любить нельзя забыть

Эмма крепко обнимает Реджину, чувствует движения груди при каждом ее вздохе. Так хорошо, так спокойно, так по-родному. Она прижимается сильнее, — хотя куда еще ближе? — вдыхает запах волос, прикрывает глаза. Наконец-то за столь долгое время они поладили. Теперь не будет никаких ссор, презрительных взглядов и — самое главное — не будет постоянно звучать «Мисс Свон» стальным тоном с нотками отвращения. Теперь будет все так, словно не было признания, и не было молчания. Не было ошибки. Самой глупой, жестокой ошибки. Лишь они и их любовь. Девушки чуть отстраняются друг от друга, смотрят в глаза, улыбаются. Хочется жить, смеяться, хочется время остановить, чтобы подольше вот так постоять, понежиться в объятьях друг друга, чтобы просто насладиться этим моментом. И больше смутные мысли в голову не лезут, не мешают. И будто бы ничего нет: лишь они вдвоем на этом свете. Девушки медленно приближаются, тянутся друг к другу, уже соприкасаются носами, чувствуют горячее дыхание на губах. Но где-то слышится громкое «мама!», и обе отвлекаются. А когда Эмма поворачивается обратно, то никого уже рядом нет. А может и не было? Она открывает глаза и жмурится от яркого света, от громких возгласов Генри, который уже, как Эмма успевает заметить, приближается к кровати. — Генри? Что-то случилось? , — заспанным голосом отвечает, приподнимается на локтях. — Мама собирается на работу, я ее не могу уговорить остаться Эмма смеется — а ее будто бы Реджина послушает и не пойдет? — Сейчас разберемся, — вздыхает и треплет сына по волосам. Делать нечего: она обещала и Генри, и Голубой, что будет следить за тем, чтобы Реджина не напрягалась, не работала пару дней. Поэтому она встает и, не переодеваясь, выходит вместе с Генри из комнаты, спускается, держась за перила. Она зевает и встречает Реджину уже у порога, надевавшую пальто. — Реджина, тебе нельзя... — Генри, — переводит на него взгляд и выдыхает. Эмма хмурится. Ну нет, она не пустит это все на самотек. — Я люблю тебя, до веч.... И Эмма, не давая договорить, в несколько шагов настигает Реджину и хватает ее за локоть. Она смотрит на Эмму испепеляющим взглядом. — Что Вы творите?! Отпустите меня немендленно.— шипит угрожающе тихо. — Ради Генри. Останься ради него. Если с тобой что-то еще случится, кого он будет винить? Подумай об этом. Подумай о нем, — шепчет. Она слишком близко, слишком явно чувствует чужое дыхание, и ее это убивает. И сон перед глазами всплывает, делает только хуже. Хочется прикоснуться к губам, почувствовать наконец их вкус, но нельзя. Она сглатывает, смотрит в карие глаза. В такие до боли родные глаза. Реджина сжимает челюсти и вырывает свою руку из крепкой хватки, не показывает, что было больно, что Эмма права. А она ведь и правда права: Генри всегда мог уговорить ее сделать для него все что угодно и всегда винил себя, если она не соглашалась, если с ней что-то случалось. Потому, немного подумав, отвечает: — Хорошо, Генри, я останусь, — улыбается, переведя на него взгляд. Генри подбегает и обнимает ее, а она проводит рукой по его волосам. — Приготовишь свои фирменные блинчики? я соскучился, — поднимает голову, смотрит ей в глаза и улыбается так ярко и счастливо, что Реджина не может не согласиться. — Приготовлю, — нежно улыбается, расплываясь от этого взгляда, тая в этом безумно любимом мальчике. А Эмма наблюдает, и в сердце колет до ужаса, будто кто-то в него выстрелил. Больно до безумия. Хочется спрятаться, скрыть слезы, скопившиеся в глазах, скрыть чувства, что так и не вырвались в тот самый момент, но почему-то сейчас они готовы сделать все, чтобы их заметили. А уже поздно. Уже никому они не нужны. Она чувствует, как слеза медленно скатывается по щеке, и отворачивается. Эмма глубоко дышит, всеми силами сдерживает слезы. Не сейчас. Не здесь. Но в горле начинает саднить, и в носу колет, будто она сейчас чихнет. Эмма морщит нос, рукой его чешет, чтобы хоть как-то убрать это ужасное ощущение. А затем она чувствует теплые руки, обнимающие ее. — Спасибо, — Генри шепчет тихо и отстраняется. Она улыбается и в макушку его чмокает, промаргиваясь. Она любит своего сына, — простите, их сына — и видит, как его любит Реджина. Каждая по-своему, но это самое «по-своему» так нравится Генри. Он безумно счастлив снова и снова объединять их. Эмма наблюдает, как уходят Генри с Реджиной на кухню, как Реджина достает все, чтобы приготовить блины, а Генри идет помогать, закатывая рукава. Она грустно улыбается и дальше не проходит, понимает: Реджина ее ненавидит, позволяет жить у себя только ради Генри и не хочет ее видеть. Эмме нельзя ни на что надеяться. Совсем. А сейчас их нужно оставить — она здесь третья лишняя. Эмма поднимается в комнату переодеваться, не замечая, как Генри оборачивается. А он замечает все, даже то, чего порой не замечают взрослые. Он умный мальчик, он все придумает, все сделает. И сделает будто бы все само, и он-то тут вовсе ни при чем. Эмма быстро переодевается. Не хочется здесь быть дольше, чем нужно. Ей тяжело, а Реджине неприятно. Она спускается на первый этаж, подзывает Генри, предупреждает, что ей нужно уйти, и дает задание, чтобы присмотрел за Реджиной. Она целует его в макушку и выходит. Дверь за спиной хлопает, и Эмма оказывается на этом чертовом крыльце. Перед глазами мелькают моменты того вечера: как она еле передвигала ногами, как слезы беспрерывно лились по щекам, смешивались с каплями дождя, падали вниз, как сердце было раздавлено собственной виной и чувствами к Реджине. Она глубоко вздыхает и, сжав кулаки, уходит в сторону кафе, сдерживается, чтобы снова не пустить слезу. Эмма неподвижно сидит со стаканчиком кофе в руках, думает. Думает о том, что было бы если бы она тогда не растерялась? Не растерялась и ответила бы взаимностью? Прижала бы к себе, поцеловала или хотя бы просто обняла? Одно она знает точно: все было бы по другому. Сейчас она сидела бы не одна, а с Реджиной и Генри, он дурачился, а они наблюдали и смеялись. Держались бы за руки, улыбались друг другу, целовались под падающим снегом, грелись бы в объятьях. И влюблялись бы снова и снова. Они были бы счастливы. Но она не подошла, не призналась, струсила, промолчала. И что теперь? Она сидит в полном одиночестве, пока Генри с Реджиной наслаждаются обществом друг друга спустя месяц разлуки. Она вспоминает, как забрала их сына, не подумав о Реджине. Но она так испугалась за себя, за то, что Реджина заберет у нее сына. А ведь по сути, Эмма сделала то же самое с ней. И кто из них теперь счастлив? Никто. Какое судьбоносное значение носит всего лишь три слова в подходящий момент, не правда ли? И вряд ли существует хоть один способ вернуть его. Голд помогать не стал, а ведь на него была вся надежда. Она замечает перед собой движение и поднимает голову. К ней подсаживается Руби. — Чего грустная такая? , — заглядывает в глаза и улыбается неловко. Эмма пожимает плечами, хмурится. — Думаю.— кусает губы. — Нет никаких идей по поводу Реджины? Руби мотает головой — Нет, — и губы поджимает. Эмма лишь обреченно вздыхает и кладет голову на руки. Что же делать? — уже тысячный раз задает себе этот вопрос. Может, ну его? Может даже не стоит пытаться искать решения? Бросить все, начать новую жизнь, попытаться стать счастливой? Эмма хмурится. Нет. Она продолжит стараться, если не ради себя, то хотя бы ради Генри. Она не позволит ему снова проходить те страданья, которые обе приносили ему своими отношениями в самом начале их знакомства. Он не будет снова мучиться, задаваться вопросом «как же померить своих мам, как же снова сделать так, чтобы они поладили?». Эмма чувствует руку Руби на спине и поднимает голову. — А знаешь… Я кое-что придумала — улыбается. А Эмма оживляется. Она готова идти куда угодно и за кем угодно, только бы найти решение. — Пойдем, — и она кивает. Они выходят, почти выбегают из кафе. Эмма нервно кусает губы. Хоть бы все получилось, хоть бы помогло то, что задумала подруга. Она так надеется, что готова сделать что угодно, да даже в космос полететь, лишь бы вернуть ту Реджину, лишь бы исправить то, что когда-то сделала по глупости. Она замечает вдалеке церковь. Неужели Руби действительно направляется туда? Неужели они действительно настолько отчаялись? Когда они подходят, замечают Мать-Настоятельницу и направляются к ней. — Добрый день, нам нужна помощь, — сглатывает Руби. В горле першит и сушит после бега. — Что может восстановить воспоминания? Голубая сначала смотрит на них округленными глазами: две девушки настигли ее слишком внезапно. Но спустя пару секунд она уже встает с лавочки и заходит внутрь здания. Она заходит в свой кабинет, где на полочках стоят множество склянок разного цвета. Подруги рассматривают помещение, разинув рты, и переглядываются. Настоятельница ведет пальцем по названиям, осматривает все полочки, каждую колбочку. Но, к сожалению, ничего не находит. Она хмурится. — У меня же оставалось несколько.., — шепчет. Она поджимает губы и, немного подумав, подходит к своему столу, где лежит огромная книга, и листает страницы. По названию она быстро находит рецепт и изучает состав зелья. — У меня есть все, кроме одного элемента... — Я могу его достать, — предлагает Эмма с горящим взглядом. Голубая с жалостью вздыхает. — К сожалению, это невозможно. Он растет только в Зачарованном Лесу и нигде не продается Эмма замирает. Огонек во взгляде потухает. Снова. Снова ей приходится терпеть поражение перед судьбой. К глазам подступают слезы, они уже готовы покатиться по щекам, но Эмма сдерживается. Она кусает внутреннюю сторону щеки. Что дальше? Есть ли другие пути, решения исправления той ошибки? И есть ли вообще эта самая возможность? — Спасибо, — разочарованно кивает и уходит, Руби следует за ней. — Может есть способ вернутся в Зачарованный Лес?, — обнимает ее одной рукой за плечи, всеми силами пытаясь поддержать. Она и правда делает все, чтобы помочь, чтобы подруга не разочаровывалась. Старается, как может, но ничего не выходит. Почему внезапно все так оборачивается против? Словно кто-то нарочно делает так, чтобы Эмма помучилась. А может и правда? — Какой? Руби, если бы я знала хоть один, — она садится на ту самую лавочку у церкви, на которой до этого сидела Голубая, и закрывает лицо руками. Повисает молчание. Должен же быть какой-то еще способ. Неужели и правда все остановится на стадии попытки? Неужели воспоминания совсем никак не вернуть? Эмма прикусывает губу до крови, но боли уже не чувствует. Если он растет только там. Есть ли какой-нибудь путь, чтобы туда попасть? Должен быть. Любой. Боб? — их уже давно нет. Портал? — да ну, что еще за бред. Она вздыхает. — думай, думай, думай… — Корабль? Точно! — Руби, ты видела Киллиана?, — поднимает голову на подругу, а в глазах ее появляется что-то и светится очень ярко. Надежда? — Слушай, — хмурится. — Нет, уже давно. Может он у себя, на корабле?, — незаинтересованно пожимает плечами, а затем округляет глаза. Дошло. — Эмма, ты гений Эмма подскакивает с места, и они бегут к порту. Бобов не осталось, порталы сделать невозможно, остается только единственный способ попасть в Зачарованный Лес. *** Когда они уже подбегают, замечают фигуру друга на лавочке. Довольно печальную. — Киллиан, — выдыхает от пробежки и облокачивается на колени, пытается отдышаться. Он поднимает на подруг голову и недоуменно смотрит. Эмма оглядывается, хмурится. — Где твой корабль? , — переводит на него взгляд. — Я не знаю, — машет руками. — На пару секунд вышел пиво выпить, — проводит ладонью по лицу и зло выдыхает. — выхожу, а его нет — Твою мать, — зажмуривает глаза и выдыхает. Она закрывает лицо ладонями и громко повторяет. — Твою мать! А Руби стоит молча — в ступоре. А что делать теперь? Кто может помочь? Корабль найти надо, но как? — Ты ходил к Голду? , — обращается к Киллиану. — он ведь может помочь — Хорошая идея, Руби, — саркастично выплевывает, смотря на нее исподлобья. — хотите — идите, только без меня — Что за детский сад?, — вскидывает бровь. — Киллиан, тут твой корабль не только тебе нужен, — кивает на уже сидящую на корточках Эмму. — Хорошо, — вздыхает и поднимается. Эмма молча наблюдает за друзьями, пока снова думает о выходе из своей ситуации, встает. Что, если корабль Киллиана не найдется? Или Голд откажет так же, как и отказал ей? Они направляются в сторону его лавки. Друзья идут впереди, что-то бурно обсуждая: они то горячо о чем-то спорят, то затихают, то шепчутся. Эмма особо не вникает в их разговор, точнее сказать, даже не слушает. Да и, собственно, зачем? У нее в голове своих мыслей полно. Например, она начинает сомневаться, что все эти неудачи случайны. Ей кажется, словно кто-то и правда настраивает людей, да и ситуацию в целом, против Эммы. Причем он делает все постепенно, словно знает, к кому она пойдет следом. Это должен быть такой тактик, такой стратег, который хорошо ее знает и знает то, как она может поступить. Эмма поднимает голову, когда понимает, что они уже пришли, и усмехается: дверь Голда прямо перед ними, на которой табличка повернута стороной «закрыто». Она начинает закипать, кулаки сжимает, сдерживается, а так хочется сдаться, разреветься, как маленькая девочка, и уехать обратно. Или просто что-то ударить. Желательно кого-то. А в голове всего один вопрос возникает: что происходит? Ощущение, словно все на свете против нее оборачивается. Может и правда, не стоит? Может к черту все? Объяснить Генри, что сделать ничего нельзя, договориться с Реджиной, что они будут по расписанию, как и любит мэр, проводить время с Генри? — Слушайте... — прерывая поток мыслей, почти шепчет Руби, двумя руками облокотившись на плечи друзей, создавая полукруг. — Может проберемся внутрь? — Ты сумасшедшая! — выкрикивает Киллиан. Руби прикладывает палец к его губам — совсем дурак? — и грозно смотрит. Он выдыхает. — А если он застанет нас? , — вскидывает бровь. — Вот поэтому ты будешь стоять на стрёме, — улыбается и подмигивает. Киллиан хмурится. — Ты головой ударилась? , — выдает со смешком. Руби закатывает глаза и вымученно вздыхает. — Хорошо. Но если я увижу его, а он меня? Мне что делать? Кричать «караул»? Пока друзья спорят, Эмма смотрит на замок. Вскрыть его, на самом деле, дело на пару секунд. Так чего же она ждет? Оглянувшись, она подходит к двери и, применив свои навыки, быстро вскрывает замок шпильками, которые по совершенной случайности так вовремя оказались в кармане, пока Руби заканчивает читать наставления Киллиану. Открыв дверь, Эмма впускает сначала подругу, а потом, оглянувшись, заходит сама, прикрывая дверь. Они оглядываются и вымученно вздыхают: слишком много ящиков, слишком много документов и обычной макулатуры. За час они точно не справятся. Но ведь делать нечего — это решение единственное, которое пришло им в голову, а потому они расходятся по разным сторонам и начинают искать хоть что-нибудь, что может дать им любую информацию или помощь. Они аккуратно раскладывают, разбирают и собирают обратно всякие бумаги, словно ничего не трогали. Каждая достаточно разгребла: они уже почти закончили. Но за такой пройденный путь они так ничего нужного не нашли. И вот, спустя еще пару минут, Руби обнаруживает несколько пустых колбочек с надписью «зелье забвения». — Эмма, смотри, что нашла, — поворачивается к ней. Эмма переводит взгляд на руки Руби и приходит в ярость. Кто бы сомневался? Конечно, это именно он подсунул Реджине зелье в тот момент. Кто же еще? Но зачем ему это надо было? Какова его выгода? Она поджимает губы. Может это все он устроил? Слишком резко пропал корабль Крюка, да и в какой момент: когда Эмма пришла к Киллиану за помощью; странная реакция была у Голубой, и ее слова «У меня же оставалось несколько» с неким недоумением приводят к одному выводу: все это делает Голд. Больше некому. Именно он делает все, чтобы Эмма разочаровалась, уехала, так ничего и не добившись. Но ради чего? Эмме приходит неприятная догадка. Может, у них до нее были какие то отношения, а она им Голду просто помешала? Она округляет глаза: догадка имеет место быть, ведь зачем ему делать так, чтобы Реджина забыла о ней? Она еще минуты две сидит в ступоре, обдумывая все это. Неужели и правда Голд все это время действовал только из-за каких-то чувств? Эмма хмурится. Нет, он не настолько заботится об этом. Здесь выгода в чем-то другом. Но в чем? Ее поток мыслей прерывает подруга. — Вставай, нужно уходить, — трясет ее за плечо. Эмма оглядывается. Кажется, она настолько задумалась, что даже Руби не выдержала. — Наконец-то очнулась. Идем, — кивает на выход. Эмма кладет бумаги в какой-то ящик, даже не уверенная, там ли они лежали? Она последний раз оглядывается и замечает рисунок, лежавший на одной из стопок бумаг. Она щурится, присматривается и понимает: на ней нарисован кулон. Рядом с изображением выведено красивым почерком «кулон памяти». Эмма замирает. Неужели она нашла хоть что-то? — Знаешь что-нибудь о нем? , — кивает на рисунок. — Неа, — пожимает плечами. — Даже не слышала... Эмма последний раз кидает взгляд на листок, и они выходят. — Я пойду в участок, долго на работе на появлялась, — поджимает губы и руки сует в задние карманы джинс. Руби кивает. — Я пока узнаю у бабушки про этот кулон, — улыбается. Они переглядываются. А Киллиан выходит из-за угла и смотрит на подруг исподлобья, будто разорвет их сейчас на части. — Вы сумасшедшие, — выдыхает и мотает головой. И подруги заливаются смехом. *** Вечер. Эмма направляется в закусочную: Руби позвонила минут десять назад, сказав, что узнала какую-то информацию и что нужно встретиться. Эмма заходит в помещение, в нос ударяет запах алкоголя. Она сразу замечает друзей за столиком, Руби, махающую ей, и подсаживается к ним. — Ну что?, — сглатывает. Она от тревожности еле сидит на месте, дергает ногой и губы кусает. А Руби вздыхает грустно и наклоняется ближе к подруге. — Кулон памяти — один из твоих шансов восстановить воспоминания и моменты Реджины, связанные с тобой, но., — сжимает челюсти. Ей придется сказать. Насколько бы она ее не любила, насколько бы она не хотела поддержать ее, помочь. — Но он утерян, и найти его вряд ли удастся, — и опускает взгляд. Ей не хочется видеть очередное разочарование в глазах напротив, сменяющееся злостью, а затем слезы. Она хочет помочь, но с каждым разом крах настигает с новой силой. Эмма сглатывает. И снова провал, который будто выстрел ощущается, который убивает ее снова и снова. Сколько она еще так продержится? На сколько поражений ее еще хватит? Или предел уже достигнут? — Надо искать, — разочарованно кивает. Она не моргает, пытается сдержать слезы, но в глазах начинает покалывать, и слезы скатываются по щекам. Друзья кивают, соглашаются. — Будем, — Руби пересаживается к ней, обнимает ее крепко-крепко, и Эмма поворачивается, обхватывает руками ее спину и молча пускает слезы, хотя внутри все бьется на мелкие осколки, и в ушах шум стоит, и кричать хочется громко, да так, чтобы голос сорвать. В горле саднит, и Эмма всего один раз всхлипывает. А Руби гладит ее по спине, покачивает из одной стороны в другую, словно ребенка убаюкивает, пытается подругу поддержать и успокоить. И у самой план в голове строится, куда и к кому идти за информацией об этом кулоне. *** Когда Эмма успокоилась, когда все пришло в какую-никакую норму, они решили разойтись. Попрощались они, и в догонку Эмме сказали слова поддержки. Выйдя из закусочной, Эмма направляется к дому Реджины. Она не спешит, возвращаться не хочет, знает, что ее там не ждут. Эмма вдыхает холодный воздух и глаза прикрывает, чувствуя морозную свежесть. Хочется укутаться посильнее в шарф, а желательно в теплое одеяло перед камином с кружечкой какао. Вспомнив об этом удивительном напитке, она улыбается: с ним связаны только хорошие воспоминания. В Нью-Йорке они с Генри вечером сидели, пили какао и болтали обо всем да ни о чем, как смеялись громко, настолько, что на них оборачивались все в кафе, как рассказывали друг другу про свой день. И в сердце тепло разливается, улыбка на губах шире становится. Это самые прекрасные моменты в целом из того периода. Остальное же время она проводила в своих мыслях и на работе. Мысли в основном были о Реджине, то есть, не всегда позитивные, да и работа тоже ничего хорошего не давала: ни настроения, ни зарплаты нормальной. Серые будни сменялись один за другим, и лишь Генри разбавлял их своим оптимизмом и яркой солнечной улыбкой. Эмма сквозь мысли слышит мелодию звонка и отвлекается, поднимает трубку. — Ма, ты когда придешь? Ужин готов, — слышится голос сына, и на сердце словно пластырь клеится, раны залечивает. — Скоро, Генри, — улыбается и шаг ускоряет. — Я уже подхожу — Хорошо! Но Реджина ждать не любит, — шепчет в трубку, точно рукой закрывает, а Эмме и напоминать не надо: она помнит, но все равно опаздывает. Просто ей очень нравится реакция Реджины, а особенно ее недовольный бубнеж. Эмма вздыхает. Сейчас эти моменты остаются лишь в памяти, и вряд ли, смотря на обстоятельства, снова наступят эти прекрасные дни. — Я знаю, — и нажимает на дверной замок, параллельно скидывает трубку. Реджина открывает дверь, даже не смотрит, а только молча отходит, чтобы блондинка вошла в дом, и закрывает на ключ. Реджина с ней никак не контактирует — да и, собственно, зачем? — и уходит на кухню. Эмма принюхивается. В доме приятно пахнет чем-то домашним и вкусным — все как раньше. Она вдыхает полной грудью и улыбается, идет следом за Реджиной, а Генри, увидев Эмму, широко улыбается, не встает из-за стола, знает — Реджина этого не любит. Тем временем сама брюнетка накладывает еще две порции и ставит на стол, третью ставит чуть дальше всех. Эмма усмехается, понимает чья это порция. — Спасибо, — неловко, тихо благодарит, садится рядом с Генри и, по совершенной случайности, напротив Реджины. Генри рассказывает Эмме, что они делали весь день, иногда прерываясь на смех и шутки. В глазах его тот самый огонек, который она видела тогда, за какао в Нью-Йорке, или когда они все втроем часто бывали вместе, болтали, смеялись громко. И Эмме плакать хочется, ведь оборвала связь родных людей на целый месяц, за что очень жалеет сейчас. Она уверена, Реджине было ужасно трудно без Генри, ведь он составлял всю ее жизнь, и с самого начала истории в Сторибруке она лишь из-за него была счастлива. Эмма замечает краем глаза, как Реджина улыбается, смотря на сына с любовью, и снова стыдится своего поступка. Мысли снова голову забивают, не дают послушать рассказы Генри, а лишь засасывают в свою пучину, словно зыбучие пески, утягивают так же, заставляют думать о проблемах, жалеть себя. Но она прикусывает внутреннюю сторону щеки, пытается придти в себя и улыбнуться: нужно слушать сына, смеяться, шутить, что-то отвечать. Эмма глубоко вздыхает и наконец приходит в себя, и голос Генри снова слух и мысли заполняет. И с каждой минутой спокойнее становится, все отходит на второй план, кроме сына. *** Ужин закончен, истории рассказаны, Генри уложен. Реджина и Эмма одни на кухне. И перед глазами всплывает тот чертов вечер, заставляет кулаки сжать от злости на себя. Она сглатывает и выдыхает, пытается следить за Реджиной, пытается отвлечься, но когда брюнетка собирает точно также посуду и складывает в мойку, точно также избегает ее взгляда, сердце сжимается так, словно его пытаются раздавить. Тот вечер перед глазами повторяется и остановиться не может, насильно заставляя смотреть и вспоминать то, как она совершает ошибку. Снова и снова. Она пытается привести себя в чувство и начинает диалог. — Генри так эмоционально рассказывал про то, как пёк блины, — сердце екает: голос в звенящей тишине очень неожиданно оказывается слишком громким, режущим слух. Реджина усмехается. — Да ну?, — презрение и отвращение явно проскальзывают в стальном тоне, которые Реджина и не пытается скрыть, даже наоборот, старается сделать более ядовитыми. — Чего удивляться, когда он прожил в Нью-Йорке с вами, а со мной никак не мог связаться? Эмма поджимает губы. Больно. Заслуженно. — Реджина, я... — Мисс Свон, позвольте отметить: с вами вступать в диалог я не желаю, — поворачивается и взглядом с голубыми глазами встречается. А у Эммы сердце в пятки уходит, стучит бешено. Она кивает и опускает взгляд: понимает. Но больно, очень больно. В горле снова начинает саднить, снова в глазах покалывает. Ее состояние — хуже некуда. Но она снова вспоминает: каково было Реджине, когда она промолчала на признание? Когда просто забрала Генри? А когда объявилась спустя месяц с ним? Эмма, не подумав, столько боли ей причинила, и причиняет до сих пор. А ведь все возвращается, вот только в двойной силе. — Хорошо, да, я понимаю, — кивает, взгляд больше не поднимает. Она задвигает стул и тарелку пустую ставит около Реджины, пробормотав тихое «спасибо», вылетает из кухни. Слезы из глаз катятся, щеки обжигают, а Эмма даже остановить их не пытается, потому что бессмысленно. Внутри пустота. Она глаза закрывает, чтобы побыстрее уснуть. Сейчас ни о чем больше думать не хочется. А на кухне Реджина стоит, облакотившись о столешницу. Ей воспоминания в голову лезут о том, как она возненавидела Эмму еще сильнее, как неделю, а может и больше, пыталась привыкнуть к тому, что к завтраку никто не спускается, пыталась привыкнуть к тому, что никто не рассказывает ей смешные истории с набитым ртом. Ей было тяжело. Безумно. Словно у нее отняли ценность, у которой нет цены. Словно у нее отняли смысл жизни. Саму жизнь. Хотя почему же словно? Генри и был ее самой больной ценностью, ее жизнью. И она никогда бы добровольно его не отпустила. Она буквально жила ради него. А потом его забрали. И на душе, в сердце стало так пусто, непривычно и больно. Она никогда не пожелает и врагу испытать чувство, когда твоего ребенка внезапно забирает тот, кого ты ненавидишь всей своей душой, и даже неизвестно на сколько. Она первое время заходила в пустую комнату, чтобы разбудить к завтраку, готовила эти чертовы бутерброды в школу, а потом внезапно вспоминала, что некого ей будить и некому эти бутерброды готовить, и пустота снова ее наполняла. С каждым разом все сильнее и сильнее отчаяние поглощало ее изнутри. А теперь все вернулось. Вот только тот, кто забрал ее сына, тоже. Она правда пытается сдерживать себя, старается избегать, чтобы не натворить того, что испортит отношения с Генри. И вроде как даже получается, но внутри все равно трясет от злости. Реджине хочется сделать ей так же больно, но только физически. Но сдерживается. Сдерживается, потому что пытается измениться. Ей хочется, чтобы все ее считали не Злой Королевой, а Реджиной. Именно той, к кому можно, как и ко всем, обратиться за помощью, которую не боятся. Она вздыхает, переводит взгляд на посуду. Понимает, что сейчас это все помыть просто нет сил, но надо. И берет первую тарелку, а она из рук падает. Реджина смотрит на пальцы: дрожат. И ничего сделать не удается, никак эту дрожь не убрать. Она сглатывает и отбрасывает идею с посудой на утро. Все равно раньше всех встает, никто даже и не узнает. Реджина смотрит на время: уже далеко за полночь. Глаза сами закрываются, сил хватает только чтобы дойти до кровати и плюхнуться.