Мерцающие рыбки тонут в вязком омуте упрёков и фальши

Феликс и Джисон. Они как взорвавшаяся от тряски банка энергетика, как заброшенное здание с выбитыми стёклами, как самая шумная музыка, что раздаётся на другом конце улицы посреди ночи. Как порванные кеды, ночная гроза или сорванный на концерте голос. Два неконтролируемых тайфуна, в мире которых не существует законов, авторитетов и норм морали. Необузданная энергетика, закованная в модную одежду, кучу аксессуаров и дешёвую краску для волос. Бесподобное сумасшествие. — Вот скажи, ты веришь в теорию трансмиграции или у тебя материалистический взгляд на смерть? — Как же ты заебал. После пары секунд тишины Джисон понимает, что это действительно глупый вопрос. Их Бог давно умер, вслед за любимыми животными и музыкальными исполнителями. Их вера умерла после злобных учителей, обиженных на жизнь, и плохих фильмов с бесталанными актёрами. Пора бы уже привыкнуть к тому, что реальность — сплошное разочарование. — Вообще-то, я и обидеться могу. — Солнышко, ну ты же знаешь, что мне дорог. И знаешь, на что нужно смотреть в первую очередь. Феликс прав, он знает, что судить нужно по поступкам, а не по словам. Но когда поступки — приторная патока, а слова лезвиями по сердцу проезжаются, невольно сбиваешься с толку. И Джисон каждый раз чувствует себя ребенком, которого засмеяли сверстники, но всё равно не отлипает от Феликса. Потому что детское ощущение обиды ничто по сравнению с тем ураганом эмоций, что они проживают на пару. Количество адреналина, которое получает Джисон, катаясь с Феликсом на скейте по закрытым парковкам, целуясь с ним в продуктовом магазине возле отдела с молочными продуктами, не затолкнуть в жестяную поллитровую банку. Потому что адреналина в его четырёхкамерном из-за Феликса — целое море, которое захлёстывает каждый раз как первый. Каждый раз, когда он кусает Джисона за ключицу, облизывает шею, мажет губами по челюсти, Джисон близок к смерти, к Богу, к нирване и чёрт ещё знает к чему. Феликс — явно не человек. Демон, дух, ангел, нечисть, но точно не такой же набор костей и мышц, что и толпа за окнами. Он улыбается так, словно смог одурачить весь вир, ворует людские сердца со скоростью света, звука или что там быстрее. А ещё он такой же адренадиновый наркоман, что и Джисон. И когда-нибудь они оба от этого умрут. — Думаю, я всё-таки верю в то, что после смерти нас ничего не ждёт. Темнота. Пустота. Беспамятный вечный сон. А как думаешь ты? Они сидят на полу балкона в квартире Феликса, пьют дешёвую бутылку вина без бокалов, чувствуя, как холод медленно поедает поджилки. На улице ночь, родители неизвестно где, а на уме только мысли о том, как же жизнь скучна и одномерна. Но вдвоём всё становится чуть лучше. — Я хочу верить в то, что всё наше существование — это цикл перерождений. — Хочешь, но не веришь? — Феликс улыбается пьяно и приближается к лицу Джисона. — Честно, ни во что не верю. Верю только в то, что завтра нас ждёт наказание от наших мам и домашний арест, с которого мы сбежим в первый же вечер. — Твоё мышление мне невероятно нравится. Хочу жить в твоей голове. — шёпот раздаётся в полумраке, вызывая у Джисона мурашки и скачок давления. Горькие губы соприкасаются вместе сначала робко, но Феликс быстро берёт инициативу на себя, притягивает парня ближе к себе за подбородок и улыбается хитро. Целует жадно и пошло, наплевав на приличия. Они одни не только на балконе, но и в целом городе. За окнами тишина мертвенная, даже машин не слышно, либо же это тяжёлое дыхание перекрывает все звуки в округе. Феликс кусает за губу, и Джисон почти стонет. Его парень — демон, дух, нечисть, но точно уж не человек. Люди не способны быть такими флегматичными и развратными одновременно. — Вдвоём мы трахнем этот мир, солнышко. — Тогда надеюсь, что он бесплоден. Смеются. Для пьяной головы любые глупости станут анекдотом. А любая проблема — новым пари с жизнью. И почему они так не любят систему? Потому что слишком сильно загоняет в рамки или же потому что вечно даёт сбой? Да, система мира проржавела до невозможности, скрипит, словно гул Земли раздаётся, и едва ли может двигать шестерёнками. Старые механизмы подлежат списанию, но как же обойтись с миром? Феликс предложил вариант, но он кажется слишком сомнительным. Жизнь прекрасна. Прекрасна, пока в желудке алкоголь, пока в голове единственная проблема — замёрзшие ноги и нос, а оторваться от поцелуя с Феликсом невозможно. Прекрасна, пока в животе бабочки, в груди цветы, а мозг не думает. Но однажды они доиграются, бабочек заменит тошнота, цветы — пустота, и придётся вновь браться за таблетки. Жизнь одна, и Джисон с Феликсом делят её пополам, приправляют паприкой и съедают сами, не отдавая на корм изголодавшимся стервятникам. Не позволяя править скучным взрослым, закону, своим тёмным мыслям. У них припасён один вариант, если жизнь перестанет быть сахаром, если в их паре заведётся крыса, если терпение лопнет, словно мыльный пузырь. Если обиду на всех не получится проглотить, как раньше. Тогда слова ненависти вылетят воробьём на свободу, Джисон и Феликс пропустят учёбу, сломают со смехом тормоза, искусно забудут дозировку снотворного, рассеянно уснут в обнимку в ванной. А пока в желудке алкоголь, проблемы забыты, и Феликс целует Джисона, словно в последний раз, повалив на пол.