ID работы: 12233535

Я не обижался, Ваша Светлость

Слэш
R
Завершён
135
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
6 страниц, 1 часть
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора / переводчика
Поделиться:
Награды от читателей:
135 Нравится 6 Отзывы 16 В сборник Скачать

Я не обижался, Ваша Светлость

Настройки текста
Примечания:
      Скрипнули массивные двери поместья, пропуская внутрь двух человек. Первый, гордо вышагивающий впереди, юноша лет двадцати на вид, то и дело скользил изучающим взглядом синих глаз по всему вокруг. Казалось, что дай ему только волю, и он бы на долгие часы завис перед каждой из картин на стене, остановился бы перед абсолютно каждой статуэткой и фарфоровыми вазами. Из-под пушистых его ресниц явно было заметно воодушевление и подобие восторженности такого рода убранством да роскошью. В его родном особняке таких вещей было не меньше, но ко всем успел он привыкнуть, и глаз его искал нечто новое и свежее. — Томас, запомни-ка сделавшего эту вазу мастера. Надо будет заказать у него что-нибудь тоже, — обратился он к своему спутнику, который, судя всему, занимал должность лакея или дворецкого. Это легко можно было сказать по его щеголеватому черному костюму, делающего его схожим с тощим пугливым пингвином. — Боюсь, ваш отец будет против лишних трат, — осмелился тот заметить, кашляя в кулак. Очевидно, он пребывал в крайней степени напряжения. Костяшки пальцев его так и белели в полумраке главного коридора.       Впрочем, у слуги конечно же были причины на то, чтобы волноваться. В конце концов, на него в какой уже раз повесили ответственность за юного господина на банкете у видной персоны. Он бы с куда как с большей радостью согласился на сопровождение самого герцога, главы дома, хотя бы по той простой причине, что взрослый солидный мужчина не стал бы искать приключения, вступать в перепалки с людьми высшими по званию, как делал это постоянно его сын. Сам юноша ни разу не краснел даже, когда был уличен в излишней болтливости и вспыльчивости, а вот дворецкий был вынужден позже за него раз сто так точно извиняться и кланяться до боли в пояснице, лишь бы только не опорочить репутацию своих господ. — Ах, прости, я не расслышал тебя, Томас, — смахивая со лба выбившиеся из прически пряди огненно-рыжих волос, юноша излишне по-доброму улыбнулся своему сопровождающему, — мне не нужно говорить об этом моему папеньке? Он может расстроиться, если я потрачу несколько лишних монет? — тонкие изящные брови сошлись печальным домиком на переносице, — Боже, я слишком эгоистичен временами. Мне нужно поработать над этим недостатком в ближайшее время. — Ох, нет-нет, я ошибся. Прошу меня простить, — стараясь сдержать волну мелкой дрожи, прошедшейся от зловещей этой улыбки по всему телу, дворецкий отрицательно качнул седой головой, приоткрывая при этом дверь бального зала перед своим дорогим господином, — и поспешите. Думаю, глава сегодняшнего празднества не очень обрадуется опозданию самого ценного здесь гостя.       Громкая музыка заказанного из столицы оркестра, яркий свет хрустальных люстр, звон посуды да переговоры между пришедшими уже долгое время тому назад гостей — все это слилось во единый раздражающий шум для выскользнувшего из тени Чайльда. Блики, рассыпавшиеся по его лазурного цвета костюму отразились в двух обрамленных длинными ресницами сапфирах. Мгновенно, повязанный на шею галстук стал каким-то уж слишком удушающим, а ткань бархатных перчаток на ладонях своей жесткостью полоснула по нежной коже, вынуждая тихо шикнуть. Нечто жгучее, горячее, отбирающее кислород и самое важное, способность трезво мыслить, обдало его бурным потоком, стоило только случайно уронить взгляд на расположившегося подле группки шумных дам мужчину, который в свою очередь, как только заприметил гостя, так сразу же быстрым шагом к нему направился. «Нет-нет, только не это!» — прикусывая внутреннюю сторону щеки, юноша резко развернулся на каблуках ботинок в обратную сторону. Сложно было ему поверить в то, что поглощенный только что светсткой беседой, видный в высших слоях общества, политик мог вот так вот спокойно оборвать разговор только ради того, чтобы направиться к нему. Нехорошее предчувствие сразу же зародилось в его душе, ледяным комом возникло в желудке. — Доб… — теплая улыбка на лице мужчины, стоило ему заметить движение гостя, сменилась на привычное, сухое на эмоции, будничное выражение.       Чайльд побежал. Побежал со всех ног обратно к двери, почти что сбивая по пути ахнувшего дворецкого. Да, сейчас самым разумным, вероятно, было скрыться. Скрыться куда-либо, лишь бы только его не могли отыскать. Он прекрасно понимал и четко осознавал, что, если промедлить хоть на минуту, хотя бы на долю секунды или одно мгновение, выхода не будет более никогда. Знал, но все-таки пришёл сюда сегодня. Пришел, не потому что не мог нарушить пресловутый этикет, а потому что не смел расстроить мать, чьи просьбы не выполнить было бы самым настоящим грехом в его мировоззрении. И это его мучило долгое время. С давних пор он метался между угрызениями совести да долгом перед семьей и между опасностями, которыми их прихоти ему грозили практически все время за последние месяцы. Если бы только мать не обратилась к нему с тем, чтобы он отправился на сегодняшний банкет, ноги бы его здесь в жизни бы и не было никогда. Действительно, направился бы он по своей доброй воле прямо в самые сети хищника? — У меня нет никакого желания вести с тобой беседы, — резко тормозя перед дверью, ведущей в одну из гостевых комнат, устало выдохнул юноша, — Ей богу, у нас нет ничего общего больше. И я не хочу в ближайшие годы в принципе к этой теме возвращаться, — ладони его скользнули во взлохмаченные от бега пряди волос. — Хей, говоришь так, будто я тут один во всем виноват, — мужчина так же остановился, скрестив руки на груди так, что ткань пиджака слегка собралась, оголяя не прикрытую галстуком или бабочкой шею. — А разве это не так? — и вновь привычная его характеру насмешка. Насмешка эта была то ли искренней верой в превосходство его над остальными людьми, то ли стремилась скрыть за собой ужас и страх, показать которые гордость бы никогда ему не позволила. — Надо же, — в янтарных светлых глазах напротив вспыхнуло что-то, что отдаленно напоминало смесь из презрения и жажды справедливости, — как ловко ты подменяешь факты, оборачивая все в свою пользу.       Шаг, и Чайльд сразу же уперся спиной в дверь. Скрип дерева, шорох, он ввалился в покрытую тьмой комнату. — Но не ты ли сам исчез в прошлый раз, даже не предупредив меня. Просто взял и сбежал, — нотки наигранного разочарования в бархатном спокойном тоне пробирали до мурашек.       Еще шаг. Слишком высокий порожек. Хлопок на спину. Резкая режущая боль в лопатках. Тихий болезненный вскрик.       Тонкая полоска света, льющегося из-за приоткрытой на пару сантиметров двери, теперь исчезла, отобрав у Чайльда последнюю возможность ориентироваться в душном мрачном пространстве до того момента, как его зрение адаптируется к темноте. — Хах, давай тогда обсудим все сейчас спокойно, — дружелюбно предложил он, вцепляясь пальцами в ковёр в попытке подняться на онемевшие отчего-то вдруг ноги. — Да, давай. Я всегда рад решить любую проблему беседой.       Если Чайльд верно уловил движение воздуха, то человек, ранее возвышавшийся над ним, теперь опустился рядом на корточки и — с большой вероятностью — смотрел на него в упор, требуя как можно скорее четкий внятный ответ. Но вот мог ли он его дать? Сказать что-то вроде «Прости, но я просто хотел немного развлечься» в лицо приближенного к монархии? Что же, это самый прямой путь на эшафот в лучшем случае. — Ахах, ну, я, — в попытках найти как можно более убедительное объяснение своим действиям, Чайльд тяжело дышал, упершись взглядом в пол. Чем больше времени проходило, тем с большей силой топил его под своей массой страх. И доводил этот страх до самого настоящего отчаяния, которое, еще немного, могло бы вынудить его опуститься на колени и молить о помиловании. Но одна только мысль о таких действиях казалась чрезвычайно унизительной и постыдной. — Хм, я понял, — вдруг прервало тишину строгое замечание мужчины, — увы, твоим ровесникам характерно подобное поведение и неумение брать на себя ответственность за проступки. Очень жаль. Действительно, очень и очень. Жаль, — с расстановкой произнёс он, опуская покрытую тканью перчаток ладонь на плечо своего до смерти напуганного собеседника, который в этот самый момент готов был уже раствориться в воздухе либо под землю тут же и провалиться. — Могу ли я тогда рассчитывать на вашу благосклонность и доброту душевную? — перейдя на «вы» даже, юноша повел плечом, желая скинуть руку того с себя как можно скорее. — Разумеется, я не стану доносить вашему отцу или кому-либо еще, — поспешил успокоить, — решим все сами, будучи взрослыми рассудительными людьми. Ты же считал себя таковым, когда начинал эту игру, в ходе которой я пострадал? — Если вы о потраченных мною деньгах, то я могу их сейчас вернуть, я не из бедной же семьи; вы знаете, — легкая теплая улыбка скользнула по его губам, придавая и без того миловидному лицу особое очарование, на которое так легко и быстро всегда могли купиться. «Доверчивые олухи» — так о них отзывался он сам, когда в тысячный раз с интересом рассматривал купленные на чужие суммы украшения, картины, посуду и множество иных дорогих вещичек. — Ну-ну, я не настолько мелочный, — слабая усмешка сорвалась с губ мужчины, упав под ноги двоих, — ты очень сильно пошатнул мою гордость и что важнее, доверие к тебе. Это так грустно и больно, знаешь ли. Я столько времени считал тебя верным и искренним со мной.       От этих слов и плавного тона правильно поставленной речи Чайльда словно бы в агонию бросило. Конечно, неужели, он так легко ему поверил? Поверил в то, что его так сейчас просто отпустят после откровенного пользования чужой добротой и финансами? «Идиот, до чего же идиот и дурак!» — мысленно клял себя юноша.       Глаза обоих уже давно привыкли к темноте. И оба они могли видеть друг друга до малейших деталей. Мужчина видел не скрываемый более несчастным страх, и без сомнений, это его радовало где-то в глубине души. Узреть страх за расплату на лице всегда уверенного в себе эгоиста — нечто очень уж приятное для того, кто был ранее жертвой этого самого эгоиста. Чайльд же видел перед собой человека идеального.       Перехваченные сзади атласной лентой длинные волнистые локоны спадали прядями на тонкие черты лица, обрамляли его, контрастируя с излишней, но характерной всякому аристократу, бледнотой. Расстегнутые верхние пуговицы на рубашке, что, вероятно, было сделано, дабы не задохнуться в полном народу зале. Широкие плечи и статное, подтянутое тело того, кажется, не имевшее никаких вовсе изъянов. Он будто бы сосредоточил на себе все жалкие частицы света, что еще имелись в этой комнате, приковывал к себе взгляд, очаровывал. — Ну так, что же? — даже сейчас лицо его не выражало ничего кроме абсолютного спокойствия. Спокойствие это без сомнений было характерно человеку, привыкшему всегда побеждать, знающему, что не может он взять и проиграть. — Не нужно бояться. Я не собираюсь причинять физическую боль.       И слова эти стали чем-то окончательным. Они будто бы подвели черту, поставили точку во всей этой до боли нелепой ситуации, дали понять, что выбора у бедняги нет. И Чайльд это понял. Он был в самом деле умным и рассудительным, но, к сожалению, рассудительность его не вязалась с практически полным отсутствием инстинкта самосохранения.       Всего лишь одно мгновение. Руки моментально оказались связаны крепко накрепко за спиной извлеченной откуда-то только что веревкой. Немой вопрос, застывший в широко распахнутых глазах, не нашел ответа. — Я же сказал, что не собираюсь причинять боль. Только расплатимся по совести, — подметил «мучитель», мягким толчком заставляя того прислониться спиной к письменному столу, — Мы достаточно были знакомы для того, чтобы я мог понять важность гордости для тебя. Так позволь же мне, — кончики пальцев прошлись по шее, останавливаясь перед медными застёжками ручной работы на жилете, — слегка пошатнуть твою. Это ведь не смертельно, но не так уж и приятно. Верно?       Слишком близко. Слишком уж близко находится к нему этот человек. Близко настолько, что, кажется, Чайльд мог без труда почувствовать его горячее дыхание на своем раскрасневшемся в смущении лице и шее. «Чёрт, это не то, что я мог просчитать.» — нелепая попытка дернуться, чтобы вырваться, успехом не увенчалась. Только озорные огоньки смеха застыли в чужих глазах, оказывая удивительное воздействие на теперь обездвиженного Чайльда. — Что такое? — улыбка, идеальная улыбка расцвела на лице, когда пальцы внезапно скользнули под ткань жилета.       Чайльд не нашелся что же на это ответить. Горячие чужие руки, бесцеремонно расправившись с пуговицами на жилете и рубашке всего за несколько секунд, теперь уже изучали его грудь и талию, чувствовались на спине и плечах. Вероятно, затуманенный сейчас страхом и чем-то еще разум не позволял ему четко осознавать и видеть эмоции на лице мужчины, считать то, что скрывалось за его насмешкой. Лишь секундный проблеск заставил его очнуться, присмотреться. И он увидел, ощутил. — Вы...господин Чжун Ли, — за прошедшие несколько месяцев, на протяжении которых Чайльд нагло пользовался добротой мужчины, ему удалось научиться правильно произносить на иностранный манер это имя.       Однако договорить он не сумел, поскольку буквально в следующее мгновение указательный палец оказался приложен к его губам, как бы прося помолчать. Руки исчезли с его тела, только жар в местах их прикосновений остался. — Помолчи, — прислушавшись и, видимо, не услышав все же никаких шаги за дверью, мужчина быстрыми ловкими движениями застегнул обратно все пуговицы на одежде того, — этого хватит для тебя. Я не из тех людей, кто будет делать что-либо против воли партнера.       То, каким тоном он произнес это слово, кольнуло Чайльда где-то примерно в области сердца. Этот самодостаточный, независимый морально и финансово, человек все еще испытывал к нему подобие теплых чувств. Удивительно, юноша и предположить не мог, что после столь наглого поступка с его стороны, тот на него даже не обидится. — Свободен, — путы также спали с запястий, давая ему полную волю. И Чайльд этой свободой действий воспользовался.       Приподнялся на колени, осторожно толкнул мужчину на спину, также как это сделал немногим ранее он сам, устроился на чужих бедрах, ладони опустив на плечи. — Прости, — не без внутренних усилий выговорил он, наклоняясь к лицу того, — правда, только я целиком и виноват в том, что было. Я сначала подумал, что будет весело развлечься...провести время с таким человеком, — дыхание его окончательно сбилось, взгляд заволокло странной дымкой, щеки порозовели, — Но ты тоже меня пойми! Как я мог устоять перед кем-то таким...таким прекрасным и идеальным!       Теряя последние крупицы самообладания, Чайльд наклонился к тому чуть ближе. На долю минуты замер, кажется, решаясь, и уже через тройку мгновений оставил влажный яростный поцелуй на шее того. Яркий алый след расцвел на чистейшей коже. — Хах, — также тяжело дыша, расположив руки на бедрах собеседника, мужчина постарался ухватить как можно больше кислорода, — так ты все же не притворялся в своих чувствах? До чего же, — вымученный смешок, — задиристый юнец.       Грубоватый бархатный, но беззлобный тон голоса того, сочетаясь с тем жаром, который исходил от рук, покоившихся на бедрах, в самом деле унес всякий контроль, который еще оставался ранее.       Чайльд уже мало что мог разобрать. Все слилось в какую-то сплошную массу неземного удовольствия, какое ему не доводилось никогда прежде испытать даже во время дуэлей. Выбитый внезапным поцелуем из легких воздух; зудящие болью укусы на плечах и ключицах; вновь зафиксированные где-то за спиной кисти рук; шуршание скомканной в спешке одежды; жар. Жар обдавал его бурными порывами, будто плавя сознание, стуча кровью в висках, пульсируя артерией на шее. Жар окутывал все его тело от головы до пяток. Жар тянул внизу живота.       Прежде Чайльд клялся себе, что никогда не окажется под кем-либо по той причине, что считал это унизительным и убивающим всякую гордость. Но теперь, когда боль смешивалась с наслаждением, когда сердце его билось в бешенном ритме, когда человек над ним не вызывал никакого отвращения, а только нечто ему обратное, он забирал все свои слова назад. Да, он был согласен сейчас на всё, лишь бы как можно дольше не расставаться с этим человеком. Он был также согласен, нет, он желал ощутить его руки на шее, слиться с ним в затяжном поцелуе, почувствовать его внутри себя.       Саднящие еле улавливаемой болью от невозможности свести бедра, раскалывающаяся на сотни частиц голова и шея от нахождения в одном положении, горящая спина — всё это отрезвляло Чайльда хоть немного. Этой боли он был благодарен, поскольку, наконец прийдя в себя, мог видеть, рассмотреть, налюбоваться лежащим рядом с ним человеком. — Не нужно так сверлить меня взглядом, Чайльд, — в лунной дорожке, пробивабщейся в щель между занавесками, приоткрыл глаза тот, морщась от света, — лучше дай мне теперь уже внятный ответ. — Да? — что-то внутри оборвалось и упало, порождая все новые и новые опасения. — К чему было скрывать свои чувства? Стало ли кому-то от этого лучше? — тон его был как всегда учительский и строгий. Тон был такой, что юноша невольно сравнил его с одним из своих репетиторов, который вечно любил делать ему замечания за малейшую ошибку. Но эта ошибка не была «малейшей». — Я не подумал. Точнее, думал, что так будет лучше. Ошибся, — выдохнул он, устраиваясь поудобнее головой на груди того, — ты же простишь меня? — Я не обижался, Ваша Светлость, — легкий, звонкий, мелкий смех вдруг рассек предрассветную тишину, убирая всякое напряжение, что ранее витало в атмосфере этой комнаты. — Ох, ну нет, ну не надо так говорить, — вновь смущенный одним лишь присутствием мужчины, Чайльд прикрыл лицо руками, — никакой «Ваша Светлость», этого и дома хватает.       Чжун Ли же отвечать не стал. Не считал он нужным что-либо говорить, когда атмосфера между людьми и так была самой лучшей. А самой лучшей на его взгляд она так точно была хотя бы по той причине, что лежащий рядом с ним его объект неподдельного обожания больше не трясся от страха и, кажется, не собирался кривить душой.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.