ж-Жан? Это Марко. Я могу войти? — послышалось из-за двери. Кирштейна передернуло, когда он услышал добрый и слегка дрожащий, выдающий беспокойство голос друга. Жан быстрым движением накрыл холст, стоявший в углу, белой простыней и крикнул: — Да! Заходи. Ботт вошел в помещение и окинул его и хозяина волнующимся взглядом. В глаза бросилась непонятная прямоугольная вещь, завернутая в ткань, которой до этого никогда не было в комнате. — Жан? У тебя все хорошо? — обеспокоенно поинтересовался Ботт. — Что это? — брюнет осторожно коснулся хлопчатобумажной ткани и стянул ее с предмета стоявшего в углу. — Стой! — взвизгнул Кирштейн, но было уже поздно. Марко стянул простыню, обнажив полотно. С холста на них двоих смотрела весьма красивая девушка азиатской внешности, с чёрными, коротко остриженными волосами, выполненная в графике. — Жан! Это... Вау! — на лице брюнета читался нескрываемый восторг. — Ничего не хочешь мне рассказать? — Я, ну... — юноша замялся, пытаясь дрожащим голосом себя оправдать. — Кхм. Мне нечего рассказывать! — Ха, ты уверен? — Марко взглянул на смущенное лицо друга, слегка улыбаясь. — Мог и сказать, что она тебе нравится. Мы ведь все-таки друзья... — Ох, ну извини уж. Ладно, раз уж ты уже здесь и все знаешь... Что думаешь? Это достаточно хорошо для нее? — продолжая краснеть, поинтересовался Кирштейн. — Думаю, что это великолепно! У тебя определенно талант! Ты ей это подаришь? — глаза Ботта горели неподдельным восторгом и восхищением. — Да... Собирался. Но не могу слова подобрать... — Ого! Ну дела! Не узнаю тебя, Жан. Где тот уверенный парень? — кадет мило заулыбался, стараясь подбодрить друга. — Не знаю я! — буркнул русый. — Сам не понимаю! Даже когда просто смотрю на нее, у меня язык будто застывает. Ни слова нормально сказать не могу! — Кирштейн разочарованно опустил голову и рухнул на стул. — Ох... И что же делать... — Марко задумался ненадолго. — О! Идея! Давай просто завернем твой шедевр в красивую обертку, подпишем и оставим у ее двери? — Точно! — в глазах Жана мелькнула искра надежды. Юноша откопал в ящичке красивую плотную бумагу кофейного цвета и аккуратно завернул в нее свою картину, обмотав тонкой веревкой и завязав бантик. После он вытащил из того же ящика квадратный листочек бумаги и вывел красивым почерком: «Я влюблен в твои глаза и в твои волосы Цвета самой мрачно-черной ночи. Превращу твою тьму в белые полосы, Ведь люблю я тебя очень-очень». — Марко. Посмотри. Ну как? — Жан протянул сверток с прикрепленной запиской товарищу. — Прекрасно. Только... Погоди немного, — брюнет вылетел из комнаты и через несколько минут вернулся с малюсеньким букетиком сухих полевых цветов, которые он когда-то собрал рядом с корпусом. — Вот. Их тоже нужно положить. Кирштейн улыбнулся и одобрительно кивнул. После отбоя, с наступлением темноты, Жан дождался, пока проверяющий заснет, и тихонько вышел из комнаты, направляясь к спальне Микасы. Он благополучно зашел в комнату девушки, стараясь даже не дышать, и, оставив сверток на столе, поспешно удалился к себе. Немного трясясь от страха, юноша рухнул на кровать и, на удивление, быстро заснул, умиротворенно улыбаясь во сне.