Микки рядом

Микки Милкович, несмотря на свои молодые годы был уверен в том,что его жизнь обречена, едва он узнал что такое алкоголь и оружие. Он верил, что существование его пройдет с бутылкой пива и какой-нибудь нелюбимой женой, которую ему найдет отец. А чего ещё он мог ожидать? Отец— алкоголик и преступник, и Микки было проще назвать те дни, даже не месяцы, когда отец был дома ,а не в тюрьме; мать умерла много лет назад. Сестра Мэнди ещё держалась, ходилав школу, при этом проводя каждый вечер с новым любовником, а не за стопками учебников и книг. Микки Милкович не ждал от жизни абсолютно ничего. Ни радости, ни счастья, ни ещё чего-то хорошего. Зато он знал, что ещё хуже уже некуда. Он видел в этой жизни всё самое хуевое и отвратительное, что можно увидеть. А значит, его жизнь не изменится ни в лучшую, ни в худшую стороны. Поэтому он просто занимался разбоем, пил неприлично много и курил. А в голове крутилась одна мысль—он обречён. И он думал бы так и дальше, не наткнись однажды его сестра Мэнди на огненного цвета макушку и россыпь веснушек на лице юного мальчишки, который как потом выяснилось, просто не хотел её трахнуть. И с тех пор, как блядский Галлагер появился на пороге дома Милковича, вся жизнь последнего полетела к чёрту. По началу Мик признал, что Йен просто охуенно хорошо трахает. Обоим это нравилось. Обоих всё устраивало до тех пор, пока рыжий не начал нести какую-то херь про отношения, и про то, что «им нечего стыдиться, и не от кого прятаться». Конечно же Милкович после этого послал Галлагера очень далеко и очень надолго, а чтобы уж наверняка, нарушил условия УДО и загремел обратно в тюрьму, лишь бы эта рыжая башка не мелькала у него перед глазами и не устраивала такой вихрь мыслей в его собственной голове. Потому что хуев Галлагер появлялся в этом вихре подозрительно часто, и нужно было срочно с этим бороться. И Милкович посылал Йена ещё очень много раз, пытаясь доказать (непонятно даже кому—рыжему или себе) что он не сучка и не пидор, не будет держаться за ручки, ходить на свидания и целоваться. Правда с последним что-то пошло не так, потому что после слов Галлагера о том, что какой-то левый хер с сединой и статусом доктора не боиться целовать его, где-то в области груди брюнета произошло что-то настолько странное, что заставило прикоснуться к губам Йена. И это было настолько до охуения хорошо, что даже подстреленная через полчаса задница не смогла привлечь к себе достаточно внимания, которое полностью поглотили губы Галлагера со вкусом сигарет, дыма и чего-то настолько невероятного, что буквально начинала кружиться голова, хотя Мик винил в этом ранение. И с тех пор все ещё больше пошло к херам. К херу. Галлагеровскому херу. Который Милкович чувствовал в себе, но уже по-другому. Он вдруг начал всё чаще и чаще ловить себя на безумной мысли, что ему нравится не просто трахаться с Галлагером, ему нравится проводить с ним время. И не важно как— грабя дом старухи, которая оказалась не старухой, работая с ним вместе с магазине, трахаясь на стадионе, или бегая от копов. И Микки уверен—если бы не его ебаный отец, не пришлось бы ему жениться на русской проститутке и расставаться с Йеном. Потому что в том, что случилось позже Милкович винил только тот случай, когда Терри застал их вместе. Он сломал Галлагера. Заставил его буквально за несколько дней повзрослеть, понять, насколько жесток этот хреновый мир, насколько эгоистичны в нем люди. И милый,открытый, добрый, буквально невинный, верящий во что-то светлое Йен превратился в подавленного, временами агрессивного, безразличного, ненавидящего этот мир парня. Микки считал, что может быть и не проявилось бы это ебаное биполярное расстройство, если бы в тот день он был осторожнее, если бы вообще не пригласил его к себе домой. Он чувствовал бесконечную вину. Но ещё сильнее чувствовал, насколько он привязан к этим рыжим волосам, к этим длинным пальцам, этим скулам, этому смеху, который хоть и стал безумным за последние месяцы, но от того не менее прекрасным, к этим тихим стонам, раздающимся где-то около шеи, к этим губам. Ко всему Галлагеру. Со всеми его замашками, биполярными перепадами настроения и безумным поведением. Оттого, что Йен был болен, Микки не стал относиться к нему хуже, не появлялось желания бросить и забыть, хотелось лишь быть рядом с ним, обнимать, целовать, утешать и делать всё, лишь бы этому рыжему генератору тупых и пугающих идей было лучше. И тогда Микки Милкович осознал, что окончательно и бесповоротно влюбился в Йена Галлагера, который уже не казался таким блядским, и которого хотелось совершенно по пидорски держать за руки,с которым хотелось ходить на свидания со всеми этими дохуя романтичными цветочками, под которым хотелось стонать как последняя сучка, которого хотелось зацеловывать до тех пор, пока не кончится дыхание. Он любил Йена настолько, что сходил с ума, пока болезнь высасывала всю энергию, все силы и казалось вообще всю жизнь из рыжего. Он любил его так, что весь мир казался таким неважным, таким ненужным, когда Галлагер просто был рядом. И Микки мысленно поклялся себе, затем повторяя шёпотом свои слова на ухо Йена, подтверждая для надёжности поцелуем в шею: «Я рядом»