Таблетки со вкусом свободы

Такие простые на вид таблеточки вновь заставят мир заиграть под призмой химического счастья. Громкие биты клубной музыки бьют по барабанным перепонкам, а всплеск дофамина вынуждает, подчинившись примитивному ритму терять голову. Судорожные вздрагивания худощавого тела, резкие взмахи растрёпанными волосами, томно опущенные веки — в отравленной амфетамином реальности это называется «Танец». Срываясь с жалкого подобия контроля, он как граната без чеки готов взорваться, разбрызгав себя по стенам, сверкая в ультрафиолетовых излучениях. Радиоактивная кровь кислотой разъедает стенки сосудов, но сердце настойчиво разгоняет по венам яд. Скорые спазмы отдают глухим стуком о грудную клетку, напоминая о неминуемости очередной ночи. Человеку свойственно наделять бесполезное ценностью, а бессмысленное — возвышенностью. Полый фиброзно-мышечный орган, функцией которого является обеспечения тока крови, внезапно стал символом глубоких чувств. Сама же любовь — лишь смола, поглотившая рассудок, и, погрязнув в чёрной субстанции, людишки упоенно оправдывают собственную зависимость. Приоткрыв глаза, спрятанные за цветными стёклами очков, Гоголь нахально ухмыляется косившимся посетителям Небесного Казино. За звуковым барьером, обеспеченным крохотными наушниками, наверняка раздаются нежные переливы ненавистного Баха. На мгновение воздух густеет от просочившегося в атмосферу лицемерия — пафосные лица благосклонно тянут улыбки нежной игре, а по факту лишь маски, за которыми сокрыто отчаянное желание придать жалкому естеству значимости. Испытывает ли хоть один игрок искреннее удовольствия от сложной конструкции переливов нот? — Да… — Пошёл прочь! Противный голосок истерически хохочет, и Николаю не остаётся иного, кроме как прекратив одиноко кружиться в толпе фальшивок, отправиться на поиски не вовремя исчезнувшего официанта. Центральная часть помещения освещена изысканным светом прожекторов, но уверенность в истинности их красочности отсутствует. Радужные линзы разбавляют унылую неизменность проклятого места. Мимо проплывает миловидная дама, и Гоголь с восторгом взирает как белоснежную кожу устилает пелена семицветных пятен. Заурядная шлюха, что проведет ночь с выигравшим игру, надеясь отхватить лакомый кусочек неожиданного богатства — таблетки и её превратят в абстрактное полотно, но заглушить пустоту не выходит и химозой наркоты. — Но его больше нет… Взгляд цепляется за красно-чёрное колесо игровой рулетки, и горло стискивает стальной кулак незримой руки. Ностальгия? Всего лишь диссонанс, вызванный отсутствием склонившейся над столом сутулой фигуры. Невероятно, но белый мячик продолжает скакать по секторам, словно пристальный фиалковый взгляд был лишь галлюцинацией, а никак не основой всей игры. Балом правят деньги, азарт грехом цветёт в чужих душах, и исчезновение молчаливого игрока не причинит дискомфорта ни клиентам, ни самому Гоголю. Парнишка с уставленным бокалами алкоголя подносом проносится мимо и обнаруживает пропажу ноши лишь через восемь стремительных шагов. Руки в перчатках невольно подхватывают отобранный способностью трофей и, опустошив первый фужер вина, Николай направляется к знакомому столу. — Ты не сумеешь отыскать его… Терпкая сладость легко дурманит, но полное забвение — тяжкий труд. Спасает лишь свойственное всем русским усердие, и поставив пустой фиал к полным собратьям, он как панацею поглощает второй. — Делайте ваши ставки, господа! Крупье остался неизменный, и при виде подобострастного выражения напускного восторга от смелых выкриков, подошедшего начинает мутить. Продолжение работы на опустевшем без него месте — воспринимается как личная измена, и заглушив нахлынувшую рвоту новой дозой красного полусухого, Гоголь нависает над молодым парнем. — Top Line, — безапелляционно чеканит Николай и, вручив стоящему рядом инспектору поднос, грациозно вытягивает затекшие конечности. — Играю на дилера. На угол бокса вульгарно стуча осыпаются фишки, и алчность во взгляде крупье может граничить лишь с отчаянностью от осознания мало вероятности выигрыша. Закончив принятие ставок, дилер еще раз внимательно осмотрев стеки, крупье запускает шарик над колесом рулетки. — Ставки сделаны, ставок больше нет. Ловкость использования «Шинели», и ничего более. Развеять нависшее палачом уныние, обставив парочку толстосумов — просто и эффектно. Лёгкое удивление, когда выпадает «0». Недоумение ползущих лоб бровей, когда шарик закатывается на «00». Тихий шёпот и нервное подёргивание пальцев, сжимающих бокалы, когда белый вершитель судеб останавливается на «1». Вскрик и толкотня, когда после четвёртого вращения результатом становится «2». Рев негодования и обвинения в мошенничестве, восторг дилера и равнодушия победителя — «3» Толпа закипает раскалённым металлом, шипит и бурлит, но ожидание лёгкости не приходит. Чужая рука скользит по торсу, и губы выдыхают номер телефона, не вызывая ничего, кроме стойкого отвращения. Забрать остатки вина и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, сбежать от суматохи. Горечь осознания разъедает лёгкие удушающим дымом — без него, всё ни о чём. Цепкие пальцы хватают за кружевной манжет рубашки, и перед Николаем возникает изуродованное цветными червями лицо сотрудника казино. Заполненных фужеров остается всё меньше, и на прозрачных гранях стекла мерцает призма цветового спектра. Слова долетают сквозь вакуум рассеянного сознания, поглощённого призрачным танцем отблесков света и настойчивого речитатива русского рэпа. — …а действительно прискорбно, что хайроллеров в наше время не сыскать — пропал авантюризм. Всё бережно, кропотливо просчитать, но флот опустошают отчаянные. Я помню друга вашего, адвансер высшего ранга, но что унылый подсчет, на фоне благосклонности фортуны… Плата за невезение соизмеряется законами кармы, и не успев увернуться, нерадивый парень оказывается на полу. По побледневшему лицу стекают контрастно-бордовые капли вина, и ореол алкогольной лужи усеян осколками битого стекла — всё что осталось после внезапного удара подносом. Заворожённо Гоголь всматривается в кажущееся кровавым пятно и словно наяву слышит шум заполняющей комнату воды. — Ты ведь сам хотел этого… — Восемьдесят семь! — раздается усталый приказ питбосса, мысленно послав чокнутого приятеля владельца, наносящего убытки клиентам, казино, и ментальному здоровью самого управляющего. На ново придуманный код реагируют мгновенно, и пара вооруженных противоэсперным оружием охранников выводят под белы ручёньки истерически смеющегося Николая из зала. Позволив мужчинам оттаскивать себя от места преступления, на котором озадаченный менеджер успокаивал клиентов, виновник происшествия откидывает голову назад, погружаясь в пьяный экстаз. — Прости, но мне придётся убить тебя, — отчаянно кричит он в унисон голосу из наушника. Белоснежная коса попадает под ноги выносящих, ругань и маты, так долго сдерживаемые на публике, проспиртованный голос и щемящая пустота, что не заполнили ни дебош, ни пьянство, ни токсичные витаминки. — Ведь только так я буду знать точно… — Доволен? — Что, между нами, ничего и никогда, — и даже не музыка, а разжиженное безумие вытекает сладкой патокой слов. Обретя свободу, он лишь сильнее погряз в оковах бунтующего сознания, отказывающегося принимать его уход. Разум отказывается умолкнуть под толщей психоактивных веществ. — Уже не буде возможно! Жесткое приземление на замшевый ковёр, удар затылком о знакомый паркет, тихий стон чужого бессилия — замкнутый круг мерзопакостного дежавю. Стук закрывшейся двери уступает место могильной тишине, в которой трудно различить, где иллюзии, а где явь. Вытянув руку вверх, он с удивлением рассматривает бледные кисти, на которых причудливым узором выпирают зеленоватые вены. Попытка вспомнить, как давно он перестал носить перчатки не приносит результата. — Я так больше не могу, — обречённый шёпот заставляет выбраться из дебрей бессмыслия. Подними он голову, с трудом оперевшись на дрожащие предплечья, и из-за стола он увидит бездонный убитый взгляд из-под двухцветной чёлки. Сигма-кун… Сигма-кун — самый тихий и скромный, всегда так искренне удивляется фокусам и сюрпризам. Сигма-кун — человек, по венам которого струится печаль. Сигма-кун — так отчаянно хочет спастись от одиночества. Сигма-кун — так уничижающий себя за неспособность быть сильным. Сигма-кун — старательно пьющий фенибут и ночами зубрящий имена клиентов. Сигма-кун — тихо живущий, не веря в собственное право на существование. — Я не знаю, что ещё могу для тебя сделать, Николай-сан. Отвечать нечего, и лежащий на полу продолжает скандировать простые слова охрипшим голосом. Забавное желание раствориться в песне, исчезнуть из комнаты, в которой господствует давящая атмосфера предстоящего нервного срыва распорядителя Небесного Казино. — Разве я не сделал, как ты просил, как хотел? — Сигме все труднее даётся сдерживать жгучие слёзы обиды. Словно Сизиф камень, он тщетно пытается помочь, затем лишь, чтобы, не справившись, остаться раздавленной букашкой. — Мы ведь убили Достоевского, так почему всё стало только хуже? — Ты убил своего лучшего друга! Из горла рвется булькающий вой, и скрючившись от чужих слов, он лежит, израненный, словно избитый. Не рассосавшийся ком царапает и спасительные таблетки покидают организм, расползшись лужей вырванного алкоголя. Тошнота не проходит, и ослабев, он падает около, в то время как по телу волнами расходятся спазмы. Ласковые касания дрожащих рук, тащащих до уютного дивана, растягивающих рубашку, невнятный лепет их обладателя, лихорадка и истерический смех, когда в ушах раздаётся мелодичный рефрен. Изящная фигура обладателя копны пышных волос мелькает перед мутным взглядом, и сквозь призму радуги, кажется, куда иллюзорней, чем упорно рисуемое сознанием анемично-бледное лицо. Острый край ухмылки, лёгкий аромат лаванды и хризантем, холод в фиолетовых глазах — слишком идеально, чтобы быть человеком, чтобы быть живым. — Убил, но лишь сильнее погряз в этих оковах, — меж серии коротких смешков выдавливает Гоголь, поворачивая голову к убирающему следы рвоты Сигме. Тот не отрывается от методичных движений, но оба знают, что лишь это, не даёт разрыдаться. Собственная слабость, неспособность ничего изменить, безвольность режет душу тонким лезвием вины. Почему создатели сотворили что-то, столь бесполезное, неспособное помочь близкому человеку? — Я ведь полагал, что, убив его — смогу разрушить цепи и обрести свободу от величайшей лжи — чувств. Так почему же, в моём теле господствует пустота, жрет изнутри? Я хотел его смерти, вознёс на пьедестал идеи и жил ей. Почему же вместо легкости и экстаза во мне засел крик, что невозможно заглушить, от которого рвет на части, сдержать который нет сил? Правда — лекарство от иллюзий, и каждая фраза просочена верой в сказанное. Он стоял там, когда голова любимого человека скрывалась под толщей воды, и ничего не сделал. Холодно и решительно, с невесомой полуулыбкой, наблюдал за чужой гибелью от рук того, кому достался неестественный Дос-куну блеск очей. Слёзы скатились позже, когда в последний момент с воскового лица Фёдора сорвалась ледяная маска, и на роковую секунду Николай увидел обращённый убийце взгляд. В каменных аметистах пылал гнев, отчаянье и то, что испытывает сейчас сам Гоголь. Истинный облик идеала, такой несовершенный и такой не его. Лишь за мгновение до конца он понял, что мечтает о том, чтобы недоступный русский вампир смотрел так на него. Опоздал. Матрас мягко проседает под весом опустившегося рядом, и хрупкая ладонь нерешительно ложится на перенапряжённые лодыжки, с испугом осознавая, какими свободными стали неизменные полосатые брюки. Амфетамин, заставляющий жизнь нестись в бешеной пляске, разрушая рассудок, пожирая изнурённый организм. — Скажи, тебе больно? — осторожно выдыхает вопрос подсевший, боясь ранить скрывающеюся за безумием тень чувствительной, искалеченной натурой. Таким Гоголь был милее всего — слабым и напуганным, нуждающемся в помощи, искренне страдающим — создающим впечатление, словно у них может быть хоть что-то общее. — Это пройдёт, и ночь вновь сменится рассветом, и я буду тут, рядом с тобой. Скажи, что сделает тебя счастливым? Боль — недоступное более ощущение, заблокированное давным-давно, ведь лишь так теряется реальность, в кой Николай отказывается жить. Пропади с неба звёзды, а он и глазом не моргнёт, ведь неважен весь мир, пока разум одурманен пеленой наркотиков. Глупый Сигма-кун, желающий спасти чью-то жизнь, затем, чтобы придать значение собственной. Не украшенная радугой правда уродлива, а вокруг плывут души, срок годности которых истек задолго до рождения. Даже робкий Сигма — скрывающий эгоистичный страх остаться нелюбимым ребёнок. Даже Фёдор-кун — святость и праведность не смогли уберечь от греховности падения. — Смерть. Шокированное лицо визави стало привычным, а ведь он честно признался в своих намерениях ещё в момент первой встречи. Сквозь вату нахлынувших воспоминаний трудно осознать степень совместно пройдённых изменений. Инструмент для достижения корыстной цели неожиданно трансформировался в самого единственно-близкого человека. Цветные блики на бледном лице — ах, как жаль, что этого недостаточно. — Это не спонтанное решение, а давняя идея, к коей я стремился, бросив всего себя на борьбу за своеволие. Утратив друга, я выполнил последнею заповедь придуманной мной же религии, а смысла влачит существования не осталось. За гранью жизни — свобода, сброс оков зависимости. Любая привязанность, тяготение, влечение, желание — цепи, окутавшие недалёкое восприятие людей. Ответь мне — как вышло, что лишённый всего человек, без имени, без прошлого, без отношений, без дома, внезапно стал настолько скованный навязчивыми мыслишками? Всё просто — из страха остаться одному. Сигме нечего терять — он лишён всего с самого момента создания. Боль, страх, стыд возвели колыбель ребёнку никого. Новорождённая пустота, заполнить которую нет сил, вот что вышло из страниц. Гоголь излучает проблемы, нестабильный, ненасытный, словно радиация, что уже проникла в самые кости. Отрава, терять которую равно лишиться самого себя. И вот рефрен суицидальных намерений отзывается в сердце эгоистичным желанием удержать рядом. Страшно вновь скатиться в ничего, стать утратившим цель и веру ничем, а он, правда нуждается в своём сильнейшем раздражителе. Лгать о мечтах, даже самому себе, но обрести ещё несколько дней сумбурного счастья на двоих, потому что он хочет верить, что сможет спасти Николая. — Я не чувствую тяжести цепей, ведь они стали той гравитацией, что не даёт потеряться между звёзд. Я создал себе имя, пишу историю будущего, обрёл дом и тебя… Теперь есть то, что тянет меня, то, что я хочу чувствовать. Запах обмана щекочет ноздри нашатырем, и на миг лежащего пронзает током осознания, какой вид приобрёл сказ о двух созависимых эсперов. Тонкие пальцы плавно скользят по крою штанины и нерешительно замирают на кромке коленной чашечки. С вымученной полу ухмылкой наблюдать, как ломает собственные границы сидящий напротив. Глаза спрятаны за двухцветными прядями, падающими водопадом волн, устремлены на дрожащую ладонь, пытаясь вытрясти из горла царапающее слизистую слова. — Я хочу любить тебя! Сверкающие лихорадкой решимости огни на дне омутов, скрытых густыми ресницами. И Николаю до смеху больно, что их, так настойчиво врущий обоим, владелец не решился пересечься взглядом. Сигма-кун… Сигма-кун — нелюбящий себя до дрожи нижней челюсти при взгляде в зеркало. Сигма-кун — тщетные попытки спасти хрупкую иллюзию возведённых розовых замков меж облаков сладкой ваты. Сигма-кун — живущий на тонкой грани между нервным срывом и бесчувствием. Сигма-кун — смотрящий из окна Небесного Казино, апатично размышляя о прыжке с высоты. Сигма-кун — пишущий в тетрадку невинные стишки о морозной красоте ёлочек. Сигма-кун — бешеный бой наивного сердца, стоит лишь обнять, обещая заботу. Сигма-кун — измывается над собой, гонимый виной и осознанием невозможности надежд. Сигма-кун — не любящий Гоголя, но боящийся потерять. Озябшие пальцы изучающе скользят по точеной линии подбородка, завороженно наблюдая за затравленной покорностью — целуй губы, кусай до крови, проведи по ряду фарфоровых зубов озорным языком, станцуй на порванных нервах и не услышь и слова возражения. Въевшаяся в кору мозга позиция жертвы. И возносясь на алтарь, он испытает блаженство жертвенного ягнёнка, захлебываясь в самообмане незначительности и мольбы к всевышнему о даровании смысл. В комнате пахнет не проронёнными жемчужными слезами, которые смешиваются с нежными ритмами музыки. Облик сидящего заливает нежная дымка серебристого сияния. Ладонь безвольно опадает на простыни, и на лоб робко падает лёгкое касание невесомого поцелуя. Плывущие очертания танцующих лунных кроликов, цепочка нечитаемых символов оседает на плечи. Прижимая к груди тело, всхлипывающее от накатившей волны облегчения, Николаю настолько тепло, словно руки сжимают мягонькую батарею. Эти слова куда большее, чем колыхание звуковых волн, но даже они ничтожны, нереальны. В груди щемит навязчивая мыслишка, что это и есть его максимальный уровень — лежать в свете далёкого спутника, прижимая к хрупким рёбрам дрожащего, запуганного мышонка, слушая тишину и рваное дыхание близкого человека, заставляющего себя любить. Ночь пополам, кричащее наушники, кажутся знакомыми, но отдают привкусом неправды. Очки спадают с носа, стучат о пол, и взору открывается тоскливая серость. Стопки книг, захламлённый стол, отчёты и аккуратно развешанные одежды. А ведь им обоим так идут рубашки — Сигме цвета зеленной охры, а Гоголю смирительные. — Идеальней момента для прощания уже не будет, — тихий шёпот искусанных губ, сопровождаемый ловким извлечением из ушей источника навязчивых голосов. — Не так ли, Дос-кун? Мой лучший друг, прощай, я отпускаю тебя, ведь и ты не идеален, а значит не достоин стать идеей. Не знаю, где тебе суждено оказаться — у ворот рая или гореть в личном аду. Но отныне меня не заботит, кого любило твоё ледяное сердце. Я не любим, но это стало осознанным выбором. Идея возвышенных отношений с человеком, сквозь которого струится свет божественной мудрости — я ведь даже не теряю, ибо не имел того. Реален лишь этот запуганный человек, что робко обнимает меня изрезанными от самоненависти руками. Слабый ребёнок, жизнь которого сломали у самого корня. И теперь одинокая душа ищет спасения в недоступном пламени любви. Какого тебе, демон, знать, что покинув этот мир, ты сломал прекрасный цветок, что подобно шипам стремится защитить себя маской твоего бесчеловечия? Прощай, Достоевский, и желаю мук горения в огне. Быть может, хоть он растопит восковую фигуру. А может, плавят тебя страстные касания ублюдка Осаму? Я ведь не он, а как не крути, Сигма - не ты… Прощайте оба! Покидать уютный диванчик неохота. И, задержавшись на миг, Николай в последний раз видит нежный контраст фиолетово-белых локонов, разметавшихся на подушке. — Прости, Сигма-кун, мы пьём слишком разные таблетки…