Навязчивые мысли

      «Кто такой Акитеру?»       Вопрос оказывается настолько неожиданным, что на пару секунд у Цукишимы перехватывает дыхание. «В смысле, кто такой Акитеру?» – тут же проносится нелепая мысль. Он оглядывает Ямагучи с ног до головы: голос абсолютно точно принадлежал не ему, но в комнате – также абсолютно точно – находятся только они вдвоем. А Ямагучи все еще ждет продолжение истории, которую прервал Цукишима.       И, судя по всему, не так уж ему и интересно – Цукишима видит, как Ямагучи отчаянно пытается подавить зевок.       Предатель.       «В прямом», – отвечает голос.       Цукишима резко дергается, оборачиваясь к двери. Пустота.       – Ты это слышал? – неуверенно спрашивает он, отгоняя от себя даже мысль, что ответ может быть отрицательным. Или в крайнем случае надеясь хотя бы на смех Ямагучи, фанфары и скрытую камеру в потолке – именно так же бывает во время ужасных розыгрышей?       – Ты о чем, Цукки? – удивленно моргает Ямагучи. По спине пробегает холодный пот. Цукишима же слышал кого-то – громко и отчетливо – и все же неловко отмахивается:       – Ни о чем, – говорит он, сглатывая вязкую слюну. Во рту суше, чем в пустыне. – Показалось. Так на чем я остановился?       Ямагучи услужливо подсказывает, но в голове, как в сломанном радиоприемнике, заглушая остальные звуки, снова раздается чужой голос:       «Эй, прием! Так кто такой Акитеру? Ты… – На этом моменте голос будто заглушается помехами. – …на вопрос».       Цукишима чувствует, как кровь отливает от лица. Мысли беснуются в голове, и среди всего этого мельтешения звучит одно яркое: «Что за чертовщина?!»       Он почти уверен, что этому есть некое название – слуховые галлюцинации? Шизофрения? Диссоциативное расстройство личности?       «Куроо Тецуро», – услужливо подсказывает голос в голове и хрипло смеется.       – Цукки, все в порядке? Ты побледнел. – Ямагучи смотрит с проникновенным беспокойством, что раздражает еще больше. Человека, в панике озирающегося по сторонам, не спрашивают, в порядке ли он – его сразу везут в комнату с мягкими стенами.       – А ты как думаешь? – хочется рявкнуть Цукишиме.       – Кажется, я слышу голос, – вместо этого на грани слышимости сипло произносит он.       – Голос? – непонимающе уточняет Ямагучи, и Цукишиме хочется взвыть: то ли оттого, что его слова ставят под сомнение, то ли от нелепости сложившейся ситуации.       – Голос, – обреченно кивает Цукишима.       Ямагучи серьезно задумывается, а затем светлеет в лице от восторга. Что бы ни родилось в голове лучшего друга, Цукишиме это решительно не нравится.       – Цукки, может, ты слышишь призраков? – восхищенно шепчет Ямагучи, и желание взвыть усиливается.       Потому что, серьезно, какие призраки? Цукишима не верит ни в гороскопы, ни в карты Таро, ни в существование Ками и каких-либо высших сил в принципе. Он всегда смеялся над проверками на храбрость в школе, над верой в туалетного мальчика и другими городскими легендами. Даже фильмы ужасов он смотрел с недюжинным спокойствием, лишь по ходу комментируя, насколько плохой была работа над спецэффектами, за что Ямагучи на него пару раз обижался: «Она вылезла из колодца с перерезанным горлом, Цукки, что значит – низкопробный кетчуп?».       А что, если?..       «Что за чушь, призраков не бывает», – Цукишима мысленно отвешивает себе оплеуху.       – Давай сходим в храм? – Ямагучи продолжает сыпать соль на рану, а лучше бы очертил ей защитный круг. – А если это не призрак, а демон? Надо срочно его изгнать! Хотя демон бы меня уже прикончил…       Цукишима и сам готов его прикончить, честное слово.       «Согласен, призраки – чушь собачья! Демоны куда круче!» – подтверждает голос.        – Знаешь, Тадаши, поход в храм – отличная идея, – ужасаясь от своих же слов, произносит Цукишима.       В крайнем случае, если ничего не выйдет, там почти наверняка найдется что-то тупое и тяжелое – если не поможет против демона, то хоть удастся с честью поколотить лучшего друга.       Пока Ямагучи собирается, а голос в голове продолжает читать лекцию на тему абсурдности существования призраков, приводя уже одиннадцатый с половиной аргумент, то, что в очередной раз натворил Акитеру, отходит на задний план.       Возможно, ваза была не так уж и важна? Или почему они там на этот раз поссорились?       Проходя под красными тори, Цукишима чувствует пробегающие по телу мурашки и убеждает себя: это хороший знак.       Склоняясь перед статуей и кряхтя от удара коленом о ступени, оказавшиеся значительно жестче, чем он предполагал, он повторяет себе: это определенно хороший знак.       Получая по лицу веником с ароматом благовоний и стараясь не отвлекаться на полного священника в маске демона, скачущего вокруг, Цукишиме становится все сложнее сдерживать смех и пытаться поверить, что это хоть какой-то знак, а не кара небес за то, что он в семь лет стащил у брата любимую игрушку динозавра.       Откровение снисходит к нему вместе с окончанием процедуры изгнания, и это настолько поражает Цукишиму, что он сам становится готов посвятить жизнь священнослужению. Каким бы атеистом он ни был, как бы ни смеялся над проводящимися ритуалами и несуразными танцами – в голове стало тихо.       Цукишима искренне благодарит каждого из священников и даже кидает в копилку пожертвований дополнительную тысячу йен, поверх того, что оплатил в кассе.       – Цукки, ты как? – Ямагучи эгоистично тормошит его, игнорируя состояние полного дзена. – Сработало? Призрак ушел?       «Тишина», – блаженно восторгается Цукишима.       «А? Ох, прости, я вырубился… – Часть фразы в голове звучит скомканно, словно говорящий и правда сладко зевает. – Так вот, подпункт третий: если предположить, что энергетический след остается после смерти человека…»       – Ямагучи, – Цукишима смотрит в небо и умиротворенно дышит, – вызывай скорую. Кажется, я сошел с ума.

***

      Как бы забавно это ни звучало, врачи отказываются везти его не только в психиатрическую больницу, но и просто в отделение, когда узнают, что ни травм головы, ни наследственных заболеваний, ни элементарного гриппа с высокой температурой у него нет.       – Студент, что ли? – устало вздыхает женщина после стандартной проверки температуры и давления. – Спать больше надо и питаться нормально, а не зубрить ночами, – недовольно ворчит она, всовывая в руку клубничный леденец. – Возьми, от глюкозы полегчает.       Цукишима собирается возразить – он один из лучших на курсе, у него отличная память, и ему не приходится так уж много учить, чтобы заработать себе собеседника внутри головы, – но давится, когда голос мурлыкает: «О, так ты еще и младше. Признавайся, сколько годиков стукнуло?»       Возможно, ему понадобится целая тонна леденцов, чтобы назойливый засранец сгинул восвояси.       «Уйди, ради всего святого».       Цукишима внезапно вспоминает, что в мире есть еще тысяча верований, вдруг обряд был проведен просто не в той религии?       «Какие мы сердитые. И ты так и не объяснил, кто такой…»       Остаток фразы тонет в шуме звукового сигнала скорой, на всех парах увозящей последнюю надежду Цукишимы избавиться от…       «Как ты там сказал? Куроо – что?»       «Куроо Те–цу–ро», – по слогам произносит тот. – «Кстати, а тебя-то как зовут?»       «Не твое собачье дело», – с мрачным удовлетворением отвечает Цукишима и кривится: Куроо скрипуче хохочет, и если Цукишима раньше считал, что голос в голове – это плохо, то он просто не слышал его смех.       Цукишима упорен. Он методично проверяет храмы и церкви всех религий, которые только может найти в Токио. За четыре часа путешествия по всем уголкам города Цукишима узнает, что идиотский голос в голове не перебивают даже включенные на полную громкость наушники – лишь слегка приглушают. Теория с духом тает на глазах, но систематичность Цукишимы вкупе с нежеланием ложиться в психиатрическую больницу говорит сама за себя.       А потом происходит чудо.       На пути к христианской церкви голос затыкается.       Цукишима выжидает еще добрые полчаса, чтобы не спугнуть удачу. Кто бы знал, что счастье так любит тишину.       «Эй, Куроо?» – неуверенно проверяет Цукишима, когда поезд в очередной раз останавливается.       В ответ – благодатное молчание.       До христианской церкви он все равно доезжает. Искренне молится, чтобы голос не вернулся, и с чистой совестью едет домой. Дома его ждет недоеденная пицца и недоделанные билеты по философии.       Блаженное одиночество длится до ночи. Словно в сказке про Золушку, только какой-то садисткой версии, стоит часам пробить полночь, как в голове звучит почти гоблинское «Кофе, мне нужен кофе…»       Цукишима замирает, чувствуя, как к горлу подступает ком. Это просто невозможно, почему голос на несколько часов прекратился, а теперь снова возвращается? Да так четко, что едва не перекрывает собственные мысли.       Лучше бы Цукишима превратился в тыкву.       «За что мне все это», – думает Цукишима, яростно бросая ручку на стол и потирая уставшие глаза под очками.       «О, дружище, ты все еще здесь? Как прошел тур по храмам? Узнал что-нибудь интересное? Взял буклетики?»       «Пора с этим кончать». – Ни в том, как именно, ни в успешности операции Цукишима не уверен, но изначальная идея пойти к психиатру кажется ему последним оплотом здравого рассудка.       «Эй, не надо со мной кончать. Тем более ты знаешь только мое имя. Или ты какой-то нейропрограммист, который может вычислить местоположение человека по его мозговым волнам?» – путает собственные намерения чертов Куроо Тецуро, если нечто в его голове вообще является человеком, а не приспешником дьявола.       И да, надо выкинуть дурацкие буклеты, которые всунула жалостливая старушка на входе.       Скрипя зубами, Цукишима вспоминает, что, кажется, Ячи как-то ходила к одному психотерапевту год назад, пытаясь разобраться с проблемами из детства, а вместо этого пропила курс таблеток и неожиданно сменила лингвистическую специальность на дизайнера.       «С учетом того, что звучишь ты как полнейший зануда, у тебя удивительно много знакомых. – Голос язвителен и – ужас какой – если это и правда подсознание Цукишимы, то как его люди терпят? – А она хорошенькая? Или это он?»       «Она. И да – хорошенькая, а теперь заткнись, мешаешь». – Цукишима набирает сообщение, разве что не высунув язык от усердия. Раскрывать все карты перед Ячи точно не стоит – какие-то остатки гордости у него все же есть.       «Мы уже выяснили, что я старше. Может, как-то поуважительнее?»       «Куроо-сан, – почти ласково обращается Цукишима, – я сейчас пытаюсь избавиться от вашего жалкого существования в моей голове, и вам бы лучше не мешать мне это сделать, потому что если окажется, что вы все-таки не плод моей фантазии, а живой человек, мне придется найти другой способ заставить вас замолчать. Намек ясен?»       «А–у–ч», – по буквам отвечает Куроо. И хмыкает: «Посмотрю, как у тебя это выйдет».       Что-то в его тоне – подозрительно самодовольное – на секунду отвлекает Цукишиму. Будто бы Куроо вовсе не против этой ситуации, будто…       Телефон вибрирует, и Цукишима радостно сохраняет контакты врача. Завтра утром он первым делом запишется на консультацию, а пока…       «Хочешь, я тебе сказку на ночь расскажу?»       Обсуждая план терапии, надо не забыть сказать психиатру, что сначала таблетки, а потом разговоры о жизни. Что угодно ради того, чтобы еще раз не услышать пересказ Белоснежки и семи гномов, в которой гномов звали как оленей Санта-Клауса.

***

      Просыпаясь, Цукишима все еще надеется, что произошедшее днем раньше – всего лишь страшный сон или плод воображения: Акитеру не разбивал никакую вазу, Цукишима не приходил жаловаться Ямагучи, не слышал идиотского голоса-призрака, не ездил весь день по местам священнослужений, не вызывал скорую, не брал номер психотерапевта и не слушал дрянной пересказ Белоснежки.       Надежды осыпаются на пол осколками отчаяния, стоит прислушаться к собственным мыслям: в них кто-то абсолютно немелодично и через раз попадая в такт напевает песню, которую Цукишима никогда в жизни не слышал.       Цукишима почти не матерится вслух, но к мыслям это никогда не относилось.       «Ого, какие обороты мы знаем», – тут же вклинивается Куроо, продолжая что-то счастливо напевать. – «Как спалось, красавица?»       «Восхитительно», – отвечает Цукишима самым злым тоном, который есть в его арсенале. – «Не представляете, Куроо-сан, но шесть часов без вас, кажется, были лучшими часами моей жизни. Не хотите доставить мне радость и свалить из моей головы навсегда?»       «Воу, а ты по утрам явно не в настроении. Полегче на поворотах, ковбой». – Цукишима чувствует, как от раздражения начинает подергиваться правый глаз. – «Я так же слышу тебя, как и ты меня, и без понятия, как это получилось или как это исправить. По крайней мере на данный момент».       Эти слова почему-то действительно успокаивают. Цукишима выдыхает. Точно, если Куроо действительно человек, а не симптом шизофрении, то они оба в одной лодке, как бы скорбно ни было это признавать. Однако в то, что у Цукишимы появился настоящий ментальный собеседник, а не воображаемый голос, верилось с большим трудом.       Цукишима глубоко вздыхает, набирая номер психотерапевта, которого дала Ячи.       Гудки.       «Почему вы вообще не спите в положенное для этого время?» – решается задать вопрос Цукишима.       Гудки.       «Не всем же быть жаворонками». – Что-то в интонации Куроо заставляет представить, как бесформенная личность пожимает плечами.       Гудки.       Плохо, Цукишима уже начал обрисовывать образ своего воображаемого… собеседника?       Гудки.       «Эй, ты только что почти назвал меня другом? И что плохого в образах? Я вот, например, так и вижу тебя высоким брюнетом с голубыми глазами… И в очках. Обязательно в очках!..»       – Здравствуйте, Акааши Кейджи слушает. Чем я могу вам помочь? – раздается из динамика.       – Добрый день. – Цукишима на пару секунд теряется из-за диалога, происходящего в голове – неужели у этого сумасшедшего какой-то кинк на очки, может, стоит перейти на линзы? – Ваш номер мне дала Ячи Хитока, порекомендовав Вас как отличного психотерапевта.        «Эй, ты что – подкатывал к нему?»       – Конечно, я помню Ячи-сан, но должен Вас предупредить – в данный момент у меня довольно большая нагрузка, и я не берусь за обычные случаи, но могу дать Вам контакты своих коллег, если пожелаете.       «Его вкусы довольно специфичны, да? Интересно, а плетка на приемах входит в прайс-лист или идет в подарок?»       Цукишима пытается не отвлекаться на Куроо, прокручивая в руке кухонный нож, и думает, с каким удовольствием воткнул бы его в горло. Не себе.       – Надеюсь, мой случай сможет Вас заинтересовать. – Цукишима морщится, понимая, как жалко звучит его довод, но в то же время не зная, как лучше описать происходящее.       «Детка, знаешь, в мой прайс–лист игры с ножами точно не входят, но мы можем сойтись на чем-то другом».       – Знаете случаи с воображаемыми друзьями у детей?       «Ты все-таки назвал меня другом! И… Детские? Ты хотя бы совершеннолетний? А то та сказка про Белоснежку светит мне сроком за совращение!»       – Сколько лет ребенку? – Акааши пока что кажется не слишком воодушевленным, впрочем, его можно понять – наверняка он посчитал Цукишиму очередным поехавшим папашей.       – Дело в том, что речь не о ребенке, а обо мне. И вместо воображаемого друга у меня в голове сидит реальный враг.       «И это когда мы почти сумели подружиться! Да лучше бы ты мне нож в голову воткнул, а не вот так ранил в сердце».       – Позвольте уточнить, – после недолгой паузы говорит Акааши. – Вы слышите голос или видите чей-то образ? Этому предшествовали травмы? В вашей семье встречались подобные случаи?       – Нет, никаких травм и наследственных заболеваний, просто… – Цукишима заминается на секунду. – Вчера я впервые услышал голос, и с тех пор он никак не оставляет меня в покое.       «Тебе от меня нужно только одно», – укоряет его Куроо.       – Хорошо, – наконец соглашается Акааши. – У меня есть окно на следующей неделе в среду, в полдень. Вам будет удобно?       Цукишима чувствует, как все внутренности ухают вниз – так долго? Он едва смог продержаться день с этим чертовым Куроо Тецуро, а до сеанса ждать больше недели!       – А найти время раньше у Вас точно не получится? – неуверенно подает голос Цукишима. – Понимаете, этот голос… Он меня достал!       «Тебя послушать, так нам не психотерапевт, а семейный психолог нужен. Может, у твоих знакомых найдется номерок? Если хочешь, я тоже могу поспрашивать».       – Сожалею, но это ближайшая дата, – ровно отвечает Акааши, и в Цукишиме догорают последние толики надежды на жизнь в трезвом уме.       – Хорошо, – Цукишима кашляет, стараясь замаскировать откровенное разочарование. – Давайте в среду.       – Вот и славно. Как я могу Вас записать? – На заднем фоне слышен шелест страниц.       «А теперь и он к тебе подкатывает. Вот и сла–а–авно», – передразнивает Куроо.       – Цукишима Кей.       «Смотри-ка, я целый день с тобой ношусь, как курица с яйцом – рассказываю тебе сказки, пою песни, а первому встречному психотерапевту ты сразу разбалтываешь свое имя!»       – Тогда буду ждать вас в среду, Цукишима-сан.       Цукишима очень надеется, что доживет до этого дня.       «Я могу называть тебя Кейчик? Или каким-то другим прозвищем? Как тебя зовут друзья?»       «Только не очередной придурок, называющий меня Цукки», – мелькает в голове у Цукишимы.       Зря.       «Да без проблем. Цукки».       Среда еще никогда не была так далеко.

***

      «Цукки, да проснись уже, мне срочно надо проверить эту теорию!»       Утро определенно начинается паршиво, если начинается за три часа до будильника из-за мерзко орущего голоса в собственной голове.       «Просни–и–ись, просни–и–ись!» – продолжает завывать Куроо.       Цукишима взвешивает все за и против: если он не будет отвечать, то пытка продолжится, но ему удастся позлить Куроо; если ответит, завывания прекратятся, но кто знает, что еще есть у паршивца на уме? Проверка теории звучит совсем не обнадеживающе. Первый вариант кажется более привлекательным.       Цукишиму хватает на три с половиной минуты.       «Господи, да когда же вы заткнетесь?» – не выдерживает он, прерывая стенания Куроо о том, что люди спят в самые неподходящие моменты и вообще едва ли не просыпают всю жизнь.       «О, с добрым утром, Цукки!» – как ни в чем не бывало тут же отзывается Куроо.       Цукишима морщится от фамильярного обращения – впрочем, в данной небрежности он может винить только себя.       «Куроо-сан, на часах пять, черт возьми, утра, у вас есть хоть зачатки совести?» – Цукишима не скрывает злость: он уже понял, что никакой контроль эмоций с Куроо не имеет значения – тот раз за разом умудряется всего парой фраз вскрыть фасад спокойствия и выкинуть очередную неожиданность, которая выбьет из состояния равновесия.       «А, точно, прости, я забыл про время», – ни одной ноты сожаления в голосе. – «Так вот, Цукки, у меня появилась гениальная мысль!»       «Ну, удивите», – без воодушевления отвечает Цукишима.       «А как мы вообще друг друга слышим?» – произносит Куроо таким тоном, будто как минимум только что перевернул чье-то мировоззрение, ну или на крайний случай – рассказал, что Санта-Клауса не существует.       «А вот вам явно стоит больше спать», – едко комментирует Цукишима, вставая с кровати и пытаясь согнать остатки безнадежно загубленного сна.       «Нет, Цукки, послушай! Это важно!»       От тупого прозвища, произнесенного не менее идиотским голосом, у Цукишимы сводит скулы.       «Сначала мне надо выпить литр чая, а потом я постараюсь не удушить себя от очередной вашей сумасшедшей истории».       Куроо начинает бурно возмущаться, но, к счастью, шум воды перекрывает недовольные вопли. Пока Цукишима зевает и слабо передвигается по крошечной комнате, Куроо бубнит что-то нечленораздельное про «скучных студентов, неспособных оценить полет гениальной мысли».       – Как же, гениальной, – ворчит Цукишима. – Вряд ли мое подсознание может меня настолько удивить.       «Ты представить себе не можешь, насколько я удивительный».       «Удивительная заноза в заднице разве что».       На самом деле у Цукишимы уже готов план, в котором он точно может преуспеть. Он заключается в игнорировании Куроо до среды, а там и Акааши, глядишь, накачает его сильнодействующими психотропными лекарствами. Не план – загляденье.       Есть только одна небольшая проблема.       «Ну что, ты там очухался уже?» – Куроо болтает до омерзения бодро, словно ему вообще не нужен сон.       «Вы вообще человек?» – Цукишима прихлебывает из кружки и морщится: чай даже завариться не успел. – «Хотя о чем это я. Мы же определились, что у меня просто очень больное воображение».       «Я бы показал тебе, насколько именно я человек, если ты понимаешь, о чем я». – Ужасно, теперь голос звучит до омерзения пошло. Цукишиме срочно необходимо отмотать время назад. – «Но не время для флирта, красавчик! Прежде, чем ты побежишь к своему психотерапевтику, нам надо разобраться, что к чему!»       Цукишима цокает – конечно, Куроо догадался, что он просто тянет время. Что и требовалось ожидать.       «Нет, спасибо», – вежливо отвечает Цукишима, размешивая в кружке третью ложку сахара.       «Смотри, вначале я слышал тебя через раз, а сейчас… Подожди, что ты сказал?»       «Я не желаю разбираться ни в этой ситуации, ни в том, как все получилось. Я просто хочу, чтобы это закончилось».       Куроо молчит несколько долгих секунд. Настолько, что Цукишиме начинает казаться, что стоило ему отправить мысленный запрос во вселенную, и та наконец сжалилась.       «Ты вот вроде парень умный и сообразительный», – слова Куроо почему-то вовсе не кажутся похвалой, скорее наоборот. – «Но отчего-то сразу запрятался в панцирь. Я вытерпел храмы, церкви и прочую лабуду, согласился на психотерапевта…»       «Я вас не спрашивал», – холодно парирует Цукишима. Куроо хорошо читает других, а также, похоже, отменный провокатор, но Цукишима не хуже него разбирается в людях, поэтому никому и не доверяет.       «Но я же не стал возмущаться или идти в несознанку, как ты?» – фыркает Куроо. – «Почему ты сразу решил, что спятил? Какие-то детские травмы? Ладно, неважно. Главное – то, что тебе, принцесса, отчего-то недопустима мысль, что мы связаны. Произошло чудо. Почему бы не разобраться в этом? Представь, что мы – участники крутого телепатического эксперимента».       «В котором я не желаю участвовать». – Цукишима поджимает губы и крепко стискивает ручку, почти опрокидывая на себя чай. Детские травмы – пожалуй, у кого их нет? Только Куроо, несмотря на то, что тот прочно обосновался у него в голове, детство Цукишимы не касается. – «Я бы предпочел, чтобы вы оставили меня в покое».       «Да ты… Аргх!» – возможно, в другом положении было бы забавно слышать то, как Куроо пытается сдержать ругательства, но не в этот раз. – «Если что-то само идет в руки – почему не воспользоваться? Если тебе выпал шанс на миллион, отчего ты от него отворачиваешься? Вот если бы кто-то другой…»       «Хватит!»       Цукишима чертыхается – он умудрился стукнуть кулаком по столу так, что случайно ушиб мизинец. – «Не думайте, что знаете обо мне все, раз без приглашения засели в моем мозгу. Мне абсолютно наплевать, почему мы связаны. Мне наплевать, кто вы – телепатический собеседник или начальная стадия шизофрении. Я хочу обратно свою спокойную жизнь!»       «Спокойная жизнь – это скучно!» – в голове Цукишимы воображаемый Куроо поджигает его крошечную квартирку и радостно прыгает посреди пожара. – «И допустим, сейчас наша связь прервется – какой толк проживать жизнь, боясь попробовать хоть что-то новое или интересное? Счастливым так явно не станешь!»       «Обойдусь без ваших советов», – закусив губу, огрызается Цукишима и отчаянно жалеет, что от этого собеседника ему, воспользовавшись каким-нибудь дурацким предлогом, не уйти в соседнюю комнату.       Или даже соседнюю страну.       «Ты настолько ненавидишь это все?» – Голос Куроо снова хрипит и идет помехами. – «... меня?»       Цукишиме не нужно переспрашивать, чтобы понять вопрос. Он бездумно смотрит на стену, увешанную фотографиями: поездка их класса, команда первокурсников, Ямагучи, родители, брат…       «Да».