Я никогда не...

— Сыграем? — Эндрю вертит в руках бутылку красного полусладкого. Нил замирает в дверях с двумя бокалами. Они собирались отметить годовщину своего знакомства. Четыре года прошло с тех пор, как Эндрю со всей дури врезал ему — Нилу клюшкой. И если Эндрю, вспоминая эту историю, откровенно веселился, то Нил предпочитал постыдное не вспоминать. Но в конце концов было решено немного расслабиться. Повод позволял. — Во что? — спрашивает Джостен, присаживаясь на диван. — В… «я никогда не…». Знаешь правила? — на губах Эндрю появляется улыбка. Судя по-всему ему нравилась идея напоить Нила. Или узнать его секреты. Например, Джостен никогда не распространялся о своей личной жизни, что была до Миньярда… хотя и рассказывать особо было и нечего. Нила не столько игра интересовала, сколько интриговали возможное «никогда не» Эндрю. Любопытно было, что он придумает. — Например… я говорю: «я никогда не пил огуречный сок», если ты пил, то делаешь глоток вина, то же касается и меня самого. — Я не в изоляции рос, — чуть-чуть обижается Нил, хотя… ну почти, — ладно. Я понял твои правила, давай. Он садится поудобнее, притягивая к себе подушку, чтобы опереться на нее подбородком. Эндрю разливает вино по бокалам и присаживается рядом с Джостеном. Но вместо того, чтобы начать игру, Эндрю забирает у Нила бокал и оба ставит на стол. Нил понимает, что от него хочет Миньярд и отвечает на безмолвный вопрос: — Да. Эндрю давно перестал задавать этот вопрос вслух, понял, наконец, что ответ у Нила всегда будет один. Всегда будет «да». Но это стало для них особой привычкой, особым ритуалом. И теперь губы Эндрю мягко касались его собственных губ. Нил любил все их поцелуи: те, что отдавали страстью, переходя во что-то безумное, во что-то, что кровь превращало в настоящий огонь и тело дрожало от переполняющих чувств. Он любил поцелуи, в которых не было нежности, чуть грубоватые, после которых приходилось зализывать ранки на губах, в которых чувствовался металлический привкус крови. А еще он любил вот эти их поцелуи — неспешные, мягкие. Целоваться нежно и познавать эту нежность — они учились вдвоем. И Нилу нравились результаты. Как Эндрю языком проходился по его нижней губе, как проникал в рот, касаясь самого кончика языка Нила. Это по-настоящему сводило с ума… а с тех пор, как Эндрю позволил Нилу касаться его везде, он с удовольствием делился с Миньярдом касаниями. — Играем. Эндрю слишком резко обламывает, хватая Нила за руку, которая едва добралась до его живота. Он возвращает ее обратно на подушку, но Нил все же успевает оставить последний поцелуй у парня на шее. В награду он получает тихий стон и ворчливое: «чтоб тебя…». Эндрю отползает от Нила подальше, понимая, что выдержка у обоих ни к черту и никакой игры может не случиться, если они продолжат в том же духе. Когда у Нила в руках появляется бокал с вином, он думает, что выпить его залпом не такая уж и плохая идея… — Нет-нет, — Эндрю поднимает указательный палец, — начнем с простого: я… я никогда не врал. Нил закатывает глаза. Эндрю прекрасно знает, что он, Нил, врал. Он был отменным вруном и вообще вот это все в его прошлом… да и кто в жизни хотя бы раз не врал? Глоток они делают оба. Оба врали. Нил улыбается, гордый тем, что ему не пришлось пить в одиночестве. А Эндрю бровь вскидывает, мол «ты все равно остаешься между нами двумя главным вруном». Ну и ладно. — Твоя очередь, врунишка, — подначивает его Эндрю, языком слизывая капли с губ. Нил засматривается на это зрелище, прикусив собственную губу. И только после того, как Эндрю щелкает пальцами у него перед носом, парень отмирает. — Я никогда не хотел завести котенка. Нил сразу же делает глоток вина и замирает, потому что… Эндрю пропускает и смотрит на него так… удивленно? Но его явно удивляет не желание Нила завести котенка. А свое собственное… нежелание… — Ты ни разу не хотел завести маленького котенка? — спрашивает Джостен и уже хотел добавить «даже в детстве?», но вовремя прикусывает язык, заставляя себя заткнуться. Детство Эндрю закончилось слишком рано. — Котенок — это ответственность. Мне хватает тебя. А раньше было не до котов. Нил улыбается. — Я котенок? — Ты придурок. Но тебя завести мне хочется. Нил чувствует, как его щеки ужасно горят. Подкаты Эндрю своеобразные, но Нилу грех жаловаться. Щеки теплеют от выпитого алкоголя… или все же от пронизывающего взгляда Эндрю? Парень прижимает к себе подушку и теперь ждет вопроса Эндрю. — Я никогда не… имел домика на дереве. Нил хмурится. Они пошли по вопросам детства? Детство обоих выдалось не самым радужным. Вместо того, чтобы с ровесниками строить домики на дереве, Нил учился защищать себя, а Эндрю… Он тоже не пьет. Теперь его взгляд сосредоточен на собственных пальцах, сжимающих стакан так сильно, что костяшки белеют. Они молчат. Домик на дереве, казалось, был важной частью детства. И эту часть они упустили… словно треклятый домик виноват в том, что у них отобрали детство. Но обвинять несуществующее и неодушевленное было глупо. Детство у парней отобрал не домик, который им не было дано соорудить. Детство у них отобрали взрослые. Игра Нилу перестает нравиться в тот момент, когда задевает обнаженные участки его души. Парень кусает губы, а затем все же пьет. — Это не по правилам, — Эндрю протягивает руку, чтобы забрать у Нила его бокал, но Джостен пожимает плечами, пряча бокал за спиной. — Я заранее, — заявляет парень и удовлетворенно ловит удивленный взгляд Миньярда, — ты тоже пей. Завтра мы начинаем строительство нашего собственного домика на дереве. Эндрю кажется не впечатленным, но Нил знает — это всего лишь маска. Миньярд приподнимает бокал, глядя на Нила через прозрачную жидкость, а затем делает большой глоток. В следующий раз они играли уже в своем собственном домике на дереве. Строительство оказалось не таким романтичным, каким себе воображал Нил. Сначала нужно было раздобыть доски. Этим занимался Эндрю. Вместо того, чтобы добыть их потом и кровью где-нибудь в лесу, Миньярд попросту заказал их по интернету и уже через два часа материал выгрузили у дерева, что прошло тщательную проверку Джостена. Ветки у него были крепкими, а две самых нижних удачно располагались напротив друг друга. Там и сделали настил. Эндрю хоть и не жаловался, но Нил видел, как у него кончается терпение. Кажется, он был готов признать «домиком» то, что уже было готово — один только фундамент. Но когда начали появляться стены, Эндрю вошел во вкус. В конце концов оставалось всего несколько штрихов — мягкое одеяло на пол и несколько подушек, чтобы сделать это место более уютным. Вместо лампочки, Нил прикрепил на потолок фонарь. Благодаря небольшому росту парней неудобств не было. Они умещались в этом домике на дереве. В том, что построили сами. И хотя вслух они не говорили о том, что чувствовали, оба испытали что-то невероятное, глядя на хоть и немного кривой, но самый лучший на свете дом на дереве. И пусть построили они его не в детстве… но зато вместе. — Я никогда не мечтал. Нил сидит, прислонившись спиной к стене. В домике полумрак, но он прекрасно видит отблеск фонаря в глазах Эндрю. Миньярд лежит у него на коленях, медленно отпивая из своего бокала. Запуская руку в его волосы, Нил тоже делает глоток. Они оба мечтали. Людям свойственно мечтать и мечты эти самые разные: кто на что горазд. Кто-то мечтал жить в своем большом доме, кто-то хотел стать родителем, для кого-то было достаточно просто спокойно коротать свой век. Но их с Эндрю мечты заключались в желании выжить, чтобы их оставили в покое. То, что людям достается опционально, для Нила и Эндрю долгое время оставалось лишь мечтой. Свобода. Защита. Жизнь. — О чем ты мечтаешь сейчас? — спрашивает Нил, отставляя свой бокал в сторону. Сейчас, когда они получили свою свободу. Эндрю смотрит на него из-под полуприкрытых ресниц. Угадать о чем парень думает, Нил не может. Но ему нравится смотреть, как уголки губ Эндрю дергаются, когда тот пытается скрыть сменяющиеся эмоции. Для всех остальных выражение лица Миньярда остается непроницаемым, но Нил, которому было позволено смотреть… на него так близко, замечает каждое изменение на лице своего парня. И это волнует. Умиляет. — Найти человека, который позаботиться о тебе тот год, пока меня не будет рядом. Нил хмурится. — Я сам могу позаботиться о себе. Эндрю поднимает руку и ловит пальцами подбородок Джостена, проходя по его коже большим пальцем. Это не нежно, даже не мягко, почти что грубо, но по коже Нила бегут мурашки и в груди что-то такое появляется, отчего хочется смеяться… или плакать. Непонятное. Очень приятное чувство. — Я знаю, — говорит Эндрю. — Я никогда в этом не сомневался. Нил уже хочет выпить, потому что сам в себе он сомневался... но Миньярд прижимает палец к его губам. — Это не считается, придурок. Я никогда в тебе не сомневался. И тебе самому не нужно. Домик дарит ощущение комфорта и уюта. Если бы была возможность, Нил бы остался здесь жить. Но как бы здесь не было тепло с Эндрю, домик не смог бы защитить от зимних снегопадов и ветров. Мечтал ли Нил хоть несколько дней провести здесь в объятиях Эндрю, забыв обо всем остальном мире? Наверное, да… — Я никогда не хотел заночевать на пляже, — задумчиво говорит Эндрю и сразу делает глоток. Из-за его лежачего положения, не все вино попадает ему в рот и несколько капель стекают по пальцам Нила, что держит руку у щеки Эндрю. Нил не осмеливается прикоснуться к своему бокалу. Воспоминания о пляже, о страшной ночи дают о себе знать пробегающими по телу мурашками. Эндрю совсем чуть-чуть хмурится, когда видит его реакцию. И похоже запоздало понимает в чем дело. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но теперь ладонь Нила опускается на его губы. Нельзя всю жизнь прятаться за своими страхами. Нельзя все время вспоминать, как закапывал кости собственной матери. Пляж… шум прибоя, красивые волны, рассветы и закаты. Все это может стать прекрасными воспоминаниями, если добавить им иной окрас. Нил выпивает. Теперь он тоже хотел заночевать на пляже. * Нил и Эндрю сидят на теплом песке. Солнцу осталось совсем немного опуститься, прежде чем оно полностью скроется за горизонтом. Нил наслаждается тем, как волны мягко касаются его щикотолок, а после и вовсе покрывают их с Эндрю ноги. Вода теплая, нагретая жарким днем. Нил знал, что она останется такой до самого утра. Они с Эндрю уже не первый раз остаются на этом, полюбившимся им пляже с ночевкой. — Я никогда не купался нагишом. Нил не пьет и Эндрю тоже. Нил вообще предпочитал не раздеваться лишний раз, а Эндрю такие развлечения не волновали скорее всего. Здесь, на их месте, не было ни единой души. Именно поэтому это богом забытое место им полюбилось. Не сговариваясь, Джостен и Миньярд сделали по глотку. Скинув с себя одежду, они по колено вошли в воду. К этому времени солнце уже спряталось, оставляя после себя красноватый свет, как напоминание, что оно совсем недавно ярко светило над землей. Нил не стеснялся своих шрамов и больше не считал их чем-то отвратительным. Во многом благодаря Эндрю, который имел привычку обрисовывать пальцами каждый шрам Нила. И вот сейчас Эндрю касается кончиками пальцев самого большого шрама, но всего на мгновение. Он опускает руку на талию Нила и Джостен сам тянется за поцелуем. Они много чего никогда не делали и им обоим нравилось познавать все… новое для них. Ночёвки на пляже даром не прошли. — Я никогда так сильно не простужался, — голос Эндрю хриплый и совсем тихий. Нил понимал его, поскольку испытывал те же дикие боли в горле из-за чего совсем не хотелось говорить. Игра стала для них почти повседневным развлечением. Алкоголь заменялся любым другим напитком. Сейчас оба потягивали заботливо наведенное Эбигейл лекарство. Оно было противное, горькое и чтобы хоть как-то скрасить свои страдания, парни играли. Нил тоже чуть-чуть отпивает, морщась от противного привкуса каких-то трав. Нил и Эндрю прячутся под одним одеялом, делясь своими общими микробами. Эбби хотела было пожурить их, но не разобралась кто кого заразил и махнув рукой, позволила парням приходить в чувство, находясь в одной комнате. — Я никогда не притворялся больным, — говорит Нил и оба делают еще по глотку противного лекарства. — Ого… не думал, что тебе нужно было врать, чтобы не ходить в школу, — посмеивается Джостен, — я был уверен, что ты просто игнорировал ее существование, когда тебе хотелось. — Дело не в этом. Когда я болел, я мог рассчитывать на одиночество. Нил съеживается, когда понимает что Эндрю подразумевает под этим словом. Одиночество для кого угодно могло стать проклятием, но было время, когда Эндрю мечтал о нем. Мечтал, чтобы дверная ручка его комнаты оставалась неподвижной. Представлять или даже просто думать об этом становится больно на физическом уровне. Словно невидимая рука скручивает внутренности и Нил радуется, когда Эндрю меняет тему. Он почти задает свой вопрос, но заходится кашлем. Джостен морщится, прекрасно понимая, как сильно кашель травмирует больное горло. — Я никогда не причинял себе боль намерено. Эндрю до дна выпивает свое лекарство, словно в стакане было что-то, что могло заглушить его болезненные воспоминания. Оба они знали, что скрывают повязки на руках Эндрю. Нил не пьет. Он раньше не понимал этого. Всю жизнь пытался сбежать от боли и даже мысли о том, чтобы сделать себе больно намеренно у него не возникало. Но теперь, когда он познакомился с людьми… в чьей жизни было место такому, он понял: есть вещи похуже, чем физическая боль. Вот, например, моральная. От которой хотелось сбежать. Но все же Нил считал, что лучше постараться разделить ее с близким, чем наносить порезы на свою и без того искалеченную душу. У Эндрю лекарство заканчивается, поэтому приходится прервать игру. А еще, потому что у Миньярда поднимается температура и Эбигейл прогоняет Нила на его кровать, подальше от Эндрю.