арахнофобия

— Стоять!! — ошалелый Норман рваною траекторией несется, почти подпрыгивая на каждом шагу, к красному одновагонному трамваю, что бессовестным образом уже готовится тронуться с остановки и на рельсах к чертям подальше умчаться. Осборн, как отпетый придурок, передергиваясь при каждом своем прыжке, слепо мчится по скользким дорогам с такой неподдельной динамикой, бешеными ритмами отбивающейся где-то в ушах и в горле, словно кто-то обещался хорошенько и с размаху пнуть ему под задницу, остановись он хоть на секунду. Где-то там за Осборном скачет несчастный Отто, пораженный беспощадной пробежкой, и отплевывается от одышки, невротически вертит черными глазами, ничего перед собою на самом деле не видя. — Стой, сука! — Нет уж, ты́ постой! — надсадно голосит Отто, как только почти вплотную прижимается к механическим дверям покрашенной вагонетки. Напополам согнувшись, он разражается хрипящим кашлем и толчками, как после длительной гипоксии, сглатывает застрявший в глотке воздух; шатается на месте так неустойчиво, словно сейчас прямо готов в предсмертной агонии повалиться трамваю под колеса. — Подожди, Осборн, я не могу так быстро!... — Не гавкай и лезь вовнутрь! — шипит Норман как-то уж слишком подорвано, и дрожащими зрачками пялится в вагон, изнутри до стыда задавленный черти кем: здесь ты увидишь и малолетних неформалов со слащавыми лицами, и отупевшее от маразма старичье — тут собралось как назло всё и сразу. Да вот только делать совсем нечего — и беглецы с неизбежным чувством отторжения запрыгивают вовнутрь, затем по несчастливой случайности вновь вывалившись под вечернюю морось — слишком уж тесно. Попытавшись еще раза два, в итоге они все же втискиваются в узкую щель между какой-то толстой дамой и старым кондуктором; сразу после этого железные двери с глушащим грохотом захлопываются, шлепнув, кажется, кого-то по спине, и трамвай резко подрывается с места, качая своею тряской придавленных друг другом людей. И вот так приходится каждый раз, от тесноты задержав дыхание на всякий случай, тащиться куда-то на окраину Нью-Йорка: в отдаленный скудный бизнес-центр в два серых этажа. А там уже — в съемный втридорога офис — убогую халупу на десять-пятнадцать несчастных квадратов, где даже потянуться ото сна или выпрямиться в полный рост будет страшно. Неудобно и очень по-дурацки. Однако же надо заметить эту всеми красками выраженную тягу, по которой два чересчур воодушевленных выпускника исправно приезжают в одно и то же место по слякотным осенним вечерам. Для нормального проживания здесь нет совсем ничего, — лишь только старый стол, нераздвижной диван, взятый откуда-то по объявлению, две табуретки, всегда пустой кулер вместе с кофемашиной, ну и пыльный фикус в керамическом горшке, всеми забытый где-то там на подоконнике — однако когда Осборн с Октавиусом на пару сюда заявляются — они предпочитают подолгу отсюда не вылезать. А всему виной — некий GR-27, при упоминании которого чужим лицом Нормана с Отто со злости гнет и передергивает, и они тут же принимаются шикать и озабоченно вращать глазами: это тайна, совершенный секрет, о котором только им и полагается забвенно шушукаться и хихикать. GR-27, или же «дыхание дьявола», — будущая вакцина, которая, несмотря на свое отталкивающее название, по-хорошему, должна будет жирною пометкой запечатлеться в истории медицины и химии; по крайней мере, в этом так сильно уверены ее разработчики. Однако же без точной схемы и ежедневного труда все это так и будет, как чертов фикус, пылиться в несбывшихся мечтах и иногда, если повезет, затрагиваться в каком-нибудь пресловутом диалоге. Поэтому-то и не жалко вовсе ездить, будучи перемятыми давкой в трамвае, прямиком в старый офис — все это окупится втрое, стоит только взять себя в руки. Ну, или не окупится. — Тебе что-нибудь сказали про университет? — с экспрессией интересуется Норман, не глядя перескакивает ступеньки на лестнице злополучного центра. Здесь постоянно пахнет хлоркой. — Мистер Ортон звонил сегодня, — в отличие от своего энергичного оппонента, Октавиус на ногах, трясущихся в коленях, тащится еле-еле и измотано пыхтит при любом удобном случае, всею массою оперевшись на трещащие перила. — Он сказал, что следующую пятницу мы можем прийти в лаборантскую, пока он у студентов рефераты принимает. — Стоп, правда? — прыгнув наконец на последнюю ступеньку, Осборн в радостном изумлении застывает и пялится на все еще поднимающегося Отто. — Он разрешил? Получив в качестве ответа утвердительный кивок, Норман вдруг вздрагивает и, замигав крысиными глазками, принимается о чем-то безудержно тараторить с избытком завышенного тона и жестикуляции. — …дак это же просто крутяк! Следующая пятница — это ровно через неделю, — моментально подцепив собеседника под руку, он широким шагом спешит к узкой металлической двери со знакомым набором цифр, изображенным где-то вверху. — Если все будет проходить в таком же темпе, глядишь, нам предоставят и еще что-нибудь посерьезнее! — Ох, да? — и, вдруг остановившись у двери, оба участника воодушевленной беседы с неподдельным счастьем уставляются друг на друга, кажется, специально даже перестав дышать. Как же жизнь добра в последнее время! Осборн, так и продолжая по-дурацки улыбаться, предварительно зачем-то оглядывается, и потом ненадолго, но со всем имевшимся чувством ртом жмется Отто к толстым губам — последнего пробивает жар, и он, мгновенно порозовев, тотчас повторяет мимику напротив стоящего. — Спасибо! — Тебе спасибо! ... — Даже не надейся, что ты сегодня уснешь раньше трех часов, — Норман ставит усевшемуся за стеклянный стол Октавиусу перед носом белую чашку с горьким эспрессо и от прибившей нежности треплет ему курчавую шевелюру. — Сахара я, кстати, не положил. У нас его нет. — Ага… — отрешенно кивает собеседник и пялится в порванную по самым краям тетрадь, сплошь исписанную чужим, и оттого непонятным почерком. Кофе Отто никак не любит, особенно без сахара; он вообще не прочь по утрам хлебать один лишь ликер до полупьяного состояния, затем в качестве закуски прикуривая толстобокой сигаретой. Но выбора как такового нет, когда в твоем распоряжении одна лишь жалкая кофемашина, уже предчувствующая свою стремительно приближающуюся кончину. Поэтому каждый раз приходится давиться этой горькой гадостью, чтобы ненароком не огорчить Осборна, который эту кофемашину сюда и притащил. Места в этой коробке с четырьмя картонными стенами нет совершенно — и в основном всему виной вечный бардак, неосознанно, но исправно наводимый здесь каждый раз: это всегда было чем-то между запущенным творческим беспорядком и до краев забитой свалкой. Уже на самом пороге в этот маленький обитель неисчерпаемого разброда можно увидеть широкий ватман, к стене прибитый четырьмя гвоздиками. На ватмане наклеено множество ярких стикеров, он вечно изрисован черт знает чем: схемами, незнающему человеку даже приближенно непонятными, пометками, недописанными формулами, прерывистыми линиями и стрелками, а где-то уже с краю — корявыми человечками, эльфами и почему-то спрутами; неаккуратными рожицами, чьи глаза разъезжаются в разные стороны. Посередине же красною краской и разными почерками торжественно вырисовано протяжное «OSCORP», шутки ради взявшее и перемешавшее в себе фамилии обоих своих разработчиков. Ватман, некогда приклеенный на скотч, раньше всегда спадал, и его несколько раз собирался выкинуть очкастый уборщик. Был как-то даже случай, когда, выхватив на лестничной клетке мусорный мешок, Октавиус вместе с Осборном, скорчив для вида важные лица, принялись там серьезно рыться в поисках утерянного творения, пока уборщик в недоумении на них таращился и вертел у виска пальцем. На столе вечно тучною стопкою громоздятся четыре цветные папки с исписанными на двух сторонах листами, аккуратно всунутые в мультифору распечатки, только-только принесенные из типографии; рефераты Осборна по химии, что по несчастливой случайности постоянно где-то теряются. И конечно, всегда рядом лежит какая-нибудь отвлекающая внимание ерунда, какой обычно доводится затериваться в кармане. По углам без имения какой-то выдуманной закономерности разбросана макулатура от вечного завтрака, обеда и ужина юных небогатых исследователей: коробки из-под пиццы и китайской лапши — на логотипе каждой из них нарисован улыбающийся толстый итальянец. До неожиданного осознания, что, оказывается, нераздвижной диван все-таки можно раздвигать, Отто с Норманом спали на нем исключительно по очереди, зачастую переходя посреди ночи к столу в надежде оперативно переписать содержимое реферата для пока еще тощего и ничего не стоящего портфолио — однако же все заканчивалось тем, что сидящий за столом засыпал очень скоропостижно и в обязательно странной позе, крепко впечатавшись лицом в стеклянную поверхность, а на следующее утро этот несчастливец, конечно же, в страдальческом стоне просыпался с парализующей болью во всем теле. Сюда Осборн как-то даже приводил своего двулетнего сына за неимением того, кто бы мог за ним толково присмотреть, и в таком случае работа ну совсем уж никак не шла. А причина проста: на прелестного Гарри обязательно отвлекался либо мягкосердечный Отто, либо сам Норман, — а, бывало, и они вместе — и в итоге, конечно же, ничто из старательным образом задуманного так и не было осуществлено. Но все же, несмотря на утомительную каждодневную рутину, пока что еще полностью жизнерадостные участники зарождающегося проекта для поддержания горячей мотивации сидеть здесь допоздна выдумали обустроить в тусклой комнате без поклеенных обоев творческую отдушину и создать здесь наконец-то душевный порядок. Именно поэтому на стенах сейчас у них на строительном клее держатся разного рода вырезки из купленных в ларьках журналов. Чего тут только не увидишь: и женщину в купальнике со здоровенным доберманом на цепи, и танцующих скелетонов под большой надписью «счастливого Хэллоуина», и Христа с зеленым скейтбордом под мышкой — здесь есть все, что любого порядочного человека непременно приведет в презрительное негодование. Пока что здесь заклеены не все стены полностью, поэтому Осборн, накупив заранее добрый десяток бесполезных журналов, по выходным старательно вырезает оттуда все, что понравится и не очень, пока Отто с пахучею сигаретой в зубах, забравшись на шатающуюся табуретку, все готовые картинки приклеивает — выходит обязательно абстрактно и удовлетворительно. Чем красивее — тем, непременно, лучше. Они даже для полного образа как-то обзавелись светодиодной гирляндой, чтобы в темное время суток ею заворожено любоваться, — а та по несчастью перегорела. Купили вторую такую же — и та сломалась идентичным образом. В третий раз покупать паленую светотехнику как-то пока что никто не решается. — А он сказал, как долго мы можем быть в лаборантской? — отрешенно уточняет Норман и шаркает рукою по столу, заваленному всем попало. — Нам надо за это время испытать три стабилизатора, — отыскав наконец ярко-синюю папку с кривой подписью «Для типографии», он что-то там перелистывает, и, замерев на какое-то время, задумчиво гнет редкие брови. — На время пары, по-моему, — в один глоток вытянув весь кофе, Октавиус, резко выпрямившись, спешно отходит к выходу и, сунув руку в карман пальто, ищет там сигареты. Обнаружив все-таки искомое, он тут же чиркает зажигалкой и, на месте закурив, бессовестно выдувает ноздрями кольца дыма. Этот сукин сын давно еще взял в привычку курить всегда и везде, где ему только вздумается; и совсем без разницы, приспичит Отто это посреди ночи или внутри помещения. Неисправность дымовых датчиков ему всегда играют только на руку, и оттого на втором этаже при каждом его приходе неприятно пахнет тлением сигарет — а их всегда много. Если уж Октавиус выкурит одну такую — надо бы непременно сделать то же самое и со второй, и с третьей. — Чего!? Да мы же ничего не успеем! — Осборн, от такой нахальности звучно поперхнувшись, бросает папку куда-то в сторону, и лицо его стремительно делается злостным. — Нам нужны хотя бы еще две таких же! — Да я у него одну-то еле выпросил! — тут же Отто, подобно спичке, вспыхивает и уже ртом выдувает дым напротив стоящему прямо в глаза, однако стоит последнему только гневно кашлянуть, тотчас весь свой чокнутый темперамент приходится пораженно проглотить и со скрежетом в зубах замолчать. — Еще выпросишь, — Норман понижает тон до подчиняющего, но позже, вдруг словно опомнившись, непременно мягчится. — Черт знает вообще, когда у нас такая возможность еще будет, сечешь? Пока мы это можем — нужно требовать. С этим Октавиус согласен, и, так все-таки и не выдумав, чего бы еще сказать, в ответ лишь смирно кивает — такой исход возмутившемуся кажется очень даже успокоительным, и он наконец-то вновь расслабляет лицо. — Дай-ка, — встав перед оппонентом в аккурат напротив, Осборн пальцами выхватывает недогоревшую папироску. А затем спокойным образом, переломив напополам, тушит ее о стекло стола. Визави тут же в жгучем возмущении на него уставляется. — Ты чего это? — Нам надо… поговорить, — Норман, честно, хотел бы продолжить, но отчего-то молчать ему хочется больше. Холодною ладонью прислонившись вдруг к чужому лунообразному лицу с большими глазами, он все смотрит и никак не соберется ничего сказать. Отто, кажется, сообразив об истинной причине своего отвлечения, ласково жмется щекою к руке, и веки у него периодически вздрагивают. Вот бы хоть один несчастный день так простоять и не говорить ни слова. А только смотреть, смотреть, смотреть…. Внезапно Норман переводит взгляд куда-то в сторону, и тут же в оцепенении замирает. Зрачки у него узятся и хаотично дрожат, а лицо, необратимо скосившись, отражает такой неподдельный истерический ужас, что даже Октавиус, в момент сконфузившись, на секунду задумывается об идее повернуть голову туда же. — У тебя там… сзади… — все же выдавливает Осборн и неожиданно чувствует легкий тремор в конечностях. А причина всей этой паники — длинноногий паук-тетрагната, занесенный, вероятно, откуда-то из парка, и что устроился на стене — на черно-белом мотоциклисте, вырезанном из фотографии. Он сидит неподвижно и, кажется, с корыстным упоением буровит Норману дырку во лбу четырьмя парами злостных глазенок. Норман же из себя не может выдавить ни слова; он неспокойным нутром чувствует: эта мерзость задумала что-то обязательно гадкое и вот уже готова динамично на него наскочить — только дернись. — Господи, сзади… там… — Да что там у тебя опять? — Отто, некрасиво лишенный должной нежности, в неудовольствии рычит и резко оборачивается: он встречается взглядами с пауком и моментально с искаженной физиономией сам со страху вскакивает, подрывается с места и, в визгливом выкрике потеряв всякий бас, прошмыгивает Норману куда-то за спину. Он тотчас готов задохнуться, но все равно со всей дури орет — орет до звона в ушах, пока хорошая пощечина не приводит его в чувства. — Заткнись!! — умоляющим тоном шипит Норман и панически таращится на сидящую смирно тетрагнату. — Заткнись, придурок!! Он же тебя слышит! Тяжело в нашем мире, что весь шкварчит и кишит всякими гадами, страдать арахнофобией, а еще тяжелее — ее скрывать, чтобы показаться хотя бы чуть-чуть приличным. Каждый раз при виде паука, пускай даже мертвого и на фотографии, и Октавиус, и Осборн, как чертовы шизофреники, сначала рефлекторно вжимаются куда-нибудь в стену, и затем уже оживленно впадают в громкую истерику. При виде немощного паука в раковине Отто, вцепившись себе в сердце, непременно набирает 911, а Норман искренне верит, что любую многоногую тварь инстинктом тянет пролезть ему в мозг через ухо, пока он не видит, и отложить где-нибудь рядом яйца — поэтому он каждый раз ложится спать с глубоко всунутыми в уши затычками. Оба обезумевших оппонента, резко заткнувшись, потерянно переглядываются меж собой и, звучно сглотнув застрявший ком, возвращают внимание к тетрагнате; и только стó‎ит ей еле заметно пошевелиться — тут же они в прошибающем припадке вопят и бездумно кругами мчатся по так некстати тесной комнате. — Убери эту дрянь!! Убери! Выкинь! — готовый со страху здесь же намертво пасть, кричит Осборн и взмахом руки гонит скачущие перед лицом звездочки. — Я не могу к нему подойти! — Нет уж, ты́ выкинь его!! — тотчас и дрожащим голоском подхватывает Отто, усиленно держит подпирающие слезы. — Выброси куда-нибудь! Срочно надо придумать план дальнейших распоряжений: желательно действенный и без имения каких-то сомнительных аспектов. Надо бы как-то обездвижить опасного обществу выродка, а затем вышвырнуть в окно — об этом больное подсознание, грозясь сорвать голос, воет перепуганному Октавиусу бессовестно и прямиком в два уха сразу, и в состоянии аффекта он, подхватив чашку со стола, со звонким стуком накрывает ею многострадального паука, а вместе с ним — половину бумажной кошачьей морды рядом с тем же мотоциклистом. — Я… Я все!! Он у меня! — не понятно вовсе, пытается поймавший успокоить этими словами Осборна или все-таки самого себя. — Вот и держи его так!! — тут же Норман бодрится и припадает к столу в поисках ненужной бумажонки, ведь нужно, по-хорошему, что-то просунуть под злополучную чашку. Однако, всем планам назло, из груды наваленного хлама не находится абсолютно ничего, с чем бы ищущий был готов распрощаться — здесь все нужное. Вот прямо перед глазами лежит вырванный из журнала лист — по краям измятый, но, Осборн уверен, он может еще где-нибудь пригодиться. Вот какой-то черновик с непонятными зарисовками — но ведь Норман совсем не уверен, а все ли он переписал оттуда? Вот еще квадратный билет, полученный в трамвае — но его-то вообще трогать нельзя: он же счастливый, и об этом суматошный Норман вспоминает только сейчас. Таким же образом нетронутыми остаются бумажка с написанным красным маркером распорядком дня, блокнот с переписанными туда тремя стабилизаторами, только утром взятое с почты письмо от тети и некрасиво напечатанная вступительная речь для презентации еще даже не доделанного GR-27. Как же сложно, черт побери, когда здесь нет ничего ненужного! — Ну ты там скоро!? — с каждым мигом суматошному Отто, что постепенно, но очень заметно едет с катушки, все труднее держать паука, пускай даже на расстоянии вытянутой руки и через кружку. Испарина капает ему с лица, а сердце выдалбливает такие неугомонные ритмы, словно у Октавиуса их там, под ребрами, целых три штуки сразу. — Да подожди ты! — шипит Норман и, в один прыжок подскочив к дивану, хаотично шарит в притащенных с улицы сумках. Руки не слушаются совершенно, и это Осборна бесит так, что он в нетерпении свирепо подвывает. — Вот ведь лажа, чтоб ее! — Я сейчас отпущу его!! — корчит оппонент страдальческую гримасу и готовится уже в ответ заскулить с такой же тяжестью. — Слышишь!? Я чувствую, он сейчас проломит чашку! И откусит мне палец!! — Только попробуй, сука! — одичало вскрикивает Норман и грозит протянутым жилистым кулаком. — Стой и не двигайся! А не то я тебе врежу!! От слов Отто, которым почему-то Осборн верит свято и совершенно беспрекословно, становится еще страшнее, и он не глядя выскребает из попавшегося в руки клатча все, что из него вываливается. И чудо — наконец-таки находится какой-то лист, вовсе ищущему не нужный. Эту нестоящую ничего бумажонку Норман видел только один раз — на ней когда-то Отто зачем-то подробным образом изобразил две пары механических щупальцев. В прочем, это уже не так важно. — А ничего менее важного нет что ли!? — в надрывистом возмущении Октавиус прерывно трепыхается и даже старается выдавить из себя деланную грозность. — Я это две недели рисовал! — Да ты эту хрень все равно никогда в жизни не сделаешь! — тотчас без лишнего пререкания Норман сует лист, вероятно, уже беснующейся тетрагнате на растерзание. Чашка в чужой липкой руке уже трясется стучит о стену. — И что дальше!? — Бросай!! И, по выдуманному сговору, два двинутых арахнофоба со всей дури и не всматриваясь швыряют паука в открытое окно, а вместе с ним — и все остальное, что на честном слове его сдерживало. Все это одной тяжелою кучей валится и летит вниз, кажется, здорово треснув по капоту какой-то неудачно стоящий внизу автомобиль, что незамедлительно разражается истошною сигнализацией. Пристыжено уставившись на источник омерзительного завывания, Осборн какое-то время стоит, а затем молча закрывает окно: не пойман — не вор. — Ох, боже!! — изнеможенно вздыхают оба оппонента почти в один голос и незамедлительно для успокоения друг к другу жмутся. Тут уж сделаешь совсем что угодно: даже мысль в благодарность небу в обе руки перекреститься не покажется тебе в такой скользкий момент идиотской. — Ты видел? — драматично выстанывает Норман, с параноическим интересом постоянно оборачиваясь в сторону окна. — Нет, ты видел это вообще!? Что за ужас! — А ты видел? — ответно присвистывает Октавиус. — Он меня, кажется, укусил! — и показывает палец, на котором ничего нет. Норман кивает и, где-то нашарив одну оставшуюся кружку, на ватных ногах тащится к кулеру. Хорошо, конечно, что эта тошная борьба наконец завершилась и даже не в пользу агрессора, однако же это Осборна измотало до жесткого сушняка, что заостренными когтями сейчас скребет горло где-то изнутри. На дне пластиковой бутыли вода плещется уже несвежая и с белесыми осадками, но всем здесь на это совсем плевать. — Вот срань,— вдруг вспомнив о новой проблеме, цокает Отто и совершенно обессилено всем грузом валится на стул, готовый тотчас трагично хрустнуть. Долго же придется ему, переглотав все таблетки из аптечки, отходить от такого напряжения. — У нас теперь только одна чашка. И что делать теперь? — А… а здесь не пить надо сидеть! — все еще взбалмошный, теряется Норман и прячет ошарашенный взгляд себе в ноги. — Работать надо. Да вот только никто из ошалелых страдальцев не знает, что сейчас совсем рядом с кулером окажется тот самый паук, по ошибке воспринятый за пойманного, и будет, ожидая момента для страшной мести, предвкушающее потирать тощие лапки.