Зеркало Господина Хьюмина

Пятница, 16.09.1922 Я устал, и устал безумно, словно раб, что проводит каждый божий день под солнцем. Я могу ходить, но у меня нет на это сил. Я могу говорить, но мне больше нечего сказать людям. Они постоянно чего-то хотят от меня, постоянно что-то я им, проклятым, должен. Они вечно улыбаются мне, желая моего расположенияя, даже не подозревая, что чем больше они льстят мне, чем больше они говорят мне готовые, почти что как формулы, фразы, мне все сильнее хочется взять, развернуться, и забиться в угол, как зверь, и не выходить оттуда до конца своих дней. Они дивятся тому, что я не показываю никаких эмоций, что просто говорю, что следует говорить, по делу и порой кратко. Это заставляет их говорить про меня самые удивительные сплетни обо мне, да такие, что я сам иногда задаю себе вопрос, знаю ли я сам себя, как следует, али чего-то не замечаю. Каждый день я вижу кровь, много крови. Крови мужской, женской, и даже детской. И, спрашивается, чьих это рук дело ? Моих ли, на чьем лице никогда не появляется улыбка, или же их, столь любезных и услужливых ? Вот в этом и вся соль, что не я это все творю, и не желаю я этого никому, ни совершать, ни хотеть иметь настрой на это. Меня очень донимает работа инспектора, но выбрал я ее какое-то количество лет назад, именно потому-что там, и лишь там я чувствую, что могу делать то, что соответствует моему жизненному настрою. Я вижу истинное лицо каждого. Многие зовут меня цинником, когда я со самым невозмутимым лицом смотрю на последствия ужаснейших человеческих пороков. Я не политик, не врач и даже не учитель, но я считаю, что моя профессия именно та, которая позволяет мне возвышаться надо всеми. Объясняю я это тем, что вижу правду этого бренного мира во всей ее кошмарной красе. Будь я политиком, мне бы пришлось врать о том, что гниющая страна процветает. Будь я врачом, мне пришлось бы врать умирающим пациентам, что есть у них шанс излечиться. Будь я учителем, мне бы пришлось внушать бедным детям правдивость фактов, которые могут на следующей день оказаться ложными и даже гнобимыми. Будучи инспектором, я сам ищу ее, это правду. Я сам ее доказываю. Передо мной она стоит, обнаженная, дражащая, и грязная. И мне проще. Я хотя бы понимаю, что делаю. И именно это люди знают, и чувствуют. Они понимают, что у них нет от меня секретов, так как, даже если поначалу не известны они мне, вскорее они ими станет. Я показал им много истин, и чаще всего мне приходилось находить их самому, опираясь на их ложь. Потому я считаю, что самый страшный человеческий порок, это доверие. Мои правила они именуют цинизмом, и я горжусь, что они произносят это слово, говоря обо мне. Произносят громко, и с удовольствием. Они называют меня "Господин Инспектор", и за спиною моей шутят о том, что выбрал я эту профессию ни по какой другой причине, нежели любовь к деньгам, из-за востребованности ее в городе Ф****. Когда же у кого-то находилось хоть капля смелости, чтобы сказать мне об этом в лицо, я лишь соглашался с этим убеждением, и иногда даже шутил про это сам. И плевать на то, что от этого была у меня репутация скупого, темного человека. Люди хотят это слышать. Они любят это слышать. Это их любимый бальзам для ушей. И потому я оказываюсь, в конце концов, выше них. Я, что создан был, при рождении, для того, чтобы быть изгоем, стал их главным страхом. Обычные люди, люди честные на вид, без сказанных вслух грехов, боятся попасть ко мне, хоть и славлюсь я потенциально добрым именем. Но, все же, меня боятся больше, чем чумы и войны. И именно на страхе, именно на этом простом человеческом чувстве, что держит всех в узде создано это общество. Я не делаю им зла, они делают его сами, и боятся, что я скажу кому-нибудь об этом. Я лишь дарю им зеркало, самое четкое, где они видят самих себя. Но боятся и проклинают, в итоге, меня. Вот и вся несложная ирония человеческой сути. Все, больше мне нечего о них сказать. Слишком много чести. Мне несколько горестно в последнее время из-за того, что мне надоедает даже любимая моя Юлия Степановна. Докучает мне не она сама, а лишь то, что видит она мою хандру, видит, что творится со мной, и говорит мне об этом. Я не держу на нее зла из-за этого. Она лишь делает то, что считает нужным, как всегда. С ней мы можем говорить долго, до самой ночи, но может и молчать, не смущаясь при этом. Она знает меня наизусть, даже лучше, чем, наверное, знаю себя я сам. Несмотря на какое-то количество совместной жизни, прикасновения персикового цвета рук для меня до сих пор являются венцом мирского блаженства. Умный, анализирующий и обделенный женской нежностью взгляд карих, как у лани, глаз чуть ли не единственная вещь на этом свете, способная привести меня в чувство. Я презираю солнце, но огенно-рыжие волосы ее заменяли мне его. Она была единственным существом, заставлявшим меня критично относиться к самому себе, и к сомневаться в правильности моих мировоззрений. В тех, о которых я написал ранее. С нею я раскрепощался, и во мне даже появлялось немного детскости, порой. Из-за нее я ненавидел себя, ненавидел то, чем являюсь и то, что не могу себя заставить стать человеком таким, каким является большинство на этой Земле. Я не мог заставить себя идти с ней на светские мероприятия, часто звать домой гостей и тому подобное. Бывали дни, когда я убегал из дома, не появляясь в там несколько дней. В эти самые дни я не видел никого, с кем имею знакомство, забывая даже о том, что, в принципе, мне известны чьи-либо имена. Я делал этот ужасный, с виду эгоистичный поступок не ради себя. Я делал это ради нее, Юлии Степановны. Каждый раз я надеялся облегчить ее от того бремени, которым являюсь. Я боялся не суметь дать ей достаточно любви и внимания. Боялся быть лишним в ее жизни, в то же время, не представляя без нее свою. Каждый раз, уходя, я принимал решение больше никогда не возвращаться к ней, дабы раз и навсегда сделать ее счастливой, но, в конечном итоге, желание быть рядом с нею, рядом со светом дней моих, побеждало. В первый подобный случий, по моему возвращению, она ужасно бранила меня, говоря, что любит меня безмерно, и ночью в первый и единственный в жизни раз видел я, как она плачет. Наутро же она с решительным видом она сказала мне, что все понимает. Это прозвучало странно для меня, ведь сам я не понимал ничего от слова совсем. Объяснять же она мне не хотела, зачем-то уверяя меня, что принимает меня таким, какой я есть. Сейчас ночь. Я один. Я преданно жду ее возвращения. Антикварные часы-кукушка пробили два часа ночи. Инспектор стоял у окна, одной рукой облокачиваясь на подоконник, другой держа тяжелую, серебренную кружку с черным кофе. Час или два назад ушли Мартынов и Камушкин, и, в виде следа после их прихода, на столе стояла почти пустая бутылка ирландского виски, принесенная стажером в качестве благодарства за приглашение. Ее, впрочем, следовало убрать. Волосов, со свойственным ему безразличием, посмотрел на записную книжку, в которой выкладывал свои мысли и рассказывал о кошмарах, что преследуют его почти всю жизнь. Порой ему казалось, что они находять его и наяву. К примеру, сейчас, глядя в мрачный, пустой угол, ему казалось, что на него оттуда глядит нечто. И нечто это было черное, страшное, длинное, почти с него ростом, и проникало оно в его душу пустыми своими глазами. Инсперктор настолько привык к этому, что лишь тяжело вздохнул, глядя на бесформенное существо, говоря, мол, как оно ему надоело. Вдруг, он услышил тихий скрежет у окна. Повернувшись, сначала он увидел лишь стекающие капли дождя. Скежет повторился, теперь уже более отчетливо. Хмурое лицо инспектора подбрело, если это можно было так назвать слегка поубавившуюся холодность в его глазах. При виде большого, промокшего насковозь рыжего комка он открыл окно. Комок этот смотрел на него двумя зелеными с желтыми крапинками фонарями, слегка жмурясь от осторожного прикасновения руки. В фонарях этих будто существовал отдельный мир, манящий своими просторами и загадочностью. В мире этом не было никого, лишь сам Волосов и его любовь к уединению. Глядя в кошачьи глаза, он будто уплывал туда. У Волосова было особое отношение с котами. Когда он шел по улице, его непременно сопровождал один, а порою несколько. Так было с самого его детства, хоть он и не помнил его. Он не завел, пока что, ни одного кота, по причине нелюбви к ним Юлии Степановны, но этого ему и не требовалось. Их было достаточно в городе. С ними он будто говорил, и ему казалось, что понимают они его лучше некоторых людей. Ночной его гость без стеснения прыгнул на пол. Волосов закрыл окно, чтобы дождь не слишком сильно намочил подоконник и шторы. Он наблюдал за котом, что по-хозяйски расхаживал по кабинету, никуда, тем не менее, не запрыгивая и не залезая. - Знаешь, а у тебя даже совести побольше будет, чем у моих друзей - сказал Волосов усмехаясь. - тех, которые люди. Кот на мгновение обратил на него глаза, как бы "удивляясь" из-за сказанного им. Затем подошел к двери, принявшись тереться. Волосов понял, что он хотел погулять по квартире, и не мог лишить его этого удовольствия. Он дал ему выйти в коридор, идя за ним сам по пятам. К его удивлению, зверь не вошел ни в одну из остальных комнат, хоть и были они открыты, и напрявлялся прямо в входной двери. Дойдя до нее, он снова посмотрел на Волосова. - Может, лучше будет, если ты уйдешь так же, как и пришел, через окно ? - спросил его он, будто его понимали. Кот продолжал смотреть на него. - Ясно мне стало все теперь, ты предлагаешь мне прогуляться вместе с тобой ? - сказал Волосов. Кот моргнул, будто бы соглашаясь. Волосов, вздохнув, дошел до конца коридора и открыл дверь, закрытую на двойной засов. Он не знал, что заставило его выйти на улицу, и даже, почему-то, не хотел понять причину. Кот ли это его "вынудил", или он сам, то было не важно.

***

Он наслаждался прохладой дождя и туманом, запеленавшим город. С самой верхушки Дворца Равноправия, что был выше даже городских небоскребов, соборы, простые дома люди в них казались мелкими, ничтожными, по сравнению с ним. Он, наконец, почувствовал дивное благоухание ветра и дождя, хоть обычно не мог ощутить этих запахов, как и любой другой. Запах этот можно назвать лишь один простым словом, а именно - Свободой. Его никто не трогал, никто не мешал и не говорил с ним, и он наконец не чувствовал за это угрызения совести. Город пренадлежал ему, и только ему, лишь потому-что он ни от кого не зависел, не должен был под кого-либо подстраиваться. Впервые за долгое время, он был счастлив. Он знал, что Юлия Степановна, наверное, переживает из-за его отстутствия, но его не волновало это ни капли. Его отныне не волновало ничто. Волосов посмотрел вниз. Ему хотелось полететь, и он знал, что может это, хоть и нет у него крыльев. Без всяких раздумий, он прыгнул навстречу разноцветным огням. Он знал, что выживет после этого прыжка. Он уже много раз это делал.