Здрасте, приехали)
14 июля 2022 г., 18:45
***
Знаете, невозможно предсказать миг, в который всё начинает рушится. Это происходит мгновенно, по мановению какой-то высшей силы — да, но на самом деле предпосылки есть всегда. Молодые люди сидели в квартире и обсуждали свои планы на выходные, старший, который темноволосый выглядел напряжённым, словно хотел что-то сказать, но не решался, и рыжего это напрягало. Некое предчувствие пиздеца подкралось и бродило совсем рядом в ожидании своего звёздного часа. — Как насчёт слетать в Америку в следующем месяце? — Громов вопросительно посмотрел на, Господи прости за выражение, своего парня. Молодого человека это предложение не то что не порадовало, оно его до чёртиков напугало. Громов уже не раз говорил, что хочет представить Диму отцу, а тот уже долгое время ПМЖ-рует в ЭлЭй. — Не уверен, что это хорошая идея, — рыжеволосый старается мягко улыбнуться, но бледность его кожи с головой выдаёт панику, — может пока повременим? — Ты уже дважды отказывался, на этот раз не отвертишься, — Громов приобнял своего человечка и вдохнул любимый запах. — Мы слетаем, вы познакомитесь и мы отдохнём в прекрасном городе. Дим, мне не нужно одобрение, я поставлю отца перед фактом и всё. — Ага, я понимаю, но пусть лучше он ненавидит меня издалека чем я буду маячить перед ним, разве нет? Все последующие отговорки тонули в глубоких поцелуях, уверенных, жадных и манящих. Может, молодой человек ещё и сомневался, но ощущая на своей шее горячее дыхание любимого и его ладони на поджавшемся животе, всё остальное уходило на задний план. Всё меркло и исчезало в пьянящем запахе цитруса.●●●●●
Громов лежал рядом и что-то печатал в ноутбуке, я старался его не отвлекать, но мне безумно хотелось повалить этого шикарного мужчину и отвлечь от рабочих мыслей. Моя работа шла медленно и это не удивительно, учитывая, что рядом с Громовым я не мог сосредоточиться, он перетягивал внимание от любых действий. Я как мог и настраивался на беседу, которой аккурат избегал в последнее время, Громов не дурак, понял и не стал нагнетать обстановку, а теперь я уже решился. Да что может сделать мне Михаил Станиславич — вот именно, ни-че-го, Громов уже взрослый мальчик и сам выбирает с кем ему общаться. Тем более он говорил, что отец знает о его предпочтениях, только вот до этого момента мой не ласковый не заяц никого не знакомил с папкой, да и не встречался так чтобы всерьёз. Блять. Это все-равно ахуенно стрёмно, ехать к тому человеку который явно тебе рад не будет. Но я же как-то пережил знакомство с компанией Грома — пережил, только вот не уточнил чего его Лешим называют, но ладно. С ним же всё нипочём. Ничерта не страшно и ничего не грозит. Главное, чтоб был рядом, а там… пусть хоть град, вулкан, апокалипсис, вторжение инопланетян или геноцид — главное с Ним. Поднимаю взгляд и вижу внимательные карие глаза — интересно, как долго он за мной наблюдает? Смотрит и смотрит, а уголки губ так и подергиваются вверх. Задумал что-то, опять что-то ахуительно смущающее, без этого никак. Тянется ко мне и нависает сверху — меня моментально обдает флёром любимого аромата и мурашки наперегонки щекочат мою кожу. — Поедем когда захочешь, — тихим шепотом уткнувшись в грудь, крепкую-крепкую, нервно напряженную. — Думаю, у Михи нет никаких вариантов, раз ты хочешь потащить меня с собой. И чувствую как его сердце выбивает ритм чаще чем до этого, как крепкие объятия сжимают меня крепче и Лёша с облегчением выдыхает. Выдыхает всё то напряжение, которое циркулировало между нами после его желания познакомить меня с отцом. — Фух, я уж думал, что придётся его сюда тащить, — смеётся и мне всё уже кажется нипочём. — Вот представляю его морду, он то всё надеялся, что меня что-то или кто-то образумит, а я ему покажу тебя, — вытягивается и смотрит мне не в глаза, а в самую душу, — моего самого важного человечка. Нежно целует, скользя языком по зубам и проникая глубже, обычный поцелуй, можно сказать — наш утренний, но пробирает до костей, небольшим разрядом сколько-то-там Ампер. И я заряжен — заряжен желанием жить и быть с ним, заряжен горячим желанием слиться в ним в горячей страсти и сгореть в ней же. Звонок в дверь. Блять. Переглядываемся, но отмахиваемся, мало ли кому мы можем быть нужны с утреца. Нам явно никто в это время не нужен. А звонок опять подаёт голос и кто-то неугомонный даже стучит в саму дверь. Бьёт её с размаху — явно кому-то не терпится. Блять, нам тоже не терпится, но сука… Громов сползает с меня и недовольно бредет к двери. Я тоже сползаю с кровати, посмотреть на птицу обломинго и обломать ей крылья. Облом. Сука. Саша… Господи, ну почему она-то? Я даже почти смирился, что ревновать к ней смысла нет, она хорошенькая, особенно когда говорит о работе и забывает обо всем на свете. Если стараться не думать о том, что она видела моего! Громова голым… и, блять, не только видела, а трогала и… короче, нормальная девка. Ахуенный массаж кстати делает, плавная, гибкая, с приятной внешностью, но сука… как бы я хотел, чтобы её не было. Три гребаных месяца — а она для меня всё ещё как красная тряпка для быка. И были бы у меня хоть причины вести себя как девчонка-истеричка, нет, она вообще больше со мной тянется общаться чем с Громовым. Иногда рассказывает что-то о том, что я пропустил. Как он забавно сопит когда наклюкается или насколько его могут вывести из себя траблы на работе — я разок такое видел и старался держаться от него подальше тогда. — Привет, — нет, я к ней отношусь ровно, почти, но, блять, не тогда, когда она отвлекает нас друг от друга. — Ребят, я вас отвлекла? — Странная какая-то, непривычно напряжённая. — Вы чего такие нервные? — Обсуждали кое-что, — хрипит Громов, — вот думаем к Михаилу Станиславовичу слетать. Он только успевает договорить как Саша начинает смеяться — громко так, почти истерически, с надрывом, что аж по ушам бьёт. А мы с Громовым смотрим на неё и думаем с чего у неё крыша набекрень едет, вроде ж всё супер. — Аха-хах, вот блять. — Опирается о стену переводя дыхание, — пацаны, а я составлю вам компанию? Улыбается, но как-то нервно и мне от этого тревожно становится. Словно что-то нехорошое кружит вокруг нас, совсем рядом, как хищник бродит вокруг жертвы, которая уже и убежать не способна. — С чего бы? Решила повидать Америку? — ехидничает Громов. — Не, родной, гораздо круче. Хочу аудиенцию у твоего Михи. — Она улыбалась, но казалось, что сейчас начнёт орать или рыдать. — Я попала, Лёш, мы — беременны. Девушка сползла по стенке на пол, а мне перекрыло дыхание. Она сказала беременна! Беременна, мать его, вернее, блять, отец. Сука… я даже не сомневался, мгновенно вылетев из квартиры босиком. Всё плыло, нет — уебищных слёз не было, и истерики не было, и паники, только пустота. Ебаная, мать его, пустота, сука, космических масштабов. Я, блять, в вакууме, нахуй. Слетел с лестницы разодранными коленями прочертив траекторию, мать его, своего отчаяния. Ещё бы и головой навернулся, но меня подхватили чьи-то уверенные руки, я не успел сообразить, кто оказался моим спасителем, как меня поглотила темнота…***
Свет неприятно давил на глаза, поэтому их мне хотелось тоже — выдавить, а ещё содрать кожу, напиться и, блядь, сдохнуть. Ну вот неужели не может быть всё хорошо, без пиздецов разных степеней тяжести и желания к хуям разгромить всех, включая Громова. — Что за художественный выпендреж кровушкой по ступенькам? — Голос Петьки, точнее Петра Палыча возвращает в болезненную реальность. — Прости, Пётр, нервы сегодня никакие. Спасибо, а то б я убился. — Аха-хах, случилось чего? Могу помочь? — Беспокойство от этого мужика всегда было искренним и приятным, но жаловаться про абсурдность ситуации и моё желание разбить Громову морду, а Сане — лицо, выставит меня не в лучшем свете! — Нет, Пётр. Ничего такого, вообще я хотел в бар — напиться… — Судя по скорости — очень хотел!***
Алкашка не помогает — алкоголь вообще не лечить, не приуменьшает страдания, а только временно, сука, их глушит. И вроде бы хочется выскребзти из себя все эти чувства, всё это дерьмо, но… блять, а что делать то? Какие есть вообще варианты? Виски приятно обжигает горло, а я даже не могу сказать, что удивлён. Сука, ну с аппетитом Громова залететь не проблема, но они же не совсем идиоты, явно же никто не планировал численность государства увеличивать. Сука… Всего трясёт и я не знаю алкоголь это или уже полномасштабная истерика. Ненавижу! Громова! Сашу! Этого несуществующего недоноска! Миху, блять, Громова туда же. Блять! Блять-блять-блять!!! Маленькая девочка истеричка, которой изменили и теперь что? А действительно что… Финита ля трагедия. Сука, вот Михе то подарок, он же внуков хотел и Громова окольцованого! Саша, блять, прекрасно справилась с этой задачей, по крайней мере наполовину. Господи, ахуеть как больно. Саша… Швабра обыкновенная — семейство шалав, род шлюх, типичное растение, цветущее под воздействием шелеста новеньких купюр… Блядь, выдрать бы все её волосы нахрен, вылить на неё кислоту, поджечь эту тварь, исполосовать… Господи, о чем я думаю? В чем она то виновата? Не уследила, да, но и ей же спиногрыз нахрен нужен. Она даже младше меня, Господи! На пару лет, но… мы сами ещё дети, учимся, блять, как в этом мире жить. А это… это пиздец. Это ахуй кровоточащей истерики и блядства, сука, именно блядства потому что… Чёрт… К ней невозможно не ревновать. Он выберет её просто потому что так правильно, сука. Потому что так должно быть… Потому что он, блять, знает, насколько умелый ее рот, насколько жарко в ее теле, насколько упругие ее сиськи… Сука-сука-сука! Он ведь знает ее тело от кончиков золотистых волос и до крохотных пальчиков на миниатюрных ножках, он ведь знает, как она выглядит без одежды, и там, за океаном, когда они будут совсем одни, когда… Сука, я уже размышляю о том, как они вдвоём летят радовать Громова-старшего. Ахуй. Оплачиваю всё выпитого и понимаю, что почему-то организм ещё в состоянии стояния. Блять, физически гораздо ахуеннее чем внутри, там всё болит. Там блять лава или магма или хер знает, что ещё такое мерзкое и едкое выжигает всё внутри, сука… Конец? Открывая дверь в квартиру боюсь… боюсь услышать как они обсуждают будущее своей семейки… Аха-хах Аха-хах! Пелёнки, сказочки, распашонки, обрадуют старика на старости лет… а я… не нужен? Лишний? Всё такой же незнакомец, оказавшийся приключением Громова, мальчишка, решивший, что первый мужчина оказался именно тем — особенным. Лишний… но тогда почему меня тянет домой, или я больше не могу называть это домом? Почему так больно, но желания уйти, просто уехать или потащиться к Серому нет, почему тянет сюда? Ответ самый очевидный — он здесь. Сука, как же хочется развернуться и пиздануться со ступенек, разможить себе голову и получить сотрясение, обязательно с амнезией. Можно клиническую смерть… пусть сердце с ним умрёт, а вернётся моё собственное, но то, которое у него в плену. Пугает тишина… ассоциациями и болью. Невыносимым одиночеством, которое оказалось собственным наказанием и безумием. Это тоже наказание? За то, что мне его было мало, за то, что я хотел его всецело? Ха… Прошлое не изменить, наверное, и я виноват во всём этом. В своей тишине и одиночестве. — Блять! — шарахаюсь от тени на кухне. — Саня, что ты… — Вы два идиота, я в этом не совсем сомневалась. Один ушёл бухать и истерить, второй занялся этим дома. — Глубоко выдыхает и пьёт апельсиновый сок. Мой апельсиновый сок — купленный моим Громовым мне. Это какое-то безумие — голова болит и кружится, черепная коробка давит, хочется выдрать себе глаза и… — Просьба к вам обоим. Выспаться, поговорите вдвоём, а потом наберите меня. — Встаёт и улыбается мне. Так грустно, что мне даже почти жаль, но не могу понять на кого или что направлена жалость. — Два идиота. И просто уходит. А я опираюсь на стол и пытаюсь выровнять дыхание, дойти бы хоть до постели, но комната мешает — она крутится и вертится из-за чего мутит гораздо сильнее. Туалет оказывается ближе и быстрее. Меня выворачивает, из меня выходят все внутренности, всё нужное и ненужное, выкручивается всё естество. Больно, мерзко, тошно, убого — это состояние и мыслей и души и тела. Страшно… Шагая к спальне слышу тихое посапывание Громова. Он лежит и, судя по всему, снится ему что-то неприятное. От него тоже несёт алкашкой, но… адские боги — запах цитруса заставляет тихо выть приседая рядом с постелью. — Выбор между мной и ребенком, который Саня может поставить, я принять не смогу. — Мой голос тихий едва слышимый шепот, но мне нужно выговориться. — Если будет ситуация где она скажет, что тебе придется выбирать — ты потеряешь нас обоих мгновенно. Я его не приму, даже если ты укажешь пальцем в мою сторону. Не приму ни ребенка, ни выбор. Мне это не нравится. Я этого не хочу. Во мне все протестует. Буквально выворачивает наизнанку. Я так долго ждал возможности просто быть у тебя, с тобой, не для того, чтобы постоянно делить. Я не хочу тебя делить. — Задыхаюсь заплетаясь в словах. — Это больно, Лёш. Это, блять, больно. Тебя, словно кто-то прицепил на крючки и все тащит в разные стороны, тебя нахуй разрывает на части. Ты нихуя не мой. Провожу рукой по его — тёплая и такая родная, от этого ещё хуже, ещё больнее. Даже не сразу понимаю, почему горят щеки — блядские слезы рисуют свои мерзкие дорожки. В голове всё пульсирует, всё болит и ноет, тело требует обезбола и прилечь рядом, но… Я не могу… Приходится ползти на кухню, жрать таблетки и ложиться на софе в гостиной. Так холодно. Одиноко. Больно… Страшно. Пусто…***
С Саней встречаемся на следующий день, хотя скорее вечер. Она — напряжённая и злая, а мы с Громовым полуживые как физически так и ментально. Поговорить так и не смогли, да мы даже смотреть друг на друга не можем… Я больше не могу… ничего… — И что? — Голос Громова как скрежет по стеклу. — Теперь что? Перед каждым по чашке кофе, а по-центру пирожные с марципаном и шоколадом. Но ни пить ни есть не хочется, ничего, блять, не хочется. Желание згинуть единственное крутится в голове. Напряжение — его не ножом резать, его ложками закатывать в банки, а затем использовать против врагов. Саша — враг? Она единственная сидит и спокойно пьёт кофе, не поднимает на меня взгляда, но я чувствую как она меня режет — режет ножом, острием которого можно назвать то существо, которое у неё внутри. Царапает своими аккуратными ноготками то, во что за последние сутки превратилась душа и… молчит. — Ситуация определённо необычная, но то, что вы оба вчера нажрались как свиньи явно показывает вас как детей, а детям дети не… — Хрустит пироженкой а-ля додумывайте для себя сами. Я молчу, Громов молчит, Саня молчит — ахриненный, блять, диалог. У меня в голове настолько пусто, что перед глазами темнеет. Когда Саша резко ставит чашку на блюдце звук — скрежет фарфора, или из чего у нас такая бутафория, режет уши. — Я не планировала признаваться вам таким образом, просто вы к Михе и меня тоже торкнуло. — Её рука оказывается на моей ладони и меня бьёт током. Вытащить руку не могу, зависла система, сигналы мозга не доходят до конечностей. Блять, боковым зрением вижу вторую её руку на руке моего Громова и теперь ей хочется втащить, но двигаться так и не получается. — Оба, на меня смотрите, — её не слушать невозможно. — Я хочу этого ребёнка и он у меня будет. Я его люблю и буду любить вне зависимости от нашего сегодняшнего разговора. Её аура настолько подавляющая, что я не узнаю в ней знакомую Сашу — это кто-то другой, неизвестный, опасный и… злой? — Когда? — Хрипит Громов и я всё-таки выдергиваю руку из Сашиного плена, она отпускает и его. — Когда… узнала? Мне хочется бежать. Не слышать. — Почти сразу после возвращения Димы. — Просто космос. Сука, вакуум, блять. — Я не говорила пока не решила чего хочу я… — Ты не выглядишь… — Беременной? Хвала моему организму и метаболизму, даже чувствую себя так же. — Я не могу даже вклиниться, словно между ними и мной барьер, я лишний, а они говорят о своём. Да, о своём ребёнке. — Только хочется грейпфрутов и мохитовых чаев. Меня косит — Господи, ей буквально хочется Громова. Его, блять, цитрусовую сущность — его самого. Перед глазами предательски плывет. — Лёш, ты думал об отцовстве? — Мне кажется я сейчас ебнусь в обморок, но напряжение от Громова словно держит меня в сознании. Его уверенное и громкое нет слегка возвращает меня на землю. Громов — отец? Каким он может быть со своим ребёнком? А с его матерью? Зубы непроизвольно скрипят и Саша переводит взгляд на меня. А меня, блять, тошнит… от… всего этого. — Я так и думала, но… твой отец ведь злился на тебя из-за того, что у тебя нет ребёнка. — Она странно улыбается. — Теперь по этой причине он к тебе лезть не будет. — Найдёт другую, — шипит Лёша, а я чувствую как в голове крутится слишком много мыслей. — Пускай. Громов, — она хрустит ещё одной пироженкой, — от тебя я хочу только отчество. Насчёт фамилии ребёнку — не уверена. Ди-и-им, — она смотрит на меня и мне пиздецки хочется провалиться сквозь землю. — Я хочу чтобы ты дал моему малышу имя… Я смотрю на неё как на сумасшедшую. Именно такой я её сейчас и вижу… это коллапс вселенной или что за дерьмо, что она говорит мне такое… — Мне не нужны деньги, известная фамилия и прочее, Лёш, ты можешь и не участвовать в жизни… — она замирает и мечтательно улыбается, — жизни сына. Я найду, что ему сказать… — Соврешь, — почти шипит Громов. — Нет, просто правда для каждого своя, а ты в качестве пленника мне не нужен. Мы друзья… Последняя фраза кажется высшей точкой абсурда. Друзья. Такое чувство, что она сказала это именно для меня. — Это херня… — тихо вырывается из моего рта, а Саша начинает смеяться. — Согласна, но представьте оба — ребёнок. Гром, твой сын! Дим, твой крестник! Этот мальчик может быть самым счастливым на свете… Она замолкает, а я… понимаю, что она дохрена времени думала об этом. Почти три месяца, мы ведь виделись и общались как обычно, её состояние ничто не выдавало. Она была как всегда ближе ко мне чем к Громову, смеялась и была собой, но… молчала. Строила планы того как забрать себе Громова — нет, это не в её характере, ей это не интересно, она не смотрит на него так или мне так казалось. Женщины притворяются гораздо лучше мужчин? Она действительно о многом думала. — Я хочу чтобы вы подумали. О себе, о будущем. Уверена твой отец, Лёш, уже заискивал кто будет хозяином твоей вкусной империи после твоей кончины, — меня всего передернуло, — до этого ещё дохрена времени, но твой отец бы не промолчал. Дим, — Господи, как же сильно я её боялся, — вы оба для меня семья, я никогда не посмотрю на нашего шикарного Михалыча как смотришь ты. Я его не забираю. Я наверное бледнею и краснею попеременно, мне до такой степени стыдно, что меня плавит, горят не уши, блять, горит даже желудок. Даже мозгами частично понимаю Сашу, благодарен за её слова, но… внутри всё против. Всё скручивается и сжимается от мысли, что Громова нужно будет с кем-то делить, даже если это ребёнок. Пиздец. В его сердце место только для меня быть не может, я знаю, но знать и чувствовать это разные вещи, даже мысль о том, что он может любить этого ребёнка… Блять, как можно не любить своего ребёнка? Меня предательски тошнит и я съебываю с кухни. Выворачивает и выжимает почти до потери сознания, но я ни на миг не хочу оставлять их вдвоём… или втроём? Слышу как закрывается дверь и всё моё существо требует проверить остался ли Громов здесь, со мной, но ноги — предатели, не слушаются. Но запах цитруса заставляет обернуться и продрать глаза. Он тут, рядом. Взъерошенный и нервный, малость приахуевший от всей этой ситуации как и я, но здесь… И это главное. Смотрит так внимательно и испуганно, что мне становится стыдно за свой внешний вид, но отвести взгляд не могу — это круче магнита, это настоящее притяжение. Садится рядом со мной и протягивает руки — сейчас в его объятиях пугающе и странно. Сердце колотится пиздецки сильно, вот только это моё или его? Тихим шепотом спрашиваю — и что теперь? — а Громов только вздыхает. — Отцом я быть не готов, сын из меня тоже дерьмовый… — Ощущать как он вдыхает мои волосы приятно и волнительно. — Хочется напиться, но проблему это не решит. — Значит это проблема? — стараюсь вывернуть я из объятий, от меня должно нести как от дешманской столовки, но Громов не выпускает. Держит слишком крепко, а даже имею возможность ощущать свои ребра, а напряжение которое сейчас между нами никак, даже не сравниться с тем, что было на кухне. Я каждой клеточкой чувствую его растерянную ярость. Ярость, которую не на кого направить. Потому что это случайность, мать его, нелепое стечение издевательских обстоятельств. — У меня совсем нет фантазии, — шепчу я, а Громов судя по всему не понимает к чему я. Значит, надо будет повторить это Саше, а то после они никогда этого не забудут.***
Затем была самая нервная и напряжённая неделя в моей жизни. Мне казалось хуже сессии ничего быть не может, хуже отсутствия нормального варианта работы, или хуже того, что я переживал после расставания с Громовым. Оказывается может. Оказывается, быть рядом, совсем близко и чувствовать насколько твоя половинка может быть не в себе гораздо хуже. Ощущение того, что ты не можешь помочь самому важному и необходимому человеку — отстой. Пиздецкий кошмар, который длился 8 дней. Восемь адских дней нервных движений, взглядов, чувств, прикосновений и даже дыхания. Восемь дней ада, когда ты и сам не знаешь как дышать, как жить с новыми знаниями и болью, которая сладкой патокой возносится внутри. А затем признание. Его признание о том, что… самое важное в его жизни это я. И это было настолько ожидаемо неожиданно, что внутри возникла бездна. Огромная, безграничная бездна любви, которая до этого момента была накрыта корочкой мембраны, но кровоточила адской болью. Громов все ещё мой. И это не изменится. Разговор с Саней был странным и липким, все трое отводили взгляд, но было легче. Осознание того, что этот ещё несуществующий ребёнок нас не разбил, а связал, было чем-то болезненно волшебным. Громов станет отцом… от этой мысли было одновременно больно, странно и хорошо… правильно. У него будут его черты, пусть и с Сашиными, это будет мальчик гром нового поколения. Это беспокоило. Судя по напряжению возникшему между будущими родителями — их это не беспокоило, а пугало. Хотя Саша выглядела смущенно довольной. Лёша же всё волновался о встрече со своим отцом, теперь он старался… не знаю, что, но его что-то очень беспокоило. Вопрос к Саше как она объяснит своим родителям был встречен спокойно и почти шутливо: — Прямым текстом скажу им, что встретила шикарного мужчину с которым провела много ночей, но осознала, что эта любовь не та страсть, что должна быть, а скорее близкие дружественно-родные чувства. Только вот подарок в качестве ребёнка в духе киндера сюрприза всё-таки появился. — Она улыбалась. — Обязательно скажу, что ты, — показала на Громова, — в отношениях с парнем. Их этого должно напугать и обезвредить. Ну а если будут вести себя плохо, то не позволю встречаться с внуком. Сами понимаете, меня лучше не злить. Её словно не пугала вероятная реакция родителей и знакомых, новая ответственность и будущие обязанности, она не видела в этом ничего… странного? А я не мог. Господи, я ведь с первой встречи ревновал её к Громову, сколько бы она не говорила, что больше не коснётся его. А теперь… у них будет ребёнок, как можно не ревновать учитывая это обстоятельство? Ребёнку ведь нужна семья! Полная семья, а не… Меня переполнял ужас и необходимость придумать имя существу, которого ещё не было, а я его уже боялся. Но мысль об этом была гораздо лучше чем паника перед встречей с Громовым-старшим. Это всё отдавало какой-то фикцией, абсурдом, издевательством и ахинеей, но… Абсолютно не расстраивало. Пиздецки пугало, но мне это… нравилось? Я не мог разобраться в своих ощущениях и чувствах. Только глядя на Саню меня клинило от мысли, что внутри неё растёт маленький Громов, что он уже почти существует. И кажется я его немножко даже… люблю? …Перелёт был обычным. Дорогим как любит Громов и привычным, судя по реакции Саньки. Она не казалась третьей лишней, меня даже радовало, что и ей предстоит странная встреча с отцом Лёши. Мысль о том, что девушка более понравится тестю я отталкивал всеми силами. В ЭлЭй было жарко… здесь это была и привычная жара, но моему организму она не была по душе. Мы ехали в удобном такси с кондером и это отвлекало от мыслей о предстоящей встрече. Дом был весьма… интересным. Выглядел дорого и стеклянно, модерно и весьма интригующе, удивило отсутствие как такового забора, но стоя перед дверью это было похуй. Громов стоял между нами с Сашей и неловко улыбался, казалось ему идея приехать больше не была по душе и желание поехать в какую-то гостиницу, а затем просто классно провести время в ЭлЭй манило сильнее. — Если он испортит кому-то из нас настроение, то со спокойной душой сваливаем, — озвучил Громов и расслабился. До этого момента я не видел его таким… даже не знаю как описать это ощущение — это был не совсем мой Громов, скорее кто-то очень похожий, но не настоящий. Звонок щекотал не только уши, а и нервы, Саша с удовольствием разглядывала дом, а я вслушивался в шаги за дверью. Спустя пару минут перед нами появился хозяин дома. Капец. Громов-страший вернее наоборот, Лёша был очень похож на отца. Такой же взгляд, губы с ниточкой напряжения, черты лица, похожая фигура и волосы — только у Михаила они красовались уже серебром. — Здравствуй папа, — Улыбнулся Громов, обнимая меня, и по идее Сашу тоже, — это Саша — мать моего ребёнка, а это — Дима, мой любимый. Лицо Громова-старшего приобрело оттенок слегка зеленоватого сыра. Я его понимал — он явно охуевал от информации. Лёша явно не предупредил его о визите, но сам улыбался как новенькая лампочка. — Впустишь? Спустя полчаса мы сидели за подобием обеда, мне казалось все виды напряжённой обстановки я уже пережил, но… здесь явно витало желание прибить кого-то и исходило оно от Михаила. Ни я ни Саша не были готовы к такой открытой агрессии встречи, но беременную девушку это не волновало. Она с удовольствием поглощала киви. — Как это понимать?! — хрипел старший из присутствующих. — Ты совсем от рук отбился, а судя по всему и крыша поехала! Хотелось защитить любимого мужчину, но Громов не казался нуждающимся в помощи и это радовало. — Пап, что тебя не устраивает? Ты ведь хотел, чтобы я привез тебя того, с кем нахожусь в отношениях. — Но не двоих! — шипел мужчина. — Мы с Сашей не состоим в отношениях. — Зато близость между вами явно есть, — хрипел Громов-старший. — Член в штанах удержать не можешь, так не стряпай щенков! — Извинитесь! — тихий и спокойный голос Саши явно был неожиданным для Михаила. — Что? — Вы назвали моего ребёнка щенком, поэтому вам стоит извиниться. — Опять мягко озвучила светловолосая. — Ты… Господи, это что вообще за сумасшествие! — он бросил вилку и отпил вина. Влил в себя весь бокал. — Согласен, — озвучил Громов, — ситуация необычная… Дальнейший разговор проходил почти мимо меня, зато Саша с упорством что-то доказывала и объясняла Михаилу, Громов с чем-то спорил и вливал в себя вино, а в какой-то момент не выдержал и беседа стала превращаться в ссору. Грубую. Резкую. И неприятную. Желая её закончить он вскочил из-за стола и вышел, но отец последовал за ним. Мы с Сашей остались в столовой — её словно ни капли не заботило, что обсуждают Громовы. Она с удовольствием наслаждалась пастой и слойками с авокадо. Меня же слегка потряхивало. В какой-то момент Громов вылетел обратно к нам и предложил прогуляться в городе, хотя это было скорее не предложение, а факт, и потащил меня к двери, Саша лишь помахала нам ручкой. — Не страшно оставлять её с отцом? — нервно спросил я садясь с Громовым в машину. — Она умеет вправлять мозги, может и ему здравомыслие вернёт. — Саша ему больше понравилась. — Конечно, — прохрипел Громов. — Она же жен-щи-на… Старый шут. — Куда мы? — Веселиться, — улыбнулся Громов и мне стало легче. — Покажу тебе город.***
Побережье было восхитительным, мороженое помогало против жары, а объятия Громова доводили картину до идеала. Это было странно — прикасаться друг к другу на улице не боясь косых взглядов. Вернее боясь, но игнорируя, Громов сказал, что нас здесь никто не знает и ему плевать на всех кроме меня и я был согласен. Мы прибились к какой-то городской экскурсии, а затем снова вернулись к побережью. Здесь был порт и огромное количество яхт. Несколько их них меня заинтересовали и мы ходили вдоль бухточки пока к нам не подошёл помощник капитана с предложением прокатиться. Конечно, мы были не одни, а огромное судно летящее по волнам, было не личным катером, зато было хорошо. Капли брызгающие из воды, долетавшие до нас вынудили нас сменить одежду, это оказалось весьма увлекательным процессом, который перерос в нечто тягучее и желанное — всетаки почти две недели воздержания сказывались. Мы закрылись в одной из кают и утопали в ласке и друге, выгибались в объятиях и прикосновениях страсти и желании. Сквозь огромное количество поцелуев я слышал как Громов облизывал меня и шептал, что согласен остаться для моих близких самым грязным секретом лишь бы они не говорили мне столько гадостей, сколько он услышал от отца. Это ни капельки не умерило нашу страсть, ведь словосочетание грязный секрет звучит очень даже пошло и приятно. Стыда не было ни когда Лёша срывал с меня одежду, ни когда его пальцы немного болезненно проникали внутрь и заставляли выгибаться и стонать. Было только желание. Желание ещё большей близости и остановки жизни в этом моменте. В моменте когда вспотевшая у обоих кожа липнет друг к другу и склеивает нас вместе. В моменте, когда Громов толкается внутрь меня и меня скручивает от силы ощущений. В моменте, когда он кончает внутрь и кусает мой затылок щепча о том, что он уже хочет ещё. Сначала у стены, затем на столике перекатываясь на постель и рухнув на пол. Затем ещё раз на полу, но уже позволяя мне устроиться сверху и вести его за собой. Жарко. Мокро. Влажно. Приятно. Стыдно. Горячо. Желанно. Необходимо. Правильно… Какая к чертям разница что думают остальные, плевать это родители Громова или собственные, Саша или кто угодно — плевать на всё, лишь бы чувствовать его рядом. Ребёнок… то, чего я никогда бы не смог дать ему, а Саша… вихрем решившая за нас, что мы не будем сожалеть и доказавшая это. Ангел хранить она или кто? Выбираться из объятий не хотелось, тем более искать одежду, а про необходимость принять душ и говорить не стоит, только вот мы не дома, а на каком-то катере и что делать бес его знает. Гром позже наглядно объяснил, а краснеющая девушка очень тихо, совсем на ушко сказала, что мы были неподражаемы! Нас слышала половина гостей! Сытыми во всех смыслах мы вернулись в дом, к нашему удивлению Саша и Миша спокойно общались сидя в гостиной. Хотя бы это радовало. Мы с Громовым сидели в комнате, а после душа я услышал как он говорит о работе и решил не отвлекать. Спустился вниз, но до кухни не дошел: — Сашенька, ну как же. Ребёнку нужен отец, семья. — Он у него будет. — Вот и отлично! — Но Лёшку я окольцовывать не буду! — Почему? Разве его интересы не… Саш, это ж мерзко, противно… Меня припечатало к полу, оставлять Сашу с Михаилом было плохой идеей, теперь я чётко это понимал. Он в любом случае выберет сыну женщину и плевать ему на остальное. Хотелось выйти и прямым текстом сказать как мерзко они провели время в каюте, насколько жарко и противно это было… Но… высказать при Саше я не мог ни-че-го. Это пиздецкое ощущение того, что она знает каким Громов бывает в такие моменты убивает. Страшно даже думать о том, что он может нас сравнивать. Блять. Или выбирать… я могу лишь опираться сейчас на стенку и закусывать губы стараясь вернуть себе контроль над телом. — Он его любит, — твёрдо говорит Саша и мне становится теплее. — Да какая любовь, поиграется и бросит. — Ага, в прошлый раз когда они расходились я и познакомилась с Лёшей. — Ну вот… — Мужчина явно доволен, а меня буквально тошнит, но Саша продолжает. — Познакомилась, переспали. Ему было плевать с кем, он пытался вытравить из себя Диму — не получилось. Вытравить… — Глупость. — Да, глупость. Но эта безумная глупость у них глубоко взаимна и это прекрасно. Поэтому если вы хоть слово скажете Диме и он решит, что лучше бы ничего не было, если мне хоть на миг так покажется, то вы никогда не увидите внука, а тем более сына. Потому что я не буду помогать ему выстраивать мосты. Сжигать их гораздо интереснее. — Как ты можешь! Какая из тебя мать! Ребёнку нужен отец! — продолжал напирать Михаил. — У него их будет двое. Двое любящих отцов, которые всем сердцем будут дарить любовь. — Ему или друг другу? Не думаю, что Дима согласен. Он сам ещё ребёнок, впрочем как и ты. А дети ревнивы и… — Если ты, — упор Саши был звонче цепей металла, — считаешь, что ребёнок может что-то изменить вх отношениях, то это грустно. У твоего сына огромное сердце и тем человеком, кому оно принадлежит является Дима. Там больше не может быть никого. — кажется её хотели перебить, но она не позволила. — Это не касается друзей или родных, а Дима… невероятно сильный мальчик, его чувства к твоему сыну распространяются даже на меня, что уж говорить и про частичку Лёши. Какое-то время было слишком тихо. Я мог лишь ощущать свое колотящееся сердце, хотелось убежать или выйти и показаться или позвать Громова, но сердце билось и пульсировало в каждой конечности. — Лёше слишком долго было больно и одиноко. Я никогда не расспрашивала его о матери, но… именно Дима стал тем, кто нашёл ключ к огромному тёмному сердцу Лёши и заставил его гореть жизнью. Не забывайте об этом. Я быстрыми, но тихим шажками оказался в ванной и облил лицо холодной водой. Слова Саши резонировали в каждой клеточке, а пульс разгонял кровь круче чем на Формуле-1. Было одновременно стыдно и больно осознавать кем являюсь для Громова и как меня видит Саша. Это казалось неправдой, я не мог быть его счастливым билетом — ведь именно он был моим. Тёплые объятия даже напугали и Громов сразу меня развернул. Я всем телом прижался к нему и прошептал, что перенервничал и меня всего трясёт и трусит. Он поверил, хотя это было было правдой, только ее частью. …Просыпаться было сложно, особенно после ночи любви, медленной и тягучей, но все же тело желало покоя. Сердце билось как сумасшедшее, настолько было неловко встречаться взглядом с Сашей и Михаилом. Но что-то в его взгляде изменилось — теперь на смотрел на меня. По-настоящему. И это помогало дышать. Кажется, я переживу ещё несколько дней в этом доме… Саша ещё несколько раз шутила и заставляла меня жутко смущаться. Некоторые её фразы были явно продуманы о будущей роли матери, несколько фраз я наверное запомню навеки: — «Отцы, обнимайте своих сыновей; Если этого не сделаете вы, то однажды это сделает другой мужчина» Дин Бёрд, психолог, философ, так что в этом есть и часть вашей участи, Михаил. — Неужели нельзя быть родителем и при этом не сломать своему ребенку психику и жизнь? Все, кого я знаю, отчасти травмированы своими родителями. Всем нужно понимание, нежность, забота и внимание, и всем нам нужна любовь. Но мы ничего не получали, или получали то, чего никогда не должны были — комплексы и страхи, предрассудки и стереотипы… именно это сделали нас теми, кто мы есть. — Один знакомый из универа, весьма спокойный и кто-то даже скажет, что замкнутый юноша, на одной из вечеринок сказал: «Пусть так! Но когда я буду умирать в одиночестве, я буду помнить, что любил и был счастлив. И хрен с ним, этим стаканом воды, помру с жаждой…» Многие тогда удивились, чтоб этот тихоня да с кем-то был. А потом мы узнали, что ему уже несколько раз разбивали сердце, но он хочет продолжать чувствовать. Мне было стыдно и неловко признавать, что Саша классная. Если был я мог, я бы хотел влюбиться именно в такую — жизнерадостную, весёлую, открытую и честную, это не принимая ко вниманию её симпатичные внешние данные. От этого было страшно, что она может забрать Громова… Но… В её искренних серо-зеленых глазах я всегда видел тепло к нам обоим. — Его будут звать. «WWW*». — Произнес я глядя в самые любимые глаза. — Подходит к твоему отчеству.***
Конец этой главы их истории.
Как вы думаете, какое имя выбрал Дима?
Примечания:
Могу намекнуть, что имя славянское, сейчас его не услышишь, есть схожий вариант буквально со звуком отличия в польском, да и англоязычным это имя не будет куском в горле.
Так что имя славянское, но такое чтобы и приезжая к дедушке у малыша всё было оки...
