ID работы: 12235852

Одно целое

Слэш
R
Завершён
52
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
43 страницы, 1 часть
Описание:
Посвящение:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора / переводчика
Поделиться:
Награды от читателей:
52 Нравится 12 Отзывы 11 В сборник Скачать

⠀ ⠀ ⠀

Настройки текста

Вместе мы выстоим — порознь падём.

Когда Саске вновь встретился с ним спустя девять лет, Итачи сказал: «В твоей жизни я стану препятствием, которое ты должен будешь преодолеть». Сказал — и сразу после улыбнулся, тепло и простодушно, как всегда улыбался, когда хотел показать расположение. Эти слова прозвучали таким будничным тоном, что Саске даже не обратил на них внимания. В тот день он впервые видел брата после того, как его перевели из центрального отряда обратно в Коноху. В отчий дом его заселять не стали, определили в комнату в казённом нока, что развалился на отшибе, сверкая позеленевшей от мха крышей. Солнце палило, и на галерею бросали пышные тени криптомерии. По дороге сюда Саске ловил себя на мысли о том, что не знает, чего ему ожидать от этой встречи. Уже не раз задавался он вопросом, почему Итачи вернулся, когда дела на службе складывались для него как нельзя лучше. Отец говорил очень туманно и никогда — во всеуслышание, и потому на улицах квартала, тесных, как кибитки паланкинов, тут и там вспыхивали сплетни, уже через день затухая и наутро разгораясь по новой. Болтали разное. Одни говорили что-то про несчастный случай, другие — что, мол, свершилось прегрешение против кодекса ниндзя. Саске не верил слухам. Но единственного взгляда на пустынную дорогу перед фасадом старого крестьянского дома хватало, чтобы понять: Итачи вернулся неспроста. И вернулся далеко не ради отдыха, о котором говорилось в помеченных штампом «отпуск по ранению» документах на отцовском столе. Многие полагали, что штамп этот поставили просто для отвода глаз. Саске брёл по пустынной дороге, размышляя над тем, каким увидит брата. В его голове с ним могло бы произойти всё, что угодно — вплоть до того, что у Итачи выросли бы крылья и клюв и сам он обратился бы в одного из мифических тенгу, которыми их когда-то в детстве пугала мать. Когда же Саске вновь столкнулся с ним лицом к лицу, то даже немного огорчился тому, насколько блёклая действительность оказалась предсказуема. Итачи был всё тот же; он ни капли не изменился. Ещё не доходя до главных ворот, Саске заметил его фигуру на галерее перед гостиной. Сёдзи были отворены настежь, и в глубине дома, должно быть, свободно гулял ветер. Итачи, одетый в кимоно с хризантемами, сидел с подогнутыми ногами и щурился, подставляя бледное лицо солнечным лучам. Саске принёс ему из дома пастилу и связку сушёной хурмы. В тот день они почти не говорили. Итачи вообще не отличался особой болтливостью, даже до службы. А ещё Саске видел, как изменилось отношение Учиха к брату, стоило тому вновь сюда воротиться. Саске не хотел попадать под всеобщее осуждение — он был сыном главы организации, генерал-майора Фугаку, ему не пристало ловить на себе косые взгляды. Но, каким бы предубедительным ни казалось установившееся положение дел, не навестить Итачи спустя столько лет Саске не мог. Не мог хотя бы потому, что их связывала общая кровь. Они сидели на галерее, с двух сторон от свёртка с хурмой и пастилой, и смотрели на пустырь, по которому изредка пробегали мальчишки-сёсеи. Саске так и подмывало спросить Итачи, что же такого случилось с ним там, на службе, и почему бы не опровергнуть слухов, но с недавних пор он приучился считать себя выше праздного любопытства. Сейчас, в свои неполные семнадцать лет, он был капитаном у одного из пяти батальонов штаба и совсем скоро готовился взять на себя управление основными группами военной полиции. Многолетняя муштра не позволяла ему и задуматься о столь приземлённых вещах. Стоило ли ему этим гордиться — он пока ещё не знал. Итачи тогда спросил его одну только вещь. — Как работа? Саске ответил что-то дежурное, вроде того, что всё как всегда и скоро его переведут в командиры. А Итачи потом проникновенно добавил: — Ты ведь тоже их ненавидишь? Саске посмотрел на него. Потом поднялся и пошёл прочь, спиной чувствуя пристальный взгляд. Он очень не хотел, чтобы Итачи думал, будто сумел раскусить его. До ухода брата Саске слишком долго пробыл в его тени. И уже разучился считать себя всего лишь заменой для авангарда, в котором Итачи был ключевой фигурой. Как разучился и постоянно равняться на кого-то, чтобы впоследствии стать ещё сильнее. Беда была лишь в том, что сейчас, даже спустя годы, Итачи всё ещё мог одним вопросом угодить в самую чувствительную точку его души и расколоть её, как стрела разрывает яблоко, проходя его насквозь. Ненавидел. Он очень их ненавидел. Всем существом. Каждый раз при виде этих фальшивых улыбок и гримас, смехотворных, как у напыщенных бонз, он подавлял в себе желание содрогнуться. Отец воспевал клан, ему подвывали и поддакивали. Саске для него, как и для них, являлся всего лишь инструментом воплощения, параферналией, обещавшей привести их к успеху. Раньше Саске думал, таковым для них был Итачи, но вот что-то случилось — и Фугаку, не замечавший младшего сына и краем глаза, решил вдруг прибегнуть к его помощи. Саске ненавидел его за это лицемерие. Ненавидел, как и мать, что никогда не говорила и слова поперёк и до сих пор по традиции обращалась к отцу на «вы». Он всех ненавидел. Но, придя к Итачи, никак не ожидал, что тот спросит его об этом в лоб. Тогда, уходя, Саске впоследствии решил, что, может быть, вернётся снова, если позволит работа. Может быть, попробует узнать у Итачи, что тот имел в виду. Может быть, убедится, что понял его правильно. Через пару дней выдался выходной. Саске отправился к аллее криптомерий, на этот раз — с рулетом камабоко, заботливо приготовленным матерью, которая в отсутствие времени и желания только так могла выразить тлеющую любовь к старшему сыну. Хозяйка старого дома сказала, что Итачи ушёл в лавку данго, что на соседней улице. Саске потоптался с пару секунд у галереи, не зная, идти ли ему на соседнюю улицу. В конце концов, развернулся в сторону дома, но в последний момент передумал. — Ты всегда ешь эти данго, — сказал он Итачи, как только приблизился. Тот сидел в глубине зала и чистил шпажкой между зубами. На пустой тарелке блестели застывшие остатки митараши. — Почему? Саске опустился за стол против него. Итачи обыкновенно помолчал, щуря глаза, в которых притаился мрак. «Данго лучше цветов». Саске так и не понял, слышал ли он этот голос в реальности или только в своей голове. Как бы то ни было, Итачи отложил шпажку и неожиданно ответил: — Мне много где пришлось побывать за время службы. Саске приподнял брови, не думая, что он вообще откликнется. Потом украдкой стал расспрашивать — просто потому, что, кроме работы, им не о чем было говорить. Итачи отвечал ни больше ни меньше того, о чём его спрашивали. Саске узнал про рейды, которые сменяли друг друга так часто, что уже становились скучны. Только взвод успевал пустить корни в одном месте, как его срывали и тут же перебрасывали на другое. Пожитки всегда нужно было держать при себе в преддверии переезда. Он всегда случался — значимым было лишь то, когда. Итачи говорил неторопливо, голосом, лишённым всякой одержимости, и по мере того, как Саске слушал его поставленную речь, крепла в нём самом какая-то необъяснимая уверенность. Итачи не помнил имён. Он переменил такое множество напарников и сослуживцев, что запоминать даже их лица стало отныне бессмысленным. Всё, чему он мог доверять — так это крошечному островку мира и спокойствия в океане сплошной войны. В любой местности, где они останавливались — будь то городок или крестьянское поселение — если в нём была лавка данго, Итачи шёл туда, едва представлялась возможность. Возле их столика выросла хозяйка и услужливо поставила на него тарелку с ещё одной порцией. Итачи всегда заказывал одно и то же. Свёкла и чай матча. Даже сейчас они лежали на тарелке. — Попробуй, — сказал Итачи. Саске взялся за один конец шпажки. Кругляши моти ещё дымились, облитые соусом, что видом больше всего походил на мёд. Итачи смотрел на него равнодушно, и Саске показалось даже, что ему было всё равно, попробует ли брат данго или нет. Поэтому Саске решил попробовать. И — на самом деле — не почувствовал совершенно никакой разницы; сладости оказались ничем не лучше магазинных, которые они в бытность студентами таскали после школы. Пока Саске ел, Итачи неожиданно заговорил — впервые заговорил, не дожидаясь, когда его спросят. — Ты думаешь о будущем, Учиха Саске-чан, — сказал он, скрещивая локти на столе. — Представляешь, как дослужишься до военачальника, обретёшь всеобщую поддержку и, в конце концов, женишься на дочери коммерсанта. Но, знаешь ли, небеса тоже причиняют боль, когда обрушиваются. Так что лучше бы тебе начать строить вокруг себя стены. Саске задумчиво прожевал клейкое тесто. Глаза Итачи были непроницаемы. Саске вдруг стало ясно, что на языке его в течение всего разговора неосознанно вертелся тот главный вопрос. Ему также стало ясно, что, как только он осознал это, всякая необходимость задавать этот вопрос улетучилась, как испарился мирин из митараши. Саске пообещал себе, что обязательно зайдёт проведать Итачи снова. В другой раз, однако же, у дома за посадкой раскидистых криптомерий его ожидал ещё один незваный посетитель. Учиха Шисуи стоял возле галереи, на которой поверх старого одеяла по обыкновению восседал Итачи, и по виду как раз собирался с ним распрощаться. Саске подошёл к брату уже тогда, когда Шисуи был далеко. Им даже не довелось поздороваться. Саске, у которого сегодня выдалась затяжная смена, в этот день раздражала каждая мелочь. Раздражала его и непредвиденная, совершенно нахальная за отсутствием предупреждения явка Шисуи. Итачи ещё до службы когда-то представил его Саске, как своего «лучшего друга». Шисуи в квартале называли в своё время «Шисуи Телесного Мерцания». В голове Саске за ним закрепилось прозвище «Шисуи-лучший друг», и он считал, оно подходило ему гораздо больше. До сей поры Саске был, как он полагал, единственным из клана, кому не претило навещать брата на новой квартире. Собственные родители — те даже на кладбище поминать усопших родственников заглядывали чаще, чем к любимому старшему сыну в нока. А тут ни с того, ни с сего объявился его старый «лучший друг» и принялся отвлекать Итачи от общения с ним, Саске. Разумеется, это был непорядок. И всё же, Саске заставил себя претерпеть укол ревности внутри и как ни в чём не бывало поприветствовал брата. Итачи уж скорее всего поднял бы его на смех, если бы узнал хоть о сотой доле того, что пронеслось за секунду до ухода Шисуи у Саске в голове. Приосанившись, он только спросил нарочито небрежно, кивая в сторону улицы, вниз по которой ушёл «лучший друг»: — Что он рассказывал? — Ничего особенного. Говорил, что дома у него завелись крысы. — Итачи завозился на одеяле. На мгновение Саске показалось, что он чем-то выдал своё смятение, потому что следом Итачи сразу переменил тон и попросил: — Лучше расскажи ты что-нибудь. Как дела на службе? Ужасно. Ужасно дела на службе. Карточки на чёрной доске в отчётной сменяли друг друга быстрее дней в календаре — и никому не было дела до того, чтобы проверить, выполнялись ли вообще указанные в них поручения. Подчинённые не слушались. Перевирали сведения, полученные из первых рук. Путали себя и других. Отец не давал ни единого внятного совета — либо оттого, что был занят, либо оттого, что и сам не знал. Саске поведал об этом Итачи, мало надеясь на понимание в ответ. Он вбил себе в голову, что никогда не смог бы снискать поддержки такого, как его старший брат. Он привык считать Итачи слишком талантливым и целеустремлённым. Идеализированно талантливым и целеустремлённым. Но даже это не помогло ему промолчать тогда, когда сказанное в сердцах вероятнее всего оборачивалось после предметом сожалений. — Клянусь Ками, — сказал Саске, сидя на галерее со сжатыми на коленях кулаками, — иногда мне просто хочется всех их убить. Итачи повернул к нему патлатую голову. — Убить? Саске тотчас осёкся, понимая, что сказал не совсем то, что подобало говорить командиру батальона и будущему Главе Военной полиции. — Ну… уничтожить, — поправился он. — Стереть с лица земли. Не взаправду, конечно. Я знаю, желать другому смерти плохо, но… — Я тебя понимаю, — раздалось вдруг совсем рядом, и Саске почувствовал, как шевельнулось где-то на самом дне его сознания что-то давно забытое. Утерянное воспоминание, которое точно протягивало ему руку из далёкого прошлого. Саске непонимающе поднял глаза. Взглядом столкнулся с такими же — завеса бесчувствия, за которой он прежде ничего не мог прочитать, точно осветилась изнутри. — То, что ты испытываешь — совершенно нормально. Когда-то я тоже ощущал себя так же, как и ты. Саске отвернулся. Ветви криптомерий слабо покачивались на ветру. — Сверх того, я ощущаю себя так и сейчас, — продолжал Итачи. Саске глянул на него искоса и постарался насмешливо улыбнуться. — Поэтому ты ушёл из полиции? — Кто знает. После того разговора они виделись почти каждый день. Близилось начало месяца, а с ним — и очередное собрание клана, куда приходил всякий — и стар, и млад. Саске, как сын Главы, должен был присутствовать на нём в первых рядах. Выступить с краткой сводкой о событиях последних недель, а после — выслушать других, но почему-то вместо того, чтобы готовить речь, он всё чаще осознавал в себе желание уйти из участка и брести до бамбуковой ограды, за которой виднелась зелёная крыша нока. Всё чаще пробуждалось в нём забытое чувство. Всё чаще он вспоминал время, когда брат его ещё не ушёл на службу из гарнизона, и забывал, почему с каких-то пор вообще стал видеть в Итачи чужого человека. Итачи больше не казался ему чужим. Паче чаяния, теперь он казался Саске роднее кого бы то ни было. Саске и сам не понимал, почему. Слова одобрения, которые он всю жизнь тщился хоть раз услышать из уст отца или матери — эти слова превратились в ничто, едва Итачи сказал ему, что ни единый слог в них не стоил тех тягостей и лишений, на которые Саске уже готов был решиться, очертя голову. Шисуи с тех пор он больше не видел. Но даже если бы и увидел, особенно не расстроился бы, потому что Итачи говорил ему то, что — Саске силился, но никак не мог представить — он вряд ли сказал бы даже «лучшему другу». Итачи говорил: — Мы — особенные братья. Нас с тобой кое-что связывает. А потом он говорил что-то, что Саске запомнил так: если бы оракул древности написал о них предсказание на черепашьем панцире, в этом предсказании значилось бы, что им с Итачи судьбой назначено стать единым целым. Саске увидел в этом отголоски какого-то мистического предопределения, мысленно усмехнулся и сделал вид, что не поверил. Только позже, возвращаясь от Итачи домой, думал об этом с тем же чувством, с каким творец любовался созданными им шедеврами. Они особенные. Они связаны. Они — одно целое. И вряд ли бы нашёлся хоть кто-то в этом мире, способный понять их лучше, чем они — друг друга. На пустынной улице перед нока Саске тоже появлялся всё чаще. Иногда — если успевал — он заходил к Итачи даже с утра. Они говорили; говорили о многом: о политике. Об истории. О географии. О техниках. Вспоминали, как в бытность до ухода на службу вместе ловили трепангов в пруду за поместьем. Саске мнилось, он вернулся в то далеко ушедшее назад время, в котором Итачи учил его метать кунаи, а потом нёс домой на закорках, потому что Саске уж слишком поторопился. Сейчас он тоже боялся поторопиться. Потому жаловаться на работу и критиковать подчинённых старался с осторожностью. Но как-то раз ему случилось обмолвиться о плане преобразовательской реформы, который он вынашивал уже давно, и Итачи неожиданно изъявил желание его выслушать. Вдохновлённый вниманием, Саске стал рассказывать и незаметно для себя всё больше распалялся. И пока он говорил, почти неосознанно ловил на себе прищуренные и полные довольства взгляды, какими иногда одаривал его Итачи. Так прошёл месяц, и наступил день собрания. Это было первое собрание после приезда Итачи. Саске был несколько удивлён, узнав, что брат не собирался на него идти. Однако упрекать или уговаривать не стал, помня о том, что Итачи всегда делал то, что считал нужным, а то, что он считал нужным, в конце концов, всегда оказывалось единственно правильным. Саске шёл на собрание, не видя в том для себя никакой пользы. Пробыл там четыре часа, сухо продекламировал то, что должен был продекламировать. Отец едва ли кивнул в знак поддержки, остальные же встретили доклад скудным порывом рукоплесканий. Саске смотрел им в глаза и видел не соклановцев — одни лишь пустые оболочки, бесцветные их мысли. Быть может, он не осмелился бы подумать о них так прежде. Но теперь, зная о том, что Итачи — Итачи! — понимал его и принимал таким, каким он был, Саске уверился: всё, что он чувствовал, — естественно; всё, в чём он подозревал ошибку, — ошибочно; всё, что он хотел бы изменить, — изменимо. И достаточно лишь небольшого усилия, чтобы подорвать опостылевшие традиционные устои. Саске осознавал, что при желании мог сделать это, но с незримым присутствием Итачи за плечами ощущал себя в разы спокойнее. Он мужественно дождался окончания докладов. Последним вышел Шисуи. «Шисуи-лучший друг». Огненные блики заиграли на его лице с посаженными по-кошачьи глазами, как только Шисуи поднялся перед всеми, чтобы начать читать. — …и целесообразным считаю расширить территорию Четвёртого корпуса боевой предподготовки за счёт прилежащего к нему с юго-западной стороны пустыря, — зашуршали листы, и в тишине вынужденной паузы даже воздух показался непоколебимым. — В качестве этапов передела предусмотрен сруб посадки криптомерий, а также снос крестьянских домов на окраине. Фугаку, сидевший в нише перед Каменной Скрижалью, одобрительно кивнул, не размыкая сложенных на предплечьях тяжёлых ладоней. — Дельное предложение. Завтра же выдвинем его на голосование. Благодарю, Шисуи-сан. Саске поднял голову. Полный абсурд происходящего врезался в его сознание быстрее необходимости в том, что называлось холодным расчётом. — С какой стати вы хотите сносить дома на окраине? Он обращался, вестимо, ко всему собранию, но смотрел при этом только на Шисуи. Тот непонимающе захлопал глазами, и Саске мстительно подумал, что он не был готов к вопросу. Это ещё больше упрочило обосновавшуюся внутри уверенность. — В крестьянских домах ещё живут люди, — безжалостно наседал Саске. — Вы собираетесь оставить их без крыши над головой? Фугаку метнул на него сердитый взгляд; недовольство лидера, свято чтящего правила, медленно расползалось по его угловатому лицу, но Саске это не заботило. Шисуи наконец собрался с мыслями. — Можно организовать пункты временного размещения. Женщин и детей поселим в гостинице. Их не должно быть слишком много. Саске поднялся с татами. — По-вашему, жители окраин что овцы на пастбище, посему их можно перегонять по всему кварталу, как заблагорассудится? Шисуи в замешательстве открыл рот, но прежде, чем Саске, готовый с честью отразить любой ответ, услышал из его уст хотя бы слово, Фугаку сурово прервал обоих. — Достаточно, Саске, — рыкнул он, ни на секунду не меняясь в лице. — Сядь на место. Мы тебя услышали. Саске нехотя повиновался, хотя в груди его по-прежнему клокотало возмущение, а под веками начало неприятно покалывать. Шисуи склонил голову, после чего продолжил, и пока он продолжал, Саске огляделся и встретился взглядом с отцовскими глазами. «В следующий раз потрудись не забывать об уважении», — говорили они. Фугаку был вне себя. Саске мог бы поспорить на дюжину тэмпосэн, что по завершении собрания отец добавит ещё что-то угрожающее вроде «дома поговорим». Но разве виделась ему в этих словах угроза? Нет. Всё, о чём Саске думал, — так это досадливое непонимание того, о каком же уважении должна была идти речь. И о каком уважении пытался донести ему Фугаку, если, глядя на Шисуи, Саске чувствовал лишь неистовую ярость, которая закипала в нём подобно тому, как вспыхивали на подушечках пальцев искры чидори. Когда канительная тяжба собрания подошла к концу, Саске не задержался для обсуждения итогов. Он даже не подошёл к отцу, чтобы попросить прощения за сегодняшнюю оплошность. Первым делом Саске нагнал Шисуи у ворот храма и, даже не спросив его согласия, отвёл с дороги к одному из фонарей торо, укрытых в ранней листве павлоний. На дзиндзя опустились сумерки, и источенный дождевой водой камень фонаря осветился сгустком дрожащего пламени. — Что это значит, Шисуи? — Саске смотрел на лучшего друга Итачи и про себя горько усмехался тому, как быстро тот преобразился до именования худшего врага. Кансякудама, «шарик сердитости», из стороны в сторону катался под его языком. Шисуи всё ещё не понимал. — О чём ты? — Не нужно прикидываться дураком. Хотите переформировать Четвёртый корпус — воля ваша, но зачем разрушать старые постройки? Ты ведь прекрасно знаешь о том, что в окраинных зданиях — квартиры подразделений. — В следующем году мы реновируем их. Нет, мы построим новые. У наших соратников будет добротное жильё. — «У наших соратников»? — передразнил его Саске. — Ты забыл о том, что в одном из нока сейчас квартируется Итачи? Как ты смеешь называть себя его другом, если тебе не претит выжить его из собственного дома? — Я говорил об этом с Итачи, — вдруг признался Шисуи. — Он сказал, что ничего не имеет против. Саске почувствовал, как ногти впились в кожу ладоней. — Ничего? — Ничего. — Шисуи отступил прочь. Фитиль фонаря догорал, и тени камней мерцали на землистой тропе. — Честно говоря, без него я бы и не додумался до мысли о перестройке. — Так Итачи сам… Это была его идея? — Нет, что ты. Он предложил всего лишь срубить криптомерии. Он часто жаловался, что они загораживают ему солнце. Итачи никогда не говорил о том, что ему мешали криптомерии. — И после этого ты считаешь, что вправе сносить его дом? Шисуи посмотрел на Саске с той заботливой печалью, с какой медсестра уговаривала бы умалишённого принять лекарства. — Саске, я понимаю, что ты заботишься о брате, — начал Шисуи, и Саске перекосило от одного его тона. — Но Итачи — мой друг, и он так же, как и я, ставит нужды клана превыше всего. Саске почувствовал ненависть. Чёрной материей она потекла по его жилам. — Не называй себя другом Итачи, если сам готов отвернуться от него сразу после того, как его перекинули в запас, — прошипел он, чувствуя жжение в роговице. Шисуи укоризненно покачал головой. — Саске, ты… — В своём стремлении возвысить клан вы заходите слишком далеко. Вы забываете о простых людях, на которых этот клан и держится. Вы… малодушны. Шисуи помолчал. Потом сложил на груди руки и неожиданно засмеялся. Отсмеявшись, сказал, что-де Саске слишком дул в моллюск, то есть, преувеличивал. В его, Шисуи, стараниях, не было никакого злого умысла против простых людей. Саске не любил, когда его поднимали на смех. И тем более не считал, что Шисуи имел право обращаться так с тем, кто превосходил его в должностной иерархии. Пускай Итачи и принимал его за лучшего друга. Тогда, у фонаря на территории храма Нака, Саске ударил лучшего друга Итачи. И, не дожидаясь, пока тот, развернувшийся под силой удара, вновь оправится, желчно добавил: — Ты привык ощущать себя таким важным только потому, что Итачи когда-то назвал тебя своим другом. На самом же деле никто из вас не достоин им называться. Все вы — просто ничтожные черви, извивающиеся у токономакланового благоденствия. Шисуи ничего не ответил. Должно быть, понял, что Саске верил в то, что говорил. А Саске всегда говорил правду. С тех пор, как Итачи переехал, Шисуи всего раз заглянул к нему по служебному вопросу. Только Саске взаправду ценил Итачи, а не пользовался его опытом, чтобы самоутвердиться среди соклановцев. Только Саске, один из всех Учиха, постоянно навещал его. Справлялся о самочувствии, а не закрывал на существование Итачи глаза, как если бы после возвращения в деревню он превратился в ни на что не годного калеку. Только Саске о нём не забывал. И только Саске понимал его по-настоящему. Они были связаны. Они были единым целым. В ту ночь домой Саске так и не вернулся — там его ждал разговор с отцом. Торопливыми прыжками он достиг окраинной улицы; пробрался через пустырь на веранду — на галерее не было ни души, а створки сёдзи были отворены. Цикады пели в ночи. Саске позвал брата по имени. Никто не отозвался. Тогда Саске вышел в гостиную. — Итачи-нии-сан? В хибачи на полу дотлевали угли; Итачи грелся возле них и читал. При появлении позднего гостя он озадаченно повернул к нему голову. — Саске?.. Саске не разуваясь прошёл через комнату. Обогнул печь и опустился на пятки перед братом. — Ты знаешь, что они хотят разрушить этот дом? — на лице Итачи, едва различимом в зависшем полумраке, мелькнуло изумление, но Саске сказал себе, что в этом не было ничего странного. — Я давно подозревал, что отец выселил тебя не просто так. — Саске… — Но чтобы он окончательно наплевал на тебя и принял предложение этого Шисуи, — лучшего друга, твоего лучшего друга. Саске медленно втянул носом колючий воздух, — …я не смог промолчать. Итачи не стал говорить ничего в ответ. Только отложил книгу и указал ладонью на дзабутон из муслина рядом с собой. Саске покорно пересел и продолжил: — Они мечтают о расширении. Хотят возвыситься над деревней и грезят лишь о собственном благополучии. Они не прислушиваются к голосам обычных людей. «Вот почему я их так ненавижу». Саске не произнёс этого вслух, но был уверен — Итачи поймёт его и без слов. — Ты будешь хорошим лидером, Саске, — откликнулся тот немного погодя. — Предводитель, который думает о каждом, заслуживает уважение. Саске приподнял подбородок. Он чувствовал, что ещё немного — и от этой похвалы всё внутри начнёт трепетать, точно в лихорадке перед битвой. — И Шисуи… Я правда не ожидал такого от него, — аккуратно начал он, самодостаточно притворившись, что не услышал тёплых слов брата. — Чтобы выслужиться перед отцом, он рад забыть о вашей дружбе. — Шисуи, как и отец, ратует за клан, — подтвердил Итачи. — Это неправильно. — Преобразовать власть к лучшему можно по-разному. Совсем необязательно для этого сносить дома и срубать криптомерии. Саске на секунду пожалел о том, что не сказал об этом на собрании. Поэтому вместо того, чтобы ругать себя, обратил обиду на тех, кто, казалось ему, больше всего этого заслуживал. — Шисуи… предаёт тебя. Отец предаёт тебя. «Весь клан, которому ты посвятил столько усилий, предаёт тебя». Саске не стал этого говорить. Он понимал, что Итачи знал об этом и так. — Что ты чувствуешь? — спросил его Итачи, и Саске возрадовался этому вопросу, как глотку воды после тренировки. — Меня переполняет злость. Они слишком несправедливы к тебе. Я хочу, чтобы они не забывали о том, кто ты есть. — О, Саске. Ведь это неизбежно. Общество работает, как слаженный механизм, и если одна шестерёнка в нём неисправна — её просто заменят новой. — Это неправильно, — беспомощно повторил Саске. — Неправильно. Я должен… Итачи медленно поднял руку. Обхватил Саске за плечи и притянул к себе. Тот носом уткнулся в белый воротник его нижней рубахи. — Саске, жизнь полна несправедливости. Сегодня ты помогаешь клану, а завтра клан уже не помнит, кто ты такой. — Почему ты не скажешь им?.. Ведь я знаю, ты можешь. — Камень, летящий в пруд, баламутит воду и оставляет круги. Но, опускаясь на дно, пропадает из глаз, и круги — какими бы широкими они ни были — рассеиваются в ряби. — Итачи сверху вниз посмотрел на брата. Саске жался к нему и не чувствовал вокруг ничего, кроме стука сердца, которое качала та же кровь, что и в нём самом. — Всё проходит, Саске-чан. Мы не вольны ничего изменить. Саске стиснул зубы. Ничего. Совсем ничего. Он не мог понять, отчего Итачи так легко с этим примирился. — Ты всё ещё злишься, Саске? — Да, — Саске не стал скрывать. Почувствовал, как ладонь брата скользит по волосам. — Так и должно быть. — Я… — Саске поднял глаза. Итачи смотрел куда-то поверх его головы, и Саске под занавесью теней показалось, будто он видел там потусторонний мир. — Сегодня в разговоре с Шисуи я чуть было не призвал шаринган. — Итачи прикрыл глаза, и Саске не смог прочитать в них ни одобрения, ни осуждения. — Иногда мне кажется, моё тело само восстаёт против них. Я начинаю беспокоиться… — Не нужно, Саске-чан. Всё в порядке. Рано или поздно тьма заговаривает в каждом. Саске спросил его, что есть тьма и следует ли её бояться. Тьма — часть тебя, ответил Итачи. Бессмысленно её отвергать, когда можно научиться сосуществовать с ней в гармонии. — Во мне тьма тоже есть, — сказал ему Итачи. — Она такая же, как и твоя, потому что мы… Саске зажмурился. В уме прошептал то, что голосом брата отозвалось в глубине сознания. Мы связаны. Мы — особенные. Мы — одно целое. Когда Саске снова открыл глаза, то увидел Итачи прямо перед собой. Руки сами потянулись к его лицу. Мы не такие, как они, говорил Итачи. Мы гораздо выше их всех. Наши узы — это то, что даёт нам силу. Наша сила — в нашей крови. Наша любовь… есть Бог. Саске целовал брата, словно в забытьи. Их не понимали. Их укоряли и принуждали к покорству. Их заставляли страдать, выполняя то, для чего они не были созданы. Они могли бы сокрушать миры. Они могли бы уничтожить Коноху до основания и отстроить на её месте свою империю. Они могли бы стать причиной гибели каждого в этой Поднебесной. Но они не будут. Их любовь есть Бог. Угли в жаровне остыли, и в комнате похолодало. В кадке у окна сиротливо покачивались побеги водяного лука, сквозь которые пробивались стебли хризантем. Саске не чувствовал холода. Он видел только Итачи. Он хотел быть только с Итачи. Только Итачи понимал его существо. Только Итачи… Саске понял, что уже ни за что не сможет представить жизни, в которой не было бы его брата. Но жизнь, в которой он брата не любил, казалась ему ещё более нереальной. Итачи отстранился, и Саске исступлённо провёл пальцами по губам, обожжённым его пламенеющим дыханием. Воздух позади шевельнулся, скрипнул муслин подушек — и Саске ощутил брата за спиной, вздрогнул, как только он припал к его шее. Что-то в этом показалось Саске неправильным, но он помнил слова Итачи. Круги на воде пропадают, стоит камню погрузиться на дно. Их самих окружало столько неправильных вещей, что было бы кощунством обвинять в этом только себя. Глядя на жёлтый круг луны, что проливала свой свет сквозь открытые сёдзи веранды, Саске пробормотал: — Я… я ударил Шисуи. — Никакая сила не заставила бы его сказать это в любой другой момент. Итачи, губами скользивший по коже вдоль его яремных вен, невесомо выдохнул, но не остановился. — Не слишком учтиво, — заметил он. Саске кивнул. От каждого касания Итачи его пробирало, и он ничего не мог с собой поделать. Он хотел бы предстать перед братом не таким податливым. И ненавидел чувствительность чакры, что передалась им обоим по наследству вместе с силой глаз. — Да. Сейчас я думаю, это было излишне. — В таком случае, почему бы тебе не извиниться перед ним? — голос Итачи раздался над самым ухом. Саске в нерешительности замер. — Я не знаю… Он колебался. Итачи обвил его руками за грудь, крепче прижимая к себе, и сказал: — Если хочешь, мы можем сходить к Шисуи вместе. Вместе. Это слово отдалось в голове ударом гонга. Сколько лет прошло с тех самых пор, когда они в последний раз куда-то ходили и что-то делали вместе? Саске не помнил. И до сих пор ему недоставало мужества предложить Итачи просто выйти куда-нибудь, чтобы провести с ним время. Сиюминутное согласие потонуло в шумном вздохе блаженства. На следующее утро Саске проснулся у Итачи дома. Наскоро одевшись, умылся из чеджубачи. Позавтракали они в полном молчании и, выйдя на крыльцо, пошли вниз по улице мимо посадок криптомерий. Шисуи жил на углу. Как только он открыл дверь, Саске повторил про себя «лучший друг» и упал на колени, приложив лоб к земле. «Прошу извинить мою недавнюю грубость, Шисуи-сан. Осознаю, что был не прав, и молю о прощении». Шисуи невнятно засмеялся, как будто пытаясь скрыть смущение. «Полно-полно, я уже простил тебя. Совсем не стоило припадать к стопам». Саске не видел Итачи, но чувствовал позади себя его молчаливое присутствие. Шисуи защебетал что-то гостеприимное, беспрестанно щуря глаза на кошачьем лице. «И давно же мы не виделись, Итачи-сан. Спасибо, что заглянули. Может, зайдёте на чай? У меня, правда, не прибрано — крысы досаждают, чтоб их». Итачи был совсем не прочь зайти на чай, хотя они только что позавтракали. Саске насупился, но, когда Шисуи позвал их в дом, с деланным равнодушием взошёл на ступень генкана следом за братом. «Лучший друг», мысленно говорил он себе. «Лучший друг» — это совсем не тот, кого Итачи мог бы любить так же, как младшего брата. «Лучший друг» — это просто омамори, сорвав который и вернув в храм, забываешь о его предназначении. В доме Шисуи пахло чем-то затхлым и кругом громоздились кадушки, похожие на охачи для риса. — Не обращайте внимания, — сказал Шисуи, проходя на кухню. — Это всё из-за крыс. Итачи примостился за дзэн, не без интереса оглядываясь по сторонам. Саске увидел в этом взгляде отпечаток той искусности, которую приходилось применять во время службы, но предпочёл не обращать внимания. Кадка от крыс возвышалась даже на низком столике — Шисуи, вероятно, ещё не успел её убрать. — Сладу с этими тварями нет, хоть кота заводи, — продолжал он распинаться о том же, поскольку, очевидно, к неожиданному визиту братьев готов не был и, про что ещё с ними говорить, не знал. Саске, с трудом подавив усталый вздох, опустился рядом с Итачи. Шисуи захлопотал, подогревая чайник и попеременно оборачиваясь на гостей то из-за одного плеча, то из-за другого. — Говорят, среди крыс есть «крысиный король», — говорил Шисуи. — По-простому, вожак, которого они слушаются. Без него стая крыс, как без головы, — чайник засвистел, и он торопливо выключил газ. — Так вот ведь я уже целую неделю этого вожака вытравить пытаюсь, а всё без толку. И так, и эдак морил, столько средств перепробовал… — Убил? — спросил Итачи. — А? — Крысиного короля, говорю, убил? Шисуи опять засмеялся. Саске заметил, что он вообще много смеялся, когда того не требовалось, словно бы смехом хотел загладить неловкость. — Да если бы! Он, гад, такой живучий, никакая отрава не берёт. Шисуи поставил на столик пиалы чаван. — Отрава-то хоть хорошая? — Итачи деловито покрутил кадушку вокруг оси. Внешне она чем-то напоминала лечебные настойки, что подавали в деревенской больнице — плотно закупоренную крышку венчала бирка с кандзи «крысиный яд». — Хорошая, высший класс, — Шисуи достал чайный отвар и стал заливать его закипевшей водой, чтобы тот настоялся. — Смесь из первосортных ядов, специально у медиков заказывал. Она даже не пахнет. Саске нахмурился, когда Итачи по-хозяйски снял крышку и вылил содержимое кадки прямо в одну из чаван. Потом поднёс пиалу к губам, понюхал и даже не поморщился — Саске решил, что Шисуи говорил правду. — …яд очень действенный, растворяется в крови моментально, едва ли спичка сгореть успеет, — распространялся тем временем тот, заваривая чай. — Зато смерть быстрая и почти безболезненная. Когда чай был готов, Шисуи подошёл к столику и, увидев, что на нём стояли всего две пустые чашки, вопросительно посмотрел на Саске. — Ты не будешь? Саске помотал головой. Шисуи пожал плечами и разлил чай в оставшиеся чаван. Потом отошёл убрать чайник на место, а, когда вернулся и взял пиалу, Саске поймал себя на мысли о том, что уже не уверен, была ли то пиала с чаем или отравой. Лицо Итачи сквозило бесстрастием, как у медитирующего монаха, но, глянув на поверхность дзэн, Саске почуял, что из той посудины, на месте которой прежде стояла наполненная ядом чаван, шёл тонкий аромат банча. Шисуи поднял пиалу. — Что ж, спасибо, что зашли. Саске одеревенело смотрел, как Шисуи подносил пиалу ко рту. Саске не стал ему ничего говорить, хотя и знал, что Шисуи выпьет не чай. Для Саске Шисуи был не больше, чем просто «лучший друг» старшего брата. Саске пока не мог точно сказать, хотел бы он видеть брата рядом с ним. И промолчал. Их любовь была божественной. Она была неподвластна даже влиянию «лучших друзей». Шисуи сделал глоток и закашлялся. Схватившись за горло, вскочил из-за стола и почти сразу же упал замертво. Когда труп Шисуи распластался на полу, Саске подурнело, хотя на глазах у него уже не раз убивали людей. В то утро Итачи отправил его домой, сказав, что сам разберётся с последствиями. Саске, который ни за что не желал казаться слабым, необычайно быстро нашёл в себе волю послушаться. На ватных ногах добрёл до поместья и весь выходной просидел на футоне, завернувшись в одеяло. Что именно Итачи сделал с телом Шисуи и как обставил его смерть, Саске не знал и, не кривя душой, дознаваться не хотел. Но, придя на следующий день в полицейский участок, был вынужден зачитать в списке задач на повестке дня новое объявление. Учиха Шисуи, командир восьмого батальона, третьего числа сего месяца покончил жизнь самоубийством. В предсмертной записке он указал, что «не нашёл понимания в этом жестоком мире и потому покидает его без сожаления». Проект реформации Четвёртого корпуса в связи с этим непредвиденным обстоятельством тотчас же отложили на неопределённое время. На похороны Шисуи Саске не пошёл. Не слышал он и о том, был ли на них Итачи. Несколько ночей подряд он спал беспокойно и во сне видел Шисуи, который сидел перед ним за столом и знай только и делал, что чашка за чашкой выпивал крысиный яд и говорил: «Спасибо, что зашли». Иногда Шисуи неестественно выгибал шею и улыбался: «Полно-полно. Не стоило припадать к стопам». Саске просыпался в холодном поту. Подолгу всматривался в черноту за изголовьем постели, словно ожидал вот-вот увидеть там призрака Шисуи. Порой видения из снов не пропадали, и тогда Саске складывал руки и пытался молиться. Получалось не очень хорошо, потому что родители с пелёнок воспитывали его как будущего офицера, а не храмового послушника. Саске не знал ни одной молитвы и вместо слов только повторял, как в бреду: «Прости меня, Шисуи-сан, прости меня, Шисуи-сан. Намуамидабуцу». Он словно надеялся, что этим сможет искупить свой грех, и тогда покойный Шисуи непременно услышит, как он раскаивается, и в самом деле его простит. Вот только Саске не чувствовал раскаяния. А мёртвые вряд ли умеют слышать живых и тем более их прощать. К Итачи Саске стал заходить реже. Раз в штате их с недавнего времени убыло, работы прибавилось, и Саске с утра до ночи пропадал на участке или в патрулях. На Итачи попросту не оставалось времени. Однако же образ его в голове Саске почему-то оброс крылатым ореолом и уподобился черноклювому карасу-тенгу. Саске ещё не чувствовал, что боялся, потому что верил в то, что Шисуи просто случайно перепутал чаван. И всё же заставить себя пройтись вверх по улице до окраины квартала с прежней беспечностью Саске уже не мог. Однако призрак Шисуи, являвшийся к нему во снах, по-прежнему изводил его. Не зная, как справиться с этим умопомрачением, Саске улучил свободный от службы день и, захватив из дома рисовых лепёшек, отправился к старому нока. Он ещё не успел дойти до крыльца, как чакра заколыхалась, извещая о чьём-то присутствии. Выходило, сегодня пустынная улица оказалась не такой уж пустынной. Поравнявшись с рядом криптомерий, Саске увидал между деревьями темноволосую девушку. Она стояла, прислонившись к ветвям, и как будто заглядывала во внутренний двор фермерского дома, но, стоило Саске приблизиться, поспешно скрылась из виду. Саске равнодушно прошёл мимо и, обогнув угол нока, свернул к галерее. Ему казалось, он знал эту девушку, но слишком смутно помнил, кто она такая. Итачи, как и всегда, сидел на энгаве поверх одеяла и с безмятежностью йога швырял на песок перед собой кусочки варёного яйца. На яйцо в час кормёжки слетались вóроны; они плавно кружили и гулко каркали, после чего опускались на землю и прыгали по-воробьиному, отыскивая в пыли съестное. Итачи, казалось, был так поглощён этим зрелищем, что едва ли обратил внимание на посетителя. Саске окликнул брата и, взобравшись на галерею, присел на одеяло возле него. — Давно тебя не было, — заметил Итачи и, отломив от яйца ещё кусок, бросил себе под ноги. Один из воронов незамедлительно подпрыгнул ближе и, схватив его в клюв, утащил к своим запасам. Саске наклонил голову, хрустнув шейными позвонками. — Работа, — только и сказал он. Потом огляделся вокруг и добавил: — Хочешь новость? Итачи перевёл на него бесстрастный взгляд. — Ну. — Оказывается, за тобой теперь следят. Два молодых ворона на песке не поделили желток и враждебно подскакивали друг к другу, готовые начать драку. Итачи усмехнулся. — Я знаю. Это Изуми. Саске приподнял брови. — Изуми? Та самая? — Да, с которой я когда-то учился в одной школе. Саске отвёл голову, взъерошив волосы на затылке. Он надеялся, что так Итачи не сможет прочесть раздражения на его лице. В отличие от «Шисуи-лучшего друга», Изуми Итачи никому не представлял. Как Саске узнал позднее, она сама представилась его родителям, как Изуми-накама-Итачи. Но Саске куда охотнее предпочёл бы называть её «отафуку». При первом знакомстве ему показалось, что у Изуми слишком раздутые щёки и подчёркнуто-радостно изогнутые щёлки узких глаз. — Кажется, она была в тебя влюблена, — припомнил он не без пренебрежения. Его удивляло и понемногу злило это синдзюмоно под окнами Итачи. «Лучший друг», теперь «отафуку». Кто ещё непременно счёл бы своим долгом явиться к нему в дом, притом что доселе старательно делал вид, что Итачи в клане не существовало с тех самых пор, как его перевели обратно в Коноху? Неужели родной отец? — После того, как умер Шисуи, Изуми стала приходить сюда каждый день, — задумчиво произнёс Итачи. — Должно быть, решила, что его смерть разбила моё сердце и теперь она обязана мне помочь. Саске не выдержал и презрительно скривился. Если бы только Изуми знала… А впрочем, такие как она, никогда не отличались ничем выразительным. Самое выдающееся из их достоинств обычно составляли куриные мозги. Послышалось глумливое карканье. Вороны схлестнулись в поединке, с глухим шелестом хлопая крыльями. Итачи вскинул голову и призывно окликнул их. — Канко-Канко. Хотя тон его прозвучал сдержанно, Саске отчётливо бросилось в глаза, как в движении Итачи проскользнула военная выправка. Он не звал. Он приказывал. Подравшиеся вороны тотчас же прервали бой и разлетелись в стороны. Остатки яйца были склёваны, и Итачи, не поднимаясь с одеяла, разогнал стаю птиц взмахом руки. Потом отряхнул хакама от скорлупы и упёрся кулаками в колени. — Что думаешь делать с Изуми? — спросил его Саске. В глубине души он надеялся, что Итачи не подумает уделить Изуми и минуты своего времени. В глубине сердца он надеялся, что с Изуми случится что-нибудь, подобное тому, из-за чего погиб Шисуи. Немного напрягся, когда осознал всю жестокость этой мысли, но сразу же себя успокоил. Итачи говорил ему, что это — нормально. Он и Итачи — выше их всех. Их любовь есть Бог. Конечно, Итачи не будет дела до Изуми. Ведь по-настоящему он любил только Саске. Во всяком случае, Саске старался в это верить. — С Изуми? Ничего, — Саске насторожился, так как не услышал в этом ответе того, что подарило бы ему облегчение, и Итачи, кажется, это заметил. — А ты, никак, ревнуешь? — Нет. Саске отвернулся. Лицо против воли обдало жаром. Итачи положил руку ему на плечи и привлёк к себе, как в детстве, когда Саске по вечерам играл вместе с ним на галерее. Он помнил, что в один из этих вечеров глаза Итачи покраснели. Тогда узорчатый рисунок на них показался Саске очень красивым. Он подался вперёд, так же, как и в детстве, нависнув над коленями брата. Слегка удивился, увидав, что сегодня глаза Итачи тоже были красные. Красные, а ещё узор на них выглядел совершенно по-другому. — Тебе не о чем беспокоиться, Саске. Мне не нужен никто, кроме тебя. Придерживая голову Саске под затылок, Итачи нагнулся и поцеловал его в губы. «Но если ты хочешь ненавидеть — сделай это». Саске уже давно понял, что тьмы внутри не нужно пугаться. И если она рвалась наружу — следовало распахнуть створки ворот и выпустить её на свободу. Однако… Помня о том, к чему привела его ненависть к Шисуи, он никак не мог дать волю тьме внутри себя. Саске неловко шевельнулся. Итачи смотрел на него из-под опущенных ресниц; взгляд его был туманен, и при этом — предельно ясен, чего Саске, как ни пытался, так и не сумел себе объяснить. Потом приподнялся, всё ещё смакуя остатки чужого тепла на губах. Итачи выпустил его из объятий, позволив сесть на одеяло рядом. — Тебя что-то тревожит? — спросил он. Саске медлил. Он мог бы соврать или попросту промолчать, но понимал, что с тех пор, как начал наведываться к брату, утаивать что-либо от него было лишено всякого смысла. Итачи и так не стал бы ничего выпытывать — ему это было не нужно. Всё, что Саске хотел знать — он хотел знать только для себя. С этой же целью он сюда и явился. — Иногда по ночам ко мне приходит призрак Шисуи. Саске с надеждой ожидал того, что Итачи и в этот раз успокоит его и скажет, что всё хорошо и это — в порядке вещей, но Итачи к его удивлению ничего такого не сказал. — Что он хочет от тебя? — Ничего. Он просто садится, пьёт яд и благодарит за визит. — Хм, — Итачи задумался. — Возможно, это совесть говорит в тебе. — Совесть? Саске точно не знал, что это такое. Ему всегда казалось, что совесть была каким-то неведомым понятием из религиозных учений. — Совесть суть порождение отвергающего света, — объяснил Итачи. — Твоя душа противится тьме, и оба начала — и свет, и тьма, — бушуют и сталкиваются внутри тебя. — Что мне делать? — Прими случившееся. Что повлекла за собой смерть Шисуи? Саске помолчал, вспоминая о суете прошедших дней на службе. Реорганизовывать Четвёртый корпус не стали. Якуми после инцидента задумался о душевном состоянии служащих; было решено больше внимания уделять общему психологическому здоровью. Саске не исключал и того, что произошедшее несколько отрезвило соклановцев. Может быть, хотя бы после этого они станут думать больше друг о друге и меньше — о величии Учиха. Ах да, ещё дом Шисуи, обжитый крысами, был передан на нужды местного благотворительного фонда. — До тех пор, пока ты не научишься во всём видеть благо, никогда не избавишься от этой напасти, — сказал Итачи, отчего Саске подумалось, будто он только что вмешался в его мысли. Рассеяв их поток в сознании, Саске в уме спросил брата, горевал ли тот по Шисуи. В ответ ему сперва прозвенела тишина, а после секунды её зарокотали, и хриплое карканье со свистом ворвалось в уши. Итачи никогда не слыхал о Шисуи. Саске всегда был ему дороже всех на свете. Их любовь есть божество. Саске встряхнулся и посмотрел на брата. Итачи, прищурившись, глядел вперёд, и изрезанные тени ветвей ложились ему на лоб. Саске вспомнил, о чём ещё хотел его спросить. — Тебе правда мешают криптомерии? Итачи прикрыл глаза, ладонями уперевшись в настил энгавы. — В сезон дождей они хорошо защищают от непогоды. Саске кивнул и почему-то улыбнулся. Нечто в нём ударилось о самое дно его духовного сосуда и, отскочив, продребезжало о том, что тяжесть, давившая изнутри, наконец, отступила. Отчего-то Саске был уверен, что с сегодняшнего дня Шисуи перестанет являться к нему во снах. Они сидели под солнцем и молчали, и наблюдали за видом пустыря, по которому изредка принимались сновать мальчишки. В глубине дома раздался стук; несколько глухих ударов сменились вознёй и развязными голосами, чей тон больше всего походил на грубую речь пьяниц. — …Эй, хозяйка! Нам надо повидать твоего нахлебника! — услышал Саске обрывки этой речи. — Ты, что ли, оглохла там, раз не слышишь, что к тебе пришли?.. Открывай! Итачи рывком обернулся и крикнул в ответ: — Хватит орать. Хозяйки нет дома. Голоса зазвучали тише и невнятнее. Однако чуть погодя Саске вновь смог разобрать отдельные слова, что перемежались громогласным хохотом. — Эй, Текка-кун, да ты глянь: иждивенец затявкал! — Плохо дрыхнуть до полудня, Итачи! Пора менять воду у хризантем. — Выходи давай, или ты забыл, что гостей принято встречать у порога? Саске молча проследил за тем, как Итачи поднялся и ушёл в переднюю. По ветвям деревьев прошуршал порыв ветра, и Саске зрением шарингана различил, как что-то метнулось между посадками. Вероятно, «отафуку» решила продолжить слежку у парадного. Саске фыркнул. Раз так, то и ему негоже здесь оставаться. Скинув обувь, он встал на галерею и прошёл в гостиную. Не доходя до передней, он увидел брата, что сидел на ступени генкана и упирался руками в колени. Напротив распахнутой входной двери на незастланной дома перед ним стояли верные адепты кланового достояния: Яширо, Инаби и Текка. Вид у всех троих был не самый миролюбивый, а вкупе с панибратскими выкриками, звучавшими ранее, не оставлял ожидать того, что гости явились сюда с добрыми намерениями. Чувствуя подступавшую к глотке горечь негодования, Саске остановился в тени фусума и прислушался. Не могло быть, чтобы Шисуи совершил самоубийство добровольно. Он был глубоко предан клану, он скорее предпочёл бы пожертвовать собой ради него, нежели эгоистично лишать себя жизни. А почерк в предсмертной записке легко можно было подделать шаринганом. Так они подумали. Итачи был единственным, кто не пришёл на собрание клана в тот день. Не было его также и на похоронах. Место смерти выглядело поразительно опрятно, до того опрятно, что в головы их закралось сомнение. Теперь они подозревали Итачи. Он был лучшим другом Шисуи. Он был мастером гендзюцу. В его силах было устроить происшествие так, что все единогласно приняли бы на веру легенду о суициде. Но они — не все. Они в эту легенду не поверили. И они хотели знать, что же на самом деле случилось в тот день. Саске весь обратился в слух. В стремлении не пропустить ни единого слова он наклонился вперёд настолько, что волосы по сторонам его лба задевали бумагу на сёдзи. — Я его не убивал. Саске почувствовал, как капля пота скатилась по виску и упала на циновку. — Думаешь, мы не знали о том, что в день собрания ты шлялся незнамо где? — не унимался Яширо. — Меня отстранили от должности, — сухо напомнил Итачи. — Я не обязан больше приходить на собрания. — Убийство свершилось на следующий день, — лаял Инаби. — Кто ещё мог его подготовить, если весь клан собрался в Нака? — Я его не убивал. — Лжёшь, Итачи-кун! Ужимки свои оставь для пыток Морино. Саске стиснул зубы. Какое право они… Нет. Нет, он не мог их осуждать. Но слышать столь огульные, почти смехотворные обвинения в сторону брата… Любимого брата, который в самом деле был не виноват. Шисуи просто перепутал чаван. Это произошло случайно. Если кого и следовало винить, то только Саске. Итачи был ни при чём. Они наступали на него всем скопом, наперебой сыпали наветами. — Признавайся, подонок! — Если ты не признаешься, гнить тебе в тюрьме с вырванными глазами! — Ответишь за все грехи перед Шисуи и кланом! Саске вздрогнул. Из-за бледного света, что струился сквозь дверной проём у крыльца, он видел на сёдзи только контуры теней. Он видел тень Инаби: тот шагнул к ступени и схватил брата за ворот кимоно. В ответ тень Итачи стремительно ринулась навстречу. Саске распахнул створку и выскочил в генкан. Итачи стоял в окружении соклановцев и смотрел на них глазами, красными то ли из-за налившейся крови, то ли под воздействием додзюцу. В этих глазах горела дикая ярость. Итачи выступил вперёд и, схватив Инаби за горло, приподнял его над полом. В эту секунду Саске осознал, что его брат мог убить. И Саске не сомневался в том, что в искусстве убивать ему не было равных. Яширо и Текка застыли, как каменные идолы на развилке, и ошалело раззявили рты. Инаби принялся панически извиваться под пальцами Итачи, но вдруг остолбенел, и Саске понял, что он увидел его глаза. — М-мангекё… — прохрипел Инаби, в предсмертном ужасе схватившись за ладонь Итачи, сжимавшую его шею. Яширо и Текка единовременно охнули. Кажется, на лекциях об истории клана их учили: для того, чтобы пробудить мангекё-шаринган, требовалось сделать что-то бесчеловечное, но Саске запамятовал, что именно. — Нии-сан! В генкане воцарилась мёртвая тишина. Итачи замер и опустил руку. Инаби надрывно закашлялся, испуганно тараща глаза и всё так же держась руками за горло. Он должен был понимать, что не избежал бы печальной участи, если бы Саске не вмешался, но в лице его не мелькнуло ни тени благодарности — только безотчётный страх, что мешался с ядовитым предубеждением. — Демон… — выдохнул Инаби, когда смог отдышаться. — О… О-кабуро! Итачи молчал. Саске вышел на ступень. Яширо и Текка посмотрели на него надменно, но ничего не сказали, помня о субординации. Зато Инаби в миг первобытного кошмара, кажется, забыл о том, где находился. — Как ты разговариваешь с сыном Главы Военной полиции? — рявкнул на него Саске. — Мне плевать, чей он сын, — прошипел Инаби, снова выпрямляясь. Итачи молча стоял перед ним, и свет с улицы золотил вышитый рисунок хризантем на подоле его кимоно. — Пока Итачи убивает наших товарищей, его честь и имя не значат ничего. Текка кивнул, складывая руки на груди. — Извиняйся, Итачи. То, что ты сделал с Инаби, ещё больше укореняет наши подозрения. Итачи склонил голову. — Прошу прощения. — Будешь извиняться на коленях! — взвизгнул Инаби. Саске оскалился; нет, он не мог допустить, чтобы брат испытал подобное унижение. Сойдя со ступени, он остановился рядом с Итачи. — Довольно. Убирайтесь отсюда. Итачи ни в чём не виноват. Яширо презрительно осклабился. — Вы защищаете его потому, что он — ваш брат? Или потому, что вагасю никогда не предаст самурая? Саске окаменел. То, чего он когда-то опасался в самом начале, и то, что почти сгинуло в пелене их с Итачи глубокого единения, вновь восстало из пепла и обожгло пламенем истины. Как бы Саске ни пытался скрывать их с Итачи связь, слухи о ней всё равно будут ходить по деревне. И если они дойдут до отца… Саске отказывался представлять, что случится тогда. — Фугаку-сама правильно сделал, что выселил тебя на окраину, — сплюнул Текка, глядя на Итачи и отходя к двери. — Такому ничтожеству, как ты, впору оказаться в изгнании. Инаби, дёргаясь всем телом, последовал за ним. — М-мы найдём доказательства, — пообещал он, заикаясь. — Ты пожалеешь о том, что сделал, проклятый демон. Последним за порог вышел Яширо. — А вам, Саске-сан, следовало бы не так часто слизывать капли с хризантем, — не преминул съязвить он напоследок. — Не ровен час — и пойдут толки. Саске почувствовал, как глотку защекотали искры пламени, что рвалось вовне. Сжав кулаки, он порывисто шагнул к двери. — Повтори, что ты сказал, ублюдок! Итачи взял его за запястье. Ворота с шумом закрылись, как только все три посетителя исчезли на пустынной улице. — Оставь их, Саске, — мягко сказал Итачи. Саске обернулся к нему в беспомощном отчаянии. Они знали о том, что он приходил сюда. Они понимали, что он хотел видеть Итачи не просто так. И они сравнили его с вагасю. Для него, как для будущего лидера клана, это было слишком оскорбительно. Но ещё оскорбительнее это было для их с Итачи связи, что казалась ему богоподобной. — Они же подозревают тебя… — пробормотал Саске. — Они подозревают нас… Мы должны с ними разобраться! — Сейчас они ведут себя бесстрашно, потому как уверены в своей правоте. — Итачи взошёл на ступень. — Но даже дохлого дракона можно возвратить к жизни, если ошпарить его кипятком. — Мы должны заставить их нас бояться, — процедил Саске, следуя в дом за братом. Тогда никто из этой тройки и рта не посмеет раскрыть, чтобы посеять хоть один грязный слух о них двоих. Итачи улыбнулся, покосившись на Саске из-за плеча. — Верно. Они вернулись обратно в гостиную. Итачи сел на дзабутон, и Саске устроил голову у него на коленях. Итачи перебирал ему волосы и рассказывал. Иногда Саске шевелился и глухо молвил что-то в ответ. Тогда ему казалось, что Итачи говорил с ним точно так же, как и он сам обращался с подозреваемыми на допросах. Саске быстро переставал думать об этом, полагая, что это издержки профессии ещё были живы в его брате. Порой Саске тоже забывал уходить с языка службы в разговоре с гражданскими. Голос Итачи убаюкивал. Саске жадно вслушивался в каждое слово. Кто убил Шисуи? Шисуи убил яд. Почему Текка, Яширо и Инаби подозревали Итачи? Потому что Шисуи был его лучшим другом. Что мог бы сделать Саске, чтобы помочь брату? Да всё, что угодно. Он был готов разорвать их в клочья. Он их ненавидел. Он желал им смерти. Никто не смел посягать на честь и достоинство его старшего брата. Все они, вместе взятые, не стоили ни единого волоска на его голове. Саске неосознанно думал о том, что если бы Итачи приказал ему убить Текку, Яширо и Инаби, то он бы сделал это, не дрогнув. Но Итачи лишь усмехнулся, когда Саске, сказавший ему об этом, приподнялся и самозабвенно стал постукивать кулаками по цумуги на его ляжках. Он слишком торопился, сказал Итачи. Убийство — это крайняя мера. Для начала хватило бы и того, чтобы просто их припугнуть. — У меня есть план, — Итачи склонил голову, и Саске впервые увидел, как глаза его, обычно тусклые и безжизненные, осветились едва уловимым блеском. — Но осуществить его я смогу только, если ты мне поможешь. Ведь ты же поможешь, Саске? Ты же любишь меня? Ты не оставишь меня одного? Конечно, Саске поможет. Он любит Итачи больше жизни. Он никогда его не оставит. Он пойдёт ради него на всё. Он не позволит этой жалкой швали оскорблять его брата и сравнивать его с мерзкими ёкаями; не позволит принижать возвышенную святость их с братом любви. Эти ничтожные отребья никогда их не понимали. Они — никто. Их с Итачи любовь — всё. Итачи гладил его по голове, и Саске млел под его ласковыми пальцами. А после сам уже тянулся к лицу брата, чтобы нашарить его губы своими. Шисуи больше не тревожил его во снах. А Саске перестал испытывать скованность, поднимаясь к окраине квартала. Иной раз ему хотелось нарочно выйти к пустынной дороге в самое оживлённое время, чтобы как можно больше людей его заметили. Чтобы, заливаясь краской по самые уши, выскочила из зарослей криптомерий пристыжённая «отафуку» и убежала прочь, дабы никогда не вернуться. Итачи рассказал ему про план. «Мы выманим их на пустырь, — говорил Итачи и целовал его плечи. — Ты скажешь им, будто я хочу признаться в убийстве Шисуи». Они будут уверены, что Итачи не причинит им вреда, потому что Саске будет с ним. «Ты заставишь их посмотреть мне в глаза, — Саске смотрел в глаза и выгибался навстречу жару чужого тела. Оно принадлежало человеку, которого он боготворил, — и я помещу их в цукуёми». После Итачи заберёт в цукуёми и его самого, и он будет убивать их столько раз, сколько посчитает нужным. «Под гипнозом они будут беспомощны, — Саске беспомощно разводил колени. Ему казалось, что птичий клюв щёлкал у него над ухом, но это был всего лишь ветер, что стучал за стеклом. — Мангекё не развеять обычным шаринганом. Ты сделаешь с ними всё, что захочешь». Они проткнут их катанами насквозь, рассекут кожу и выдавят внутренности. Вздёрнут на крестах, и их кишки будут свисать до самой земли. Раскроят суставы и оголят кости. Вытянут и перекрутят нервы. Они будут стенать от несуществующей боли, умоляя о пощаде. Они прикончат их и воскресят опять. «Они будут умирать снова и снова. Снова и снова. — Снова и снова Саске подавался вперёд, чувствуя тепло разгорячённой плоти внутри себя. — Пока не поймут, что лучше бы им оставить нас в покое». А потом Итачи сотрёт всё, что они о нём помнили. Все невысказанные подозрения, все нерожденные слухи — всё подёрнется дымкой забвения, всё обернётся пылью, всё останется запечатанным и погребённым в их собственных головах. И Саске для них будет не больше, чем любимый младший брат когда-то лучшего офицера в отставке. Саске уронил голову на локти. Потом обессиленно свалился на мокрую простынь. Чувство неги охватило его со всех сторон, пульсацией отдаваясь то в висках, то в животе. — Как тебе? — спросил Итачи. — Превосходно, — выдохнул Саске. — Я про план. Саске повернулся на бок. Луна серебрила мерцающие в темноте чёрные глаза. — План тоже ничего. Итачи усмехнулся и, бережно укрыв Саске одеялом, прильнул к нему со спины. Этой ночью они снова были единым целым. Спустя несколько дней Саске вызвал к себе отец. — В последнее время ты слишком часто навещаешь Итачи, — начал Фугаку громоподобным тоном. — Так часто, что про вас на участке уже начали ходить дурные слухи… Какие бы слухи ни ходили по участку про них с Итачи, Саске не желал слышать о них ни единого слова. В любом случае, они с Итачи уже опоздали. Хотя бы потому, что отец стал о чём-то догадываться. И даже позволил себе низость называть слухи о них дурными. — И ты веришь в эту чушь? Фугаку осёкся, нелюбезно прерванный на полуслове. — Я? Нет. — Итачи — мой старший брат. Что такого в том, что я захожу его проведать? — Ничего. Конечно, ничего. Но злые языки, знаешь ли, могут навредить репутации нашего… Саске внутренне ощетинился, но не подал и намёка. — Ты всегда думаешь только о репутации, — холодно проговорил он и сам поразился тому, что ему хватило смелости это сделать. — Может быть, ты забыл, но Итачи — твой сын, как и я. «Они считают его убийцей лучшего друга и клеймят о-кабуро, а всё, что тебя беспокоит — так это репутация чёртова клана». — Я прекрасно помню о том, что Итачи — мой сын. Именно поэтому я хотел бы попросить тебя впредь вести себя более осмотрительно… Саске поднялся с колен. В этот момент ему стала ясна вся бессмысленность дальнейшего разговора. — Когда о собственных детях начинают незаслуженно судачить, следует оказать им поддержку, а не отворачиваться от них, трясясь над авторитетом, — сказал он и, поклонившись скорее в знак формальности, нежели уважения, прошёл к фусума. Фугаку, возможно, ещё ворчал ему вслед что-то вроде «не думай, что, раз метишь в командиры, тебе положено учить меня жизни», но Саске уже его не слышал. Он отчаялся в том, чтобы найти понимание в своих родителях. Так же, как и отчаялся найти понимание в ком-либо ещё. Он спешил к нока с зелёной крышей, к единственному человеку, который был способен дать ему ту мудрость, которой кроме него не владел никто в этом клане. Во всей деревне. В целой Поднебесной. Саске спешил к Итачи. Когда Итачи стягивал с него служебный жилет, Саске, запинаясь и давясь возмущением, рассказал о настоящем положении дел. Итачи не показался ему удивлённым или хоть сколько-то встревоженным. Зарываясь носом в мягкие волосы брата, он только мурлыкнул в утешение, что им следовало бы поторопиться. Саске и сам это понимал. Поэтому, придя на следующий день в участок, велел Текке, Яширо и Инаби на рассвете явиться к пустырю, если им всё ещё хотелось выбить из Итачи признательные показания. Легковерие этих олухов поражало. Они даже не насторожились, когда Саске сказал им оставить оружие, заверив, что, если потребуется, он справится с Итачи сам. В час икс все трое, как по завету, пришли на пустырь без единого куная. Братья ждали их на галерее, готовые вершить правосудие. — Ну что, вот и пробил час расплаты? — ухмыльнулся Яширо, выстроившись вместе с товарищами в одну линию перед энгавой. — Видать, дух Шисуи совсем его замучил, — хихикнул Текка. — Плохо спится по ночам, да, Итачи? — поддакнул ему Инаби. Итачи, что сидел на энгаве со сложенными по-турецки ногами и упирался ладонью в одно колено, едва ли изменился в лице. Саске, скрипнув зубами от пробирающего гнева, спрыгнул с настила на песок. Он тешил себя тем, что ещё немного — и эти гады получат по заслугам. Главное сейчас — самую малость подыграть Итачи, чтобы он погрузил их в гендзюцу. Уже тогда с ними можно будет делать всё, что только душа пожелает. Подумав об этом, Саске с наслаждением ощутил, как в пальцах рук засвербело от разрядов в преддверии скорой расправы. — Хватит болтать, — одёрнул он насмешников и играючи перебросил из ладони в ладонь табельную катану. — Вы пришли сюда, чтобы чесать языками или собирать доказательства? — Конечно, доказательства, — рыкнул Яширо, скрещивая руки на груди. — И мы не уйдём отсюда без них. — Тогда слушайте внимательно, — Саске взмахнул катаной и остановил её в бу от подбородка Итачи. Тот слегка отвёл назад голову, но глаза его по-прежнему не выражали ни страха, ни злости. — Все доказательства собраны в воспоминаниях Итачи. Чтобы проникнуть в них и скопировать шаринганом, вы должны будете посмотреть ему в глаза. Тогда… — Что мы, малохольные, заглядывать ему в глаза? — запротестовал Текка. Остальные одобрительно закивали. Саске не растерялся и, придерживая катану у горла Итачи, невозмутимо продолжал. — Пока я здесь и контролирую Итачи извне, он вас не тронет. Можете быть уверены, что в его голове вам ничего не угрожает. А впрочем, — Саске отвёл лезвие, блеснувшее в лунном свете, и, посмотрев на своё отражение в нём, заносчиво улыбнулся, — если не доверяете мне, можете не рисковать понапрасну. В конце концов, в ваши голословные обвинения всё равно никто не поверит. Все трое неуверенно переглянулись. Саске усмехнулся, уперев катану остриём в песок. Итачи молчал. Не было никаких сомнений в том, что у них получилось взять этих дураков на слабо. Теперь они в лепёшку расшибутся, но поступят так, чтобы одновременно не уронить достоинство и забрать то, за чем пришли. И, безусловно, попадутся в искусно подготовленную ловушку. — Хорошо, — после недолгого раздумья и переглядок согласился, наконец, Яширо и подошёл ближе. Текка и Инаби осторожно последовали за ним. — Мы вверяем вам наши жизни, Саске-сан. Но мы делаем это только потому, — тут он наклонился вперёд, глядя на Саске исподлобья, и тот увидел покрасневшую роговицу, — что вы — сын своего отца. Саске на секунду замер, почувствовав, как что-то кольнуло его под рёбра. К счастью, это ощущение быстро прошло, и он, посмотрев на Итачи, вновь поднёс лезвие катаны к его подбородку. — Начинайте. Итачи распахнул глаза. Чёрные магатама на его радужке свернулись, как змеи, и выросли в треугольник. В глубине зрачка сверкнула красная точка, и Итачи поднял руку. Это был знак, что теперь все трое оказались в его власти. Саске набрал в лёгкие побольше воздуха и, повернувшись к брату, позволил ему захватить себя в гендзюцу. Он делал это не ради себя — ради них обоих. И нет, он не боялся. Если бы Итачи хотел убить его вместе с этими несчастными — он бы сделал это ещё раньше. Саске всецело доверял ему и, на долю секунды испытав силу мангекё-шарингана, закрыл глаза, а когда открыл их вновь, увидал, что пустырь, у которого они стояли, окрасился алым цветом поднявшейся красной луны. — Ты… Ты обманул нас, Итачи! — вскрикнул Яширо, отскакивая назад. — Будь ты проклят! — вторил ему Текка. Саске, которого в первые секунды ослепило кровавое сияние, в котором теперь утопала округа, осторожно огляделся. Катана была при нём. Когда глаза привыкли к яркому свету, Саске определил, что ближе всех к нему оказался Инаби. Тот самый длинноволосый Инаби, который посмел заставлять его брата извиняться на коленях. — Займись им, — вкрадчиво зашелестел в ушах голос Итачи, который в иллюзии раздавался словно отовсюду сразу и при этом — из ниоткуда. Саске уверенно кивнул ему, хотя даже не видел, и решительно шагнул к перепуганному Инаби. Тот выглядел так же жалко, как драный котёнок, что дрожал под дождём. Саске наступал на него, не чувствуя ни капли жалости, и ему это нравилось. — Помнится, ты называл моего брата о-кабуро? — с издёвкой спросил его Саске, занося катану перед собой. — Кажется, сейчас самое время забрать свои слова назад. Инаби попятился от него в животном страхе, но ноги его не слушались. Саске надвигался медленно и неотступно, словно тигр, который выслеживал раненую лань. Он знал, что Инаби никуда от него не сбежит. И наслаждался этими сладостными мгновениями перед торжеством, в котором был безоговорочно уверен. — Не подходи ко мне! — взвизгнул Инаби с тем же первобытным ужасом, с каким верещал на пороге дома Итачи. Потом сложил указательный и средний пальцы и лихорадочно стал выбрасывать их перед собой. — Развейся! Развейся! — Бесполезно, — Саске подступил к нему вплотную. Сейчас хватило бы одного взмаха — взмаха, даже не удара — катаны, чтобы сбить Инаби с ног. От страха он едва сохранял равновесие. — Можешь вопить, сколько угодно. В этой реальности тебе никто не поможет. — Ты!.. Ты заплатишь за это! Фугаку-сама сдерёт с тебя скальп! — Попробуй рассказать об этом Фугаку, — Саске улыбнулся уголком рта. От него не укрылось то, с какой быстротой Инаби забыл о правилах тона, оказавшись в критической ситуации. — Если, конечно, что-нибудь после этого вспомнишь. Инаби, кажется, понял, что положение было безвыходное. В попытке спастись бегством он рванул прочь, но иллюзия удерживала его на месте. Саске заметил, как из-под облитой красным земли услужливо вырос булыжник, и Инаби тотчас же об него споткнулся, свалившись на четвереньки. Инаби в панике обернулся. Он попробовал встать — но не смог. Страх подстёгивал его, гнал вперёд, заставляя сдирать в кровь кожу на локтях и волочить зад по земле. Саске поймал себя на мысли, что ему до безумия приятно было наблюдать за этими тщетными попытками спасти свою шкуру. За один неповоротливый рывок Инаби отдалялся от него на кэн — Саске с лёгкостью настигал его в два шага. Когда Инаби выдохся, Саске подошёл ближе и остановился, возвышаясь над ним, как отвесная скала над гаванью. Потом вывел катану из-за плеча и ударил его лезвием. Если вагасю всегда умирает за самурая, то Саске был готов убить за Итачи. Он боготворил его. За его жизнь он обменял бы свою, чужую, он уничтожил бы тысячу, нет, миллионы жизней только ради того, чтобы Итачи всё так же оставался рядом с ним. Саске ударил ещё раз. Инаби закричал. — Пощади! Они заставляли их страдать, прятаться, томиться от одиночества и искать утешение друг в друге. Они не хотели понять их, не хотели сделать хоть шаг им навстречу. Они подозревали их. Они не считали их за людей. Они думали, что их связь — это что-то низкое, грязное, пошлое. Недостойное. Ещё удар. Инаби захлебнулся кровью. Его истошный вопль перетёк в гортанное бульканье. Саске бил его ещё и ещё, и предсмертные хрипы Инаби звучали, как музыка, для его отвергнутой души. О, они были так несправедливы к ним. Они презирали их. Теперь пришёл их черёд мстить за давние обиды. Они уничтожат их. Сожгут этот мир дотла. Заставят исчезнуть всех. А после возведут на их костях собственный город. Построят новую реальность. Реальность, в которой не будет места таким жалким и мелочным людям. Они едины кровью. Мыслями. Чувствами. Едины душой, что жила в двух телах. Едины тьмой, что толкала их в пропасть. В эту пропасть они готовы были шагнуть вместе, чтобы потом вдвоём вознестись над целым кланом. Им одним воздвигнут буцудан и будут поклоняться, как предвестникам благодетели. Ещё взмах катаны. Ещё. Саске перестал считать. Он бил наотмашь, не заботясь о том, куда приходился каждый удар. Грудь, живот, плечи, голова — Саске было бы плевать, даже если бы Инаби превратился в решето. Любой вред, наносимый в гендзюцу, восполним, и, неожиданно открыв для себя ту свободу, что несло с собой избавление от последствий, Саске почувствовал истинный вкус тирании. Он знал о том, что, что бы ни совершил, останется безнаказанным. Амплуа мучителя пришлось ему по душе. Итачи будет гордиться им. Их любовь — божественна. Инаби катался по земле, красный, как варёная креветка, и уже не орал. Только бессильно закрывал лицо скрюченными в конвульсиях пальцами. Саске присел на одно колено и схватил его за разодранное горло, из которого толчками хлестала кровь. Инаби стошнило на его руку, и Саске брезгливо встряхнул его, словно тушу перед разделкой. — Ты по-прежнему считаешь, что Итачи повинен в смерти Шисуи? Инаби приподнял голову. Взгляд его помутившихся глаз был размыт, длинные волосы в красных каплях облепили лицо. Инаби промычал что-то нечленораздельное, и Саске что было силы сдавил рукой его шею. — Сгинь. Он не услышал ответа. Он не услышал ясного и чёткого «нет». А это значило лишь одно — Инаби только что подписал себе смертный приговор. Он снова засипел, глаза его глубоко ввалились в окровавленное лицо. Послышался тонкий хрип, а после по всему телу Инаби прошла судорога, и зрачки закатились под верхние веки. Саске почувствовал, как голова Инаби потяжелела и камнем рухнула на грудь. Он посмотрел по сторонам, а после тошнотворный, железистый запах крови ударил ему в нос. Саске с трудом разомкнул пальцы, которые остервенело сжимали шею Инаби. Тот безвольной марионеткой упал на песок, с хлюпаньем осев в луже собственной крови. Саске неожиданно глянул на него и отпрянул. Ноги его подкосились, и он опёрся о катану, чтобы не свалиться. Почему Инаби не вставал? Они хотели воскресить его, чтобы убить ещё раз… Саске ощутил пальцами что-то липкое. Посмотрел на дрожащую руку, которой задушил Инаби. Вся она до локтя была измазана красным, точно Саске окунул её в чан с требухой. На языке возник солоноватый привкус. Раздался звон — катана упала на землю. Саске поднялся на ноги. Он не мог отвести взгляда от руки, покрытой чужой кровью. Сделав усилие, взглянул на тело перед собой. Побуревшую коросту, что запеклась на изрезанном хаори с гербами, освещали лучи взошедшего солнца. — Итачи… — Саске позвал его, не оборачиваясь. А потом вдруг точно осознал нечто ужасное и в отчаянии потянул себя за волосы. — Итачи, это не гендзюцу! Это в самом деле было не гендзюцу. На земле перед ним лежал труп. Саске почувствовал, как тяжесть сдавила лёгкие. Глаза застелила пелена, стало трудно дышать. Тело не подчинялось, и только перестуком о тайко отдавалось в ушах непреложное: «Я убил человека». Инаби, этого дрянного осла, что не заслуживал даже ходить по одной земле с его старшим братом. Но он убил его. — Итачи-и… — проскулил Саске. — Что я наделал… Воздух за спиной его всколыхнулся, и Саске ощутил на шее жаркое дыхание. — Ты всё сделал правильно, Саске-чан. — Я убил его! — Саске стало больно глотать. Что-то невидимое душило его изнутри, и слова, которые он хотел выкрикнуть во весь голос, застревали в глотке, превращаясь в жалкие всхлипы. — Убил… — Саске… — Саске почувствовал, как его развернули, и увидел лицо Итачи прямо перед собой. Тёплая ладонь брата опустилась на его щёку и скользнула вниз. Итачи приподнял его за подбородок. Чёрные глаза блестели, и Саске поблагодарил небеса за то, что именно сейчас Итачи был рядом. — Не бойся. Всё хорошо. — Но я… Он лишил жизни ни в чём неповинного человека. — Так было нужно. — Итачи обхватил его за плечи и притянул к себе. — Они захлебнулись в пыли, потому что духи сказали, что они должны. Саске всхлипнул опять, трясясь всем телом. Итачи гладил его по спине до тех пор, пока дрожь не унялась. Тогда Саске отстранился и спросил: — Они? Итачи сделал шаг в сторону. Тела Яширо и Текки, походившие на изрубленные тренировочные манекены, недвижимо лежали посреди пустыря, залитые кровью и солнечным светом. Саске зажал рот ладонями. Ему показалось, что все его внутренности поднялись к глотке. Итачи обнял его со спины. — Мы можем начинать и заканчивать войны. Наша любовь принесёт смерть и дарует возрождение. Мы разведём сад на их останках. Наша любовь есть Бог. — Наша любовь есть Бог… — повторил Саске. Ветер зашелестел в ветвях криптомерий. Солнце озарило землю, багровую от крови. Саске чувствовал тепло Итачи и не хотел отходить от него ни на шаг. — Ит-тачи-кун… — тонкий девичий голосок донёсся с края пустыря. Саске едва хватило сил, чтобы обернуться. — Изуми, — прошептал Итачи. Саске обратил рассеянный взгляд туда, откуда раздался голос, и увидел «отафуку». Она стояла, прижав к груди ладони. В глазах её плескался ужас. — Саске, ты меня любишь? — Итачи наклонился к его уху, заговорил так тихо, что никто, кроме Саске, не смог бы услышать его слов. Эти слова звучали в его голове и сознании. С тех пор, как они стали единым целым, Итачи беспрепятственно проходил в сосуд его души. — Да, — отозвался Саске. Изуми, оцепенев, смотрела прямо ему в глаза, и от вида её толстых щёк, бледных, как у фарфоровой куклы с вечно радостным лицом, его замутило сильнее, чем даже от запаха крови. — Тогда убей её. Прежний Саске бы в ужасе отшатнулся с беззвучным вопросом «что?» на губах. Прежний Саске, который пресмыкался перед соклановцами, сторонился Итачи и боялся слухов, кинулся бы наутёк. Но прежнего Саске больше не существовало. Его место занял Саске истинный, тот, в котором свет и тьма уживались в единой гармонии. «Ты помнишь, что она любила меня? Ты ненавидишь её? Ты желаешь ей смерти?» Никто не мог любить Итачи сильнее, чем Саске. Итачи был его, и только его. Саске без сожаления расправится с каждым, кто попробует отнять у него его Итачи. Их любовь свята. Их любовь неприкосновенна. Они — одно целое. Саске бросился вперёд, чувствуя жар в руке, окроплённой кровью Инаби. Воздух над пальцами затрещал, и из него вырвались мириады изломанных вспышек. Саске в одно мгновение оказался подле Изуми и точным ударом всадил ей чуть правее грудины искрящуюся ладонь. Рука прошла через плоть с лёгкостью ножа, разрезавшего тофу. Изуми ахнула и, подавившись, отступила назад. Саске почувствовал, как что-то внутри неё толкнулось в его пальцы. Сначала он в недоумении замер, но после вдруг сжал фаланги и нащупал ими нечто горячее, живое и трепещущее. «Отафуку», ещё в сознании, смотрела на него узкими чёрными глазами, будто нарисованными тушью. Саске увидел в них мольбу и выдернул руку из её тела. Нарисованные глаза закрылись, и Изуми с тяжёлым стуком свалилась оземь. В руке Саске сжимал её слабо бьющееся сердце. Как смело это сердце любить его дражайшего брата, когда Саске был единственным, кому дозволялось это делать? Теперь он поднесёт его Итачи в знак поклонения и безжалостно раздавит, а его перикард напитает их незыблемую любовь. Когда Итачи подошёл ближе, Изуми уже не дышала. Саске повернулся к нему, протягивая сердце. Вены и артерии, которые он не перерубил, переплетаясь, вились по земле. Саске посмотрел Итачи в глаза. Он ждал от него признания. «Достаточно хорошо?» — спрашивал он мысленно. Итачи покачал головой, сложив руки за спину. — Тьма внутри тебя набирает силу. Но этого всё ещё недостаточно. — Итачи шагнул ему за спину. — В тебе не хватает ненависти. Саске вздрогнул. С отвращением отшвырнул сердце прочь. Руки его в свете утра стали цветом походить на забродившее сусло. — Твоя рука дрожала. Но ты на правильном пути, — проговорил Итачи, отходя. — В следующий раз ты всё сделаешь наилучшим образом. — Да, нии-сан. Саске не задумался о том, что за «следующий раз» он имел в виду. Поспешно подобрался и посеменил за братом. Тот брёл по пустырю меж мёртвых тел степенно и величественно, точно прогуливался по саду камней осенним вечером. Потом остановился. Саске нагнал его и огляделся. Только теперь он узрел весь чудовищный исход их плана. — Что мы будем делать с трупами? — бесцветно спросил Саске. Итачи пожал плечами. — Инсценируем групповое самоубийство. — Групповое самоубийство? — Да. Подделаем почерк и напишем предсмертное письмо. Эти двое, — Итачи вытянул ногу и носком дзори указал на лежавшие ничком тела Яширо и Текки, — были любовниками и страдали от плодов своей запретной любви. Изуми, — Итачи посмотрел туда, где валялась бездыханная кукла «отафуку», — тосковала по одному из них, а, когда он отверг её, в агонии душевных мук вырвала себе сердце. А этот, — Итачи махнул рукой в сторону Инаби, которого убил Саске, — вздыхал по Изуми и не справился с болью утраты. Саске усмехнулся. — Ты говоришь, как поэт. Итачи улыбнулся; он не возражал. Смерть Шисуи принесла благо. Смерть этих четверых тоже принесёт благо. Они стояли плечом к плечу, склонив головы и сложив ладони вместе — почтили память усопших. Перед ними расстилался пустырь, кровь на котором уже через час стала просто землёй. Через два часа на ней взошли цветы и зазеленела трава. Через три безжизненная пустошь задышала. Они построят на ней будущее, в котором будут едины. В котором их душам предначертано принадлежать друг другу. В котором свята только их божественная любовь. Этим утром в клане Учиха стало на четыре человека меньше. Военная полиция поднялась на уши, да и странно было бы, если бы сказку про групповое самоубийство приняли столь же безоговорочно, как и слова Саске о том, что Итачи желал раскаяться. Ищейки Якуми сразу почуяли что-то неладное. Они оцепили место трагических событий, обнюхали каждый камень, проверили каждый го и, в конце концов, пришли к выводу, что «групповое самоубийство» есть последствие чьего-то искусно применённого гендзюцу. Подозрение пало на Итачи. Он жил по соседству и слыл гением иллюзорного мастерства. А ещё его не любили в клане. Когда Саске пришёл к нему впотьмах, чтобы предупредить о скором аресте, Итачи сказал, что всё хорошо. Он знал об этом. Не нужно бояться. — Не переживай за меня, — говорил он, привлекая Саске к себе. — Я не пропаду. Наша любовь так сильна, что она преодолеет даже это препятствие. Но ни в коем случае, — он целовал его в губы и смотрел в глаза, и Саске вытягивался в струну под твёрдостью этого взгляда, — не вздумай защищать меня. Веди себя так, словно ничего не знал. Ненавидь меня и взращивай тьму внутри. Они не должны догадаться. Они и не догадывались. Когда Итачи посадили за решётку, грязные сплетни об их связи сами собой пошли на убыль. Всех всерьёз обеспокоило недавно произошедшее; некоторые, самые отчаянные, выдвигали обвинения шиноби из деревни и окрестностей, опасались вторжения извне. Саске не произнёс ни слова в поддержку брата, но не знал точно, хотелось ли ему вообще что-либо говорить. Он делал вид, что ненавидел, и в какой-то момент перестал понимать, взаправду ли притворяется. Его снова стали мучить кошмары. Во тьме ночи к нему приходил Шисуи, ставил на столик чаван и пил яд. Возле него садилась Изуми-«отафуку», пищала «Итачи-кун!» своим противным тонким голоском и пряталась Шисуи за спину. Следом являлся Инаби, кричал «Пощади!» и начинал сдирать с себя кожу на голове. Все трое обычно усаживались кругом у футона и таращили на Саске свои одинаковые глаза. Иногда кто-то из них подавал голос, и тогда остальные вразброд его подхватывали. Шисуи благодарил за визит, Изуми повторяла имя брата, Инаби умолял о пощаде. Саске слушал этот кошачий концерт, обхватив голову руками, и не мог заставить их перестать. Иногда они заходили к нему поодиночке, иногда — все сразу. Саске отворачивался к стене и затыкал уши, но, просыпаясь наутро, неизменно видел у изголовья призрачную дымку их тульп. В такие минуты ему становилось страшно, и он хотел видеть брата. Однако брат сидел в тюрьме, и Саске ничего не оставалось, кроме как бороться с кошмарами самостоятельно. Он перестал высыпаться. Путал сон с явью, и на каждом совещании по делу о «групповом самоубийстве» ему хотелось выкрикнуть «Они не убивали себя! Это я убил их! Я!». Однажды он почти решился. Встал у чёрной доски и заявил, что хотел бы явиться с повинной. Сослуживцы покрутили пальцем у виска, а Якуми сказал, что для столь талантливо совершённого преступления нужен навык владения иллюзией, не уступающий силе обладателя мангекё-шарингана. Саске не обладал мангекё. И не верил, что однажды тоже сможет его пробудить. Никому и в голову не пришло, что он мог быть соучастником, потому как мотивов у Саске не было. Ни с одним из убитых он не пересекался, так как все они служили в разных подразделениях. Между тем, Саске чувствовал себя всё хуже. Ему казалось, будто тьма пожирает его изнутри. Когда Саске в очередной раз пришёл на службу, отец протянул ему пустой белоснежный бланк. — Что это? — спросил Саске. — Это петиция. Нужно собрать подписи со всех. — Для чего? — Расследование того дела зашло в тупик, — Фугаку всегда называл «тем делом» преступление, в котором подозревали его сына. Должно быть, ему неприятно было вызывать в сознании лишние подробности о нём. — Мы решили обратиться к руководству Конохи и запросить поддержку у клана Яманака. — И для чего собирать подписи всех? — Если человек, убивший их, в самом деле такой одарённый мастер гендзюцу, — Фугаку проглотил слова, но Саске понял, что он хотел сказать «как и Итачи», — то наш клан в серьёзной опасности. Никто среди нас, кроме меня, не владеет мангекё, поэтому остановить убийцу и защитить жителей мы можем только с помощью извне. Чтобы показать наши мирные намерения, нужна подпись каждого. Саске кивнул, хотя глубоко внутри ему хотелось рассмеяться в лицо отцу. — Как ты думаешь, Итачи в самом деле мог их убить? — вдруг спросил он Фугаку. Тот ответил не сразу. — Хоть я и его отец, но я не могу посмотреть, что у него в голове. — Ты тоже его подозреваешь? — спросил Саске напрямую. — Если приведётся, мне бы хотелось, чтобы с него сняли все подозрения. Эти уклончивые слова не оставили Саске довольным. Видимо, Фугаку прочитал об этом на его лице. Саске вздрогнул, когда почувствовал на лбу огрубелую отцовскую ладонь. — Что-то вид у тебя неважный, — заметил Фугаку, проверяя, нет ли у того жара. — Шёл бы ты сегодня пораньше домой. — Я в полном порядке, — возразил Саске, хотя ещё с утра видел в зеркале свои осоловевшие глаза. Фугаку помотал головой. — Я дал тебе задание, поэтому освобождаю тебя на сегодня от срочных созывов. Пройдись по кварталу и собери подписи. После можешь отдыхать. Саске хотел было взбунтоваться, но в последний момент прикусил язык. Был ещё только полдень. Почти все селяне возвращались с работы на обед, поэтому многих из них Саске застал дома. Белоснежный лист петиции заполнился иероглифами имён. В графах им было до того тесно, что особо размашистые линии штрихов вышли за квадратные рамки, не оставив и пустого места. Вернувшись к поместью, Саске прошёл в кабинет отца и опустил исписанный лист на рабочий стол. Потом ушёл к себе. Разделся, лёг на футон и закрыл глаза. Во сне он увидел пустырь. Над пустырём сияла красная луна, а пыльная земля на нём была завалена трупами. Нет, она кишела ими. Их было множество, и всюду, куда ни глянь, лежали мёртвые тела, а взгляд то и дело натыкался на чьё-то сухое лицо, пожелтевшее оттого, что его покинула жизнь. Здесь были все и каждый из их клана. Дети и старики, мужчины и женщины, больные и здоровые — все они валялись в кучах, словно туши быков на скотобойне, принимали неестественные позы, в которых скорчились из-за предсмертных мук. Отовсюду торчали их конечности, зияли ввалившиеся рты, раскрытые в безмолвном крике, и чернели пустые глазницы с одинаково блёклыми, как у снулой рыбы, серыми склерами. Тела исходили кровью, от них воняло гнилью, тянуло стылым холодом. Воздух смердел парами трупных разложений. Саске дёрнулся и почувствовал в руке тяжесть катаны. Кровь на лезвии до того загустела, что в ней нельзя было разглядеть ни намёка на отражение. Саске хотел бы убежать, но ноги его словно вросли в землю. Через пустырь навстречу ему шёл Итачи в военной форме. Он перешагивал через трупы так легко, словно те были не больше, чем моховая кочка на болоте. С безразличием отпихивал с дороги чужие головы, руки и ноги, если те мешали ему пройти. Сжимал одной ладонью клинок вакидзаси и улыбался леденящей душу улыбкой тенгу. — Посмотри, Саске-чан, — говорил Итачи и разводил руками. — Посмотри. Все они мертвы. — Что ты сделал с ними?! — Саске отшатнулся, но понял, что продолжал стоять на месте. Сон, иллюзия, собственное воображение — что бы это ни было, оно работало против него. — Они умерли ради нас, — Итачи приближался. — Они расписались в своей смерти и совершили массовое самоубийство. — Ты врёшь… Это же ты! Ты убил их! — Саске… — Итачи улыбнулся опять. Так же мягко и ласково, как улыбался только ему перед тем, как поцеловать. Только сейчас Саске не понимал, как эта жуткая улыбка могла казаться ему такой манящей прежде. — Я убивал их не один. Ты убивал их вместе со мной. Он вспомнил о катане; окровавленное лезвие тянулось к земле, и Саске, глянув на него лишь раз, судорожно попытался освободить руку. — Нет… — Катана не поддавалась — сколько бы раз он её ни отбрасывал, та, точно обмазанная сосновой смолой, намертво приклеилась к пальцам. — Нет! — Почему же нет? Ведь они никогда не понимали и не принимали нас такими, какими мы были. Ты сам говорил об этом. Саске в бессилии помотал головой. Он пробовал очнуться, но видение настигало и врывалось в сознание, стоило ему лишь закрыть глаза. — Саске, в тебе — та же тьма, что и во мне. Покорись действительности. Прими судьбу. Мы будем вместе. Мы будем одним целым. Наша любовь — священна. Итачи переступил через ещё одно тело, и Саске в страхе осознал, что это был труп его собственной матери. — Прекрати! — воскликнул он, не слыша собственного голоса. — Прекратить? О, нет, Саске-чан, ведь это только начало. Мы возведём свой алтарь на их костях. Они пали, отдав свои жизни в жертву нашей великой любви. Итачи хотел шагнуть вперёд, но что-то ему помешало. Другой мертвец оказался на пути, и вакидзаси со свистом обрушился на землю, отсекая ему голову. Голова отделилась от тела. Итачи грубо пнул её от себя, и она покатилась по земле. Это была голова Фугаку. — Хватит! — взвыл Саске, не в силах быть свидетелем этого зрелища. — Ведь ты же любишь меня, Саске. Ты сделаешь всё, что угодно, ради меня. Ты убьёшь ради меня. Саске казалось, он сходит с ума. — Останови это безумие! Я больше не хочу убивать! — Поздно, Саске-чан. Ты уже переступил черту. Тьма внутри тебя дала всходы. Они зашли слишком далеко. Теперь уже нет смысла возвращаться назад. Они должны завершить начатое. Должны завершить. За спиной Итачи распустились чёрные крылья, а клинок вырос в сякудзё с медными кольцами на набалдашнике. Откуда ни возьмись поднялся сильный ветер, и в алое небо над их головами устремилось полчище воронов. Хлопая крыльями, они раскатисто каркали, и Саске с колотящимся сердцем провожал их полёт глазами. Когда он вновь посмотрел перед собой, то вместо лица брата увидел птичий клюв. Итачи ударил концом посоха о землю и, развернувшись, взмыл в небо на взмахе перьев ха-учивы. Саске в ужасе смотрел ему вслед, и в ушах его отдавалось утробным карканьем: «Поздно, Саске-чан. Ты уже переступил черту». Когда Саске проснулся, он не помнил уже ни о чём, что волновало его прежде. Он думал только об одном: Итачи говорил, что люди, чьи трупы Саске видел во сне, «расписались в своей смерти». Неожиданно для себя он понял, что это значит. Страх поднялся из недр его души, и Саске, накинув кимоно, вышел в роука и пробрался к северному крылу. Была глубокая безлунная ночь. Родители безмятежно спали у себя, во внутреннем дворе слышался редкий перестук шишиодоши и пение сверчков. Саске отворил перегородку и вошёл в кабинет отца. Бумаги с подписями на столе не было. Стояла лишь банка с тушью, валялись ключи и пара кунаев, видимо, уже отслуживших свой срок. Саске кинулся к стеллажам, стал перебирать свитки на полках. Он выдвигал ящики, открывал ставни, ворошил содержимое бумажных папок. От охватившего его волнения сердце стучало так, что, казалось, могло пробить рёбра. Наконец, искомая петиция бросилась ему на глаза. Она вылетела из случайного скоросшивателя и плавно опустилась на татами. Саске поднял её и разгладил края. Пробежался ещё раз по разрозненным, нестройным рядам подписей. Здесь были все, с кем он носил одну фамилию. Отец и мать, друзья, коллеги, сослуживцы, бывшие одноклассники. Не было среди них только двоих — его самого и его старшего брата. Саске взял лист и аккуратно свернул его, однако прежде, чем возвратиться обратно в комнату, захватил на всякий случай один из старых кунаев. У себя он зажёг свечу и опустился на колени перед столом. Бумага лежала у него перед глазами, и свет пламени мерцал на нём раздвоенным кругом. Саске сидел на коленях, сжимал кунай и смотрел на петицию. Сталь лезвия холодила руки. Сверчки уже не пели, и густая чернота, что расползлась за окном, казалось, могла в одночасье поглотить любого, кто вышел бы сейчас из дома. Отчего-то Саске предчувствовал, что он придёт сегодня. А потом услышал голос. — Сегодня прекрасная ночь, Саске-чан. Не правда ли? Саске обернулся. За белизной прозрачной бумаги, которой была обклеена фусума, виднелась тень. — Зачем ты пришёл сюда? — оскалился Саске, ещё крепче сжимая кунай. Бархатный голос патокой вливался в его уши, заставляя вспоминать о тех моментах, когда они были вместе. — Я соскучился по младшему брату. Хочу вновь его увидеть. Позволь мне войти. — Нет. — Саске сопротивлялся. Итачи сказал ему, что он должен его ненавидеть. Он ненавидел. — Саске… Когда-то ты говорил, что боготворишь меня. Клялся, что никогда меня не оставишь. Обещал, что пойдёшь на всё ради нашей любви. — Всё в прошлом, — сказал Саске сквозь сжатые зубы. Он знал, что это была ложь. — Уходи. — Так ли уж в прошлом? Саске зажмурился. Он помнил руки, которые его обнимали. Губы, что скользили по его телу. Он помнил переплетение пальцев, шелест касаний и вкрадчивый шёпот. Итачи понимал его лучше всех. Итачи любил его сильнее всех. Итачи был всем для него, а он был всем для Итачи. Их любовь была Богом. — Я должен быть твоим. Мы с тобой — одно целое. Ты оставил меня, но наша связь неразрывна. Я вернулся, чтобы закончить то, что мы начали. Саске поднял кунай. Стиснул зубы снова, почувствовав, как в горле встал ком. Из груди вырвался звук, похожий на всхлип боли. — Мы избавимся от них. Мы прикончим их всех и будем танцевать на останках. На краю их могилы мы оставим записку… «Мы, члены клана Учиха… Саске слушал и не хотел слышать. …сегодня умрём и в нашей смерти просим никого не винить. Он слишком поздно спохватился. Пусть наши тела достанутся вам. Уверены, вы найдёте им хорошее применение. Теперь же он не мог поверить. Просто не мог. Это общество штампует крыс и рабов — мы благодарим покорно и отказываемся становиться его частью. Всё это напоминало кошмар, от которого он был не в силах проснуться. Подписано членами клана Учиха. Прощайте». Он помнил, как Итачи гладил его по голове. Как говорил ему вещи, которые он не услышал бы ни от кого другого. Итачи был его светом, был его тьмой. Итачи любил его. — Я знаю, ты боишься. Мне тоже было страшно. Но наша любовь сильнее страха. Она сильнее боли. Она не знает границ, не знает запретов. Они хотели уничтожить всех, чтобы история помнила лишь их имена. Они мечтали о светлом будущем и хотели изменить настоящее. Они верили, что были посланы сюда, чтобы принести благо. Чтобы быть вместе. Быть одним целым. — Позволь мне войти, Саске. Между нами не будет никаких стен. Мы останемся вдвоём, мы будем жить друг для друга, мы будем счастливы. Они начинали и заканчивали войны. Они возрождали страсть из пепла. Превращали иллюзии в реальность. — Ты должен быть моим. Не оставляй меня одного. Дай нам завершить начатое… Они были рождены, чтобы исправить все ошибки этого злостного мира. Духи связали их красной нитью и даровали великую цель. — Саске, я захожу. Они любили друг друга. Их любовь — вечна. — Саске…

***

Фусума медленно отъехала в сторону. Итачи бесшумно ступил в погружённую во мрак комнату, которую слабо озарял куцый огарок свечи на столе. Сделав ещё шаг, Итачи почувствовал, как задел что-то носком джика-таби, и посмотрел под ноги. На футоне, раскинув руки, лицом вниз лежал Саске. Сначала Итачи показалось, что он спит, однако острые глаза вырвали из неясного света свечи тёмный след у изголовья постели. Итачи нагнулся и присел на одно колено. Цуба вакидзаси на его поясе жалобно звякнула. Итачи взял Саске за плечо и перевернул его кверху животом. Саске смотрел в потолок стеклянными глазами. Из горла его торчал кунай. Итачи опустил веки. Потом сложил руки в молитвенном жесте и просидел так пару мгновений. Поднялся. Подошёл к столу. Бумага с подписями всё ещё лежала здесь, целая и никем не тронутая. Итачи свернул её в рулон и спрятал за пазуху. Отодвинув сёдзи, без единого шороха выпрыгнул в окно и исчез во тьме.

***

— Хокаге-сама! Срочная новость. Сегодня ночью в квартале Учиха было совершено массовое самоубийство. — Что? Не может быть. Как это произошло? — Все члены клана закололи себя. Их тела вместе с предсмертной запиской были найдены в хайдене храма Нака. В живых не осталось никого. Только Итачи Учиха… — Тот самый Итачи? — Так точно. Тот самый, которого отстранили от должности девять лет назад… Его подписи не было в записке. — Вот как. Великий покой можно обрести только в смерти. Они знали об этом, когда умирали. — Хокаге-сама, можно задать вам один вопрос? — Говори. — Из-за чего Итачи был вынужден оставить Военную полицию? Что с ним случилось? — Ну, как тебе сказать… По неофициальной версии из архивов, у него на службе был мальчик-сёсей, с которым, по слухам, он имел очень прочную связь. Однажды, когда они заступали в оборону, мальчик хотел подать Итачи клановое знамя, но подорвался на печати. Его остатки вместе со знаменем упали Итачи на лицо. Поговаривали, что тогда, глядя на знамя в руках, он возненавидел клан. А некоторое время спустя лично подал в отставку, потому что не мог больше работать в полиции. — А по официальной версии? — А по официальной версии Итачи просто ударился головой во время одной из миссий. Каждый выбирает то, во что ему проще поверить. — Во что же верите вы? — Я верю в то, что если сёсей и был, то он был чем-то похож на Саске.
Отношение автора к критике
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.