Vincĕre, Mori.

      С 1910 по 1945 года Корея (именуемая ранее Государство Великий Чосон, а после Корейская империя) находилась в аннексии от Японии. В Корее существовали только школы: младшая, старшая и специальная. Поступить в университет можно было в метрополии или за границей, в самой же колонии высших образовательных учреждений не было. В 1926 году был открыт первый университет в Корее, но только с двумя направлениями: медицины и юриспруденции, в 1941 году добавился еще один факультет – инженерный. Поступить туда было сложно, так как требовалось хорошее знание японского языка и японской классики. Период японского господства в Корее знаменовался ассимиляцией (потерей одного этноса своих отличительных черт и их замена позаимствованными у другого этноса). Появлялось народное движение чосонцев за независимость: основывались ежедневные газеты на запрещенном корейском языке, были сделаны попытки возродить национальное высшее образование, школьники и студенты выступали против японской власти. С 1937 года была введена клятва для корейцев: «Мы – подданные великой Японской империи. Мы всей душой преданны Его Величеству императору. Мы перенесем все трудности и будем прекрасными и сильными гражданами». С 1939 года чосонцев принуждали менять корейские фамилии на японские. Нарушения личных свобод, вытеснение корейского языка, японизация корейцев и дискриминация привели к антияпонским настроениям в стране.       Сону стоял возле открытого окна и, слегка наклонив голову назад, встречался нежной кожей шеи с лёгким весенним ветерком, который заполнял его комнату. Парень сегодня изрядно потрудился, потому что ранним утром закончил свое стихотворение о свободе для будущей газеты. Осталось только принести его на закрытое собрание, а после, если повезёт, отправить детище на печать.       Выходить на улицу совсем не хотелось. Мерзкое солнце, которое, вместо того, чтобы греть, стало безжалостно леденить кожу тех, кто жил на аннексированной территории. Сколько бы усилий не было приложено, но японские порядки никогда бы не нашли здесь принятия – всегда находились те, кто был готов бороться за справедливость. Сколько бы солнечного света не дарила бы самая большая и яркая звезда, чосонцам всегда будет пасмурно и дождливо на душе, пока они не обретут долгожданную свободу.       Сону недолго думал над предложением его знакомого, чтобы поучаствовать в издании газеты, потому что лучше действовать, пока есть возможность. Сейчас у него недостаточно средств для того, чтобы после окончания старшей школы можно было получить высшее образование, а прожигать годы молодости на одной лишь подработке – он не намерен. Привитое мамой чувство долга перед своей страной не давало опустить руки и сдаться. Студенты должны говорить и поднимать в массах народный дух, даже если придется пожертвовать собой. Все ради общей цели – освобождения.       Парень накидывает свою жилетку поверх белой рубашки и выходит на улицу. Мягкие лучи солнца сразу же касаются его лица, крича о том, что посмотрите – он кореец, от чего тот хмурится и становится ещё больше похожим на лиса.       Медленно, переваливаясь с ноги на ногу, он идёт через зелёную аллею. По бокам дорожки находятся каменные глыбы, в которые вставлены ночные светильники на небольшой ножке. От цветения деревьев распространяется приятный аромат, который Сону вдыхает, с наслаждением прикрыв глаза. Он думает, что свобода пахнет цветением абрикоса. Улица наполнена звуком неподалеку проезжающего трамвая и жужжанием пчел. На первый взгляд и не скажешь, что благополучия на здешней земле, после прихода чужаков, и след простыл.       Сердце падает куда-то в пятки, когда Ким останавливается перед входом в театральное здание, где и будет проходить собрание студентов. Он долго мнется возле входа, хлопает себя по щекам, чтобы собраться, и все же решается войти, но только с надеждой, что его знакомый – Хисын, уже внутри.       Когда Ким готовился со своей группой к пьесе, они репетировали в этом здании, поэтому отыскать комнату для постановок не составило труда. По скрипучим деревянным ступенькам, он поднялся на второй этаж и нужная ему дверь, на удивление, оказалась приоткрытой. Наверное, из-за сквозняка.       Сону напрягся, когда услышал строчки, доносимые через дверную щелку:       – Любовь – недуг. Моя душа больна Томительной, неутолимой жаждой. Того же яда требует она, Который отравил ее однажды.       Ким тихонечко пробирается внутрь и останавливается возле стены, наблюдая за высоким парнем с кофейным цветом волос, который стоит к смотрящему спиной и продолжает читать сонет:       – Мой разум-врач любовь мою лечил. Она отвергла травы и коренья, И бедный лекарь выбился из сил И нас покинул, потеряв терпенье. Отныне мой недуг неизлечим. Душа ни в чем покоя не находит. Покинутые разумом моим, И чувства и слова по воле бродят..       – И долго мне, лишенному ума, Казался раем ад, а светом – тьма!* – не сдерживается Сону, и тут же как ошпаренный, прикрывает рот рукой.

*Шекспир, Сонет 147 «Любовь – недуг»

      – Похвалю вас за литературный вкус только тогда, когда объясните мне, почему вошли сюда без разрешения, – чтец поворачивает голову и Ким готов поклясться, что никогда в своей жизни ещё не видел такие идеальные черты лица. Человек напротив будто был сделан из фарфора: светлый тон кожи, идеальные широкие прямые брови, длинный узкий нос, пухлые губы и родинки… Сону ловит себя на мысли, что будь бы он скульптором, то незамедлительно посадил бы незнакомца перед собой и начал творить, – Эй, я со стеной говорю?       Сону вздрагивает – непозволительно долго блуждал взглядом по чужому лицу, что засмотрелся:       – Дверь была открыта, поэтому я поддался своему желанию послушать ваше чтение вблизи. И так оказался здесь, – пряча дрожащие руки за своей спиной, отвечает младший, – Прошу прощения, мне ужасно жаль. – кланяется и собирается стыдливо покинуть помещение, как на его плечо ложится ладонь:       – Его имя Ким Сону, он собирается обучаться на журналиста. – рядом с младшим встаёт высокий парень.       – Хисын… – шепчет Сону, бросая на своего знакомого взгляд.       Ли Хисын был довольно узнаваемым человеком. Выступая на всевозможных мероприятиях, своим неземным драматическим тенором он был способен выжать каждого человека как лимон. Его голос был достоянием города и вскоре мог бы быть и всего Чосона, а после и Японии, если бы обладатель не поставил патриотизм выше своего будущего.       – А вы вовремя. На журналиста, значит.. А я-то думаю откуда в нем столько любопытства. – чтец ухмыляется, ожидая, что его представят также.       – А это Пак–       – Может быть, назовёте свое имя самостоятельно? – бурчит Сону, заручившись поддержкой подле себя в виде Хисына. Он замечает, как у парня вопросительно выгибается бровь на такую дерзость.       – Меня зовут Пак Сонхун, я специализируюсь на зарубежной литературе, учился в Японии. – чеканит смело и улыбается почему-то слишком приторно.       – Вы здесь самый старший? А так и не скажешь…       – Вы правы. Все же, рад знакомству. – уже известный как Сонхун, протягивает дружелюбно руку, которая, к слову, наполовину была открыта и выглядела очень эстетично.       – А я нет. – отказываясь от жеста, довольно поднимает голову Ким, но замечает про себя, что Сонхуну очень идут закатанные рукава.

***

      На сборе присутствуют школьники и студенты, которые хоть как-то, но связаны с литературным поприщем. Благодаря Хисыну, Сону расслабляется и пытается найти со всеми общий язык. Женский пол на собрании отсутствует, скорее всего, из-за проб на пьесу.       Подходит время к тому моменту, чтобы поделиться своим материалом, который, согласно объявлению, следовало успеть написать за неделю до собрания. Все собираются за длинным столом из красного дерева и смотрят на стоящего перед ними Сонхуна. Парень опирается руками о спинку стула и говорит:       – Приветствую всех вас на собрании. В первую очередь, я хочу поблагодарить за то, что нашли время и смогли прийти. Всех присутствующих в этой комнате объединяет одно великое дело, поэтому хочу надеяться, что мы усердно поработаем, – он кланяется и начинает легонько хлопать в ладоши, и все тут же подхватывают это действие. Есть в Сонхуне что-то убедительное, завораживающее, что заставляет других уловить его настроение, действия, решения, – С кого начнем?       Один за одним, поднимаясь с деревянного стула, парни начинают представляться и читать свои творения, надеясь услышать одобрительный отзыв. По итогу, в общих чертах становится понятно, с кем теперь они будут иметь дело.       – Цепями теми были мы К колоннам тем пригвождены, Хоть вместе, но разлучены; Мы шагу не могли ступить, В глаза друг друга различить Нам бледный мрак тюрьмы мешал.       Свой труд Сону читает медленно, с полной отдачей, что на глазах появляются слезы. Все присутствующие сидят с открытыми ртами и начинают переглядываться между собой. Все, кроме Сонхуна. Он же сидит абсолютно расслабленно, вслушиваясь в каждую строку; сводит брови, когда Сону от переизбытка чувств начинает заикаться к концу стихотворения. Для младшего произведение имеет особый смысл, непонятный для простых слушателей. И Пак читает это по его красным глазам.       – Он нам лицо чужое дал – И брат стал брату незнаком, Была услада нам в одном: Друг другу голос подавать, Друг другу сердце пробуждать Иль былью славной старины, Иль звучной песнию войны – Но скоро то же и одно Во мгле тюрьмы истощено; Наш голос страшно одичал; Он хриплым отголоском стал Глухой тюремныя стены; Он не был звуком старины, В те дни, подобно нам самим, Могучим, вольным и живым.       Заканчивая презентацию, Сону перестает сдерживать слезы, и с воплем произносит последнюю строку:       – Мечта ль?... но голос их и мой Всегда звучал мне как чужой*.

*Байрон, Поэма «Шильонский узник»

      Тишина. Ким находит в себе силы поклониться и присесть за стол. Словно сговорившись, каждый выступающий выражает свое восхищение. Хисын, сидящий рядом, успокаивающе поглаживает парня по спине, дожидаясь пока он окончательно успокоится. Сонхун же молчит по этому поводу, потому что считает, что говорить здесь излишне. Лучше всего перевести тему:       – В следующий раз я познакомлю с людьми, которые будут выпускать газету, а именно с представителем и редактором. Давайте, подумаем над структурой газеты, чтобы можно было им предложить. У меня есть несколько идей, но хочу услышать и ваше мнение. Уже довольно поздно, поэтому обсудим этот вопрос и сможем расходиться.       – Согласен. А после, предлагаю сходить поужинать, составите мне компанию? – Ли Хисын подсаживается ближе к столу, и его предложение тут же поддерживает большинство парней, перебивая звук урчащего желудка, словами «хорошая идея».       Ближайший час они слушают о приблизительном размещении своих работ, продумывают детали. Сонхун по многочисленным просьбам делится своей поэмой, которую, возможно, он захотел бы опубликовать. Последующие вопросы касаются того, будут ли они собираться в театре постоянно или же посещать придется и другие места. Пак отвечает загадками и обещает, что в следующий раз обязательно разъяснит этот момент. Сону в разговоре не участвует – все внутренние ресурсы он истратил на борьбу с тревожностью и на подачу своей работы. Он сильнее вжимается в стул, находясь в своем мире, но по выражению лица понятно, что мысли у него далеко не сказочные.

***

      Солнце зашло за горизонт, прежде чем парни надели свои пиджаки и покинули театральное здание. По совету одного из них, они решили отправиться в заведение через улицу, чтобы поужинать.       – Сону, ты с нами? – интересуется уже на японском Хисын, когда замечает совсем отстраненного младшего.       – Идите без меня. У меня есть планы. – показывает рукой в противоположную от них сторону и кланяется.       – Очень жаль. Хорошего вечера. – говорит Хисын и направляется к своей компании на вечер.       – Будь осторожен! Не забудь покушать позже! – слышится от парней, с которыми Сону познакомился только сегодня, и он с улыбкой машет им своей маленькой ладошкой на прощание. Провожая макушки их голов, Ким замечает на себе пристальный взгляд Сонхуна, который тотчас разворачивается и следует за шумными, на его взгляд, детьми.       У младшего мурашки пробегают по спине от того взора, но он старается не придавать этому должного значения и направляется по давно выученной для него дороге.       Быстро обогнув здание библиотеки, пару построек и разрушенный лагерь, Сону доходит до точки назначения. Находиться здесь в такой час кажется ему немного жутким, но вроде бы ничего не должно угрожать его жизни. Он старается приходить сюда ежедневно, поэтому уже как-то привычно кланяется охраннику и подтверждает, что пришел навестить маму.       Порой, возвращаясь домой, Сону скучает по запаху краски или рассыпанным карандашам в гостиной, а то и по разложенному ватману на полу, прижатому книгами по бокам.       Его мама была помешанной на справедливости и свободе – работая журналисткой, с утра она шла на работу и писала статьи на национальную тематику, а вечером рисовала плакаты и лозунги. Сону ещё тогда говорил ей, что ее деятельность ни к чему хорошему не приведет, а она, в свою очередь, продолжала учить сына любви к Родине. Наверное, это единственная любовь, на которую она была способна. Ким даже ревновал по началу, а потом просто смирился – глубоко в сердце надеялся, что с мамой ничего не случится.       В один день, японское правительство дошло и до прессы. Был издан указ, который утверждал только три японские газеты на территории Чосона. Тогда мама Сону целую ночь провела за рисованием нового плаката – и он выглядел лучше всех ее работ. Наверное, потому что был сделан на сильных эмоциях, подумал Сону. Его мать потеряла работу – возможность борьбы с существующим порядком. Она была разбита, но даже тогда не сдалась.       На утро женщина, вытирая слезы, поцеловала сына в макушку и наказала оставаться дома, а вдруг что, то обязательно добиться поступления в университет. Сону и думать не хотел об этом «вдруг что».       В девять тридцать она вышла из дома на встречу с рабочим коллективом и другими редакциями, надев свое самое любимое платье и туфли. В двенадцать часов ближайшие улицы заполонили крики и выстрелы.       В этот вечер мать Сону не вернулась домой, а мальчик так и не смог уснуть, привыкший к ее тихому пению и свету в гостиной.       С тех пор прошло уже два года, но Сону был рад тому, что среди застреленных чосонцев на площади, он не нашел тела своего самого близкого человека.       Охранник отворил ворота и Ким вступил на выложенную плиткой дорожку, которая вела прямо к ступенькам в исправительную колонию. Сону уже приелась эта темно-серая дверь, при виде которой тошнота поднималась к горлу. Он вошёл внутрь, и эта же дверь звонко хлопнула за ним. Холодок прошелся по спине, когда парень подошел к смотрящему и как на автомате проговорил, что пришел навестить заключённую маму. Ким уверен, что ее новое японское имя уже выжжено у него клеймом где-то в районе ребер.       Грубые руки стали двигаться по телу, словно жадные змеи, от груди и вниз, не пропуская рукава, туфли и в особенности карманы брюк. Осмелишься что-то утаить или сказать, то эта змея укусит так, что всю жизнь будешь оправляться, если, конечно, выживешь. Подтверждающий кивок смотрящего и младшего в один миг покидают мерзкие ладони. За спиной чувствуется тяжелое дыхание одного из охранников, который после указания, окликает Сону:       – Пойдем, пташка, повидаешься со своей матерью.       – Почему пташка? – интересуется Ким, потому что впервые слышит, чтобы его так называли. Но охранник ничего не отвечает, всего лишь провожает парня в специальную комнату для встреч. С каждым шагом звенит его связка ключей, которая прикреплена к поясу. Этот ужасающий звук бьется об стены коридора и давит на сознание.       С отворенной дверью в пыльной комнате Сону ожидает около десяти минут. С каждым разом обстановка не меняется, видимо сюда никто, кроме младшего не приходит.       Мать появляется в дверном проеме и Сону отмечает у себя в голове, что ее лицо очень вытянулось. Пока женщину освобождают от наручников, парень замечает ее сгорбленную спину, костлявые плечи и тонкие ноги.       – Как ты, солнышко? – первая нарушила тишину и потянулась рукой к черным волосам сына, – Почему не пришел вчера?       – Все в порядке, мам, – ластится под поглаживающей ладонью, словно лисёнок, – Я вчера целый день писал стихотворение, поэтому не мог прийти.       – Правда? Прочтешь мне? – мама с удивлением раскрыла глаза.       – Нельзя, мам. – Сону грустно поджимает губы.       Черт, как же ему хотелось сейчас во весь голос зачитать свое произведение, да так, чтобы мама прониклась, поцеловала его в макушку и сказала, что гордится. Но ему непозволительно этого делать. Угодить к ней за решетку, толком не успев ничего сделать, Сону не намерен. Он должен хотя бы попытаться бороться, ведь опустить руки всегда легко.       – Ты пишешь на корейском? – Ким уверен, что заметил маленький огонек, который проблеснул в родных глазах. И он утвердительно кивнул, наслаждаясь искренней улыбкой женщины:       – Ты делаешь правильные вещи, солнышко. – мама наклоняется и оставляет еле ощутимый нежный поцелуй на щеке. Сону поднимается с лавочки и цепляется в женщину руками, будто она вот-вот растворится в воздухе, и обнимает крепко-крепко, но совсем не ощущает тепла от близкого тела.       – Ты хорошо себя чувствуешь? Мне кажется, что ты приболела. – тихо говорит Сону куда-то в шею, на что мама пожимает плечами:       – Пока больна моя земля, я буду болеть вместе с нею. – Ким вздрагивает и отстраняется, прикладывая к губам палец, жестом говоря «тихо, зачем ты такое говоришь». Он прислушивается – за дверью тихо. Нервно выдыхая и припадая спиной к бетонной стене, говорит:       – Я принесу тебе кашу завтра, – посреди горла образовывается ком, – Помнишь, ту, которую ты готовила мне, когда я болел? Я думаю, что они разрешат ее передать.       – Спасибо, солнышко, – мама мнется на месте, пытаясь подобрать слова, – мне запретили читать. – шепчет тихо.       – Почему? – и даже не ожидает ответа от матери, потому что слышит тяжелые шаги в коридоре.       – Время вышло. – один охранник заходит в помещение и дожидается того, пока Сону крепко обнимет маму и пожелает ей доброй ночи. Хотя о какой спокойной ночи может идти речь в этих холодных камерах.       Ким выходит следом и надеется ещё застать на входе смотрящего. Он обращается к нему с просьбой, чтобы они прислали врача и проверили состояние его мамы. А мужчина, хмурившись, ничего не обещает. Он лишь отправляет парнишку домой и, зная, что у него за мать, предостерегает, чтобы тот не натворил глупостей.

***

      Сону покидает ещё более ненавистное ему место, и перестает сдерживаться. Он плачет так громко, как только может – кто его услышит в заброшенном лагере? Его сердце сжимается от картинок в голове: натянутой улыбки матери, ее худого тела, черных синяков под глазами. Дрожь пробирает до самих костей, а отчаяние от того, что Ким ничего не может с этим поделать – заставляет чуть ли не падать на колени. Он садится на корточки и рвано хватает ртом воздух.       Слезы устилают глаза, что Сону трёт рукавом по лицу, чтобы снова видеть хотя бы землю под ногами. Еще раз проводит тыльной стороной ладони по глазам и встает. Не зацепиться бы случайно за какую-то торчащую палку и не упасть – думает.       Поднимая взгляд и устремляя его на дорожку, Сону замечает, как на скамье сидит какая-то фигура и удивляется, потому что прежде здесь никого не видел.       Лагерь освещает лишь один фонарь, который, наверное, забыли отключить от энергоснабжения. Парень совсем не хочет сейчас каких-то неприятностей, поэтому старается незаметно обойти скамью, на которой расположился незнакомый ему человек. Адекватные люди в такое время и в таком месте находится не могут, почему-то приходит Сону в голову. Но сквозь полную тишину он слышит корейский:       – Наплакались? Голова будет болеть.       Не уж-то показалось…Но мужчина снова окликает:       – Ким Сону, вы в порядке?       Откуда он знает его имя? Подозрительно. Сону прокручивает в голове голос и кажется начинает что-то улавливать. Тембр, он ему знаком. Где же он его слышал?       – Мне всегда следует читать Шекспира, чтобы вы обращали на меня внимание?       И тут у Сону соединяются пазлы, которые представляют слишком идеальную картинку – Пак Сонхуна с отделения зарубежной литературы. Что же он здесь забыл? – всплывает вопрос, на который нужно найти ответ незамедлительно.       – Что вы здесь делаете? – подходя ближе и присаживаясь рядом на скамью, интересуется Сону. Его слегка трясет от недавних слез и ночного ветра.       Однако Сонхун отвечать на вопрос не намерен, лишь снимает свой пиджак, в который, должно быть, поместится целых два Ким Сону, и накидывает его на хрупкие плечи.       – Знали, что будете возвращаться поздно вечером, но все равно надели на себя только жилетку.       Сону лишь фыркает на замечание и надувает губы, потому что его вопрос оставили без внимания. Он продолжает скрывать свои красные глаза от чужих, так как ему кажется это чем-то постыдным.       – Посмотрите на меня. – просит Сонхун и тянется рукой к чужому подбородку.       – Что вы...– пытается что-то сказать Ким, но врезается во взгляд напротив. Глаза у Пака чарующие, всепоглощающие.       – Вы очень красивый, даже со слезами. – выдает, а у Сону челюсть отвисает, а сердце и вовсе перестает выполнять свою самую главную задачу – биться.       – Возьмите, – клетчатый платок протягивает, – думаю, что вам он нужнее.       – Спасибо, и все же... Можно задать вам один вопрос? – не теряет надежду младший.       – Попытайте удачу. – усмехается Сонхун, но взгляд не отводит и все продолжает держать за подбородок.       – Почему вы не прокомментировали мое стихотворение сегодня? – вопрос должен застать врасплох.       – Я посчитал, что оно не нуждается в обсуждении. Искусством должны восхищаться молча. – наконец убирая руку, отвечает старший.       – Меня смутило это. Я уже сделал вывод, что недостаточно хорош.       – Извините, что заставил вас сомневаться. Вам стало теплее? – Сонхун указывает рукой на свой пиджак и получает смущенный кивок, – Славно, тогда пойдемте.       – Куда?       – Провожу вас домой.       – Вы, наверняка, ещё не ели? Давайте, я вас угощу.       – Подтвердить свои догадки было важнее ужина, но я и вправду проголодался. – поправляет свои тёмно-коричневые волосы.       – Догадки... – Сону знает, что ответа за этим не последует, нужно просто выждать подходящий момент и тогда у него, может быть, получится узнать, чем руководствуется Пак Сонхун, когда делает такие заявления. А пока, набравшись смелости, Ким делает шаг, кажется, что в пропасть:       – К сожалению, все уже закрыто, но я хорошо готовлю, поэтому вы не против зайти?       – Думаю, что сегодня отличный вечер, чтобы заглянуть к вам в гости. – Сонхун прыгает за ним в ответ.

***

      До дома Кима они добираются молча, пару раз останавливаясь, так как Сону начинает открыто заглядываться на луну. Сонхун же – на Кима, который при свете лучей выглядит ещё загадочнее. С виду он очень хрупкий, но что-то подсказывает старшему, что внутри у него крепкий стержень.       Сердце у Сону доброе, даже слишком, поэтому он приглашает гостя в дом и быстро начинает готовить.       – Ким Сону, не приводите больше никого к себе домой. – выпадает осадок.       – Ч-что? – младший не знает, как ему реагировать, он сразу отвлекается от готовки и смотрит на Сонхуна, который стоит посреди комнаты, засунув руки в карманы, и строго взирает на чужое лицо.       – Не приводите незнакомых людей к себе домой, – откашливается, – это может быть опасно.       – Вы про это...– Сону громко вздыхает и продолжает свое дело, – мне показалось, что если нам придется работать вместе, то я могу вам доверять, – признается, – ведь так, Пак Сонхун?       Пак Сонхун врезается в левое полушарие мозга, отвечающее за факты.       – Это так, но не будьте таким со всеми. Только со мной. Вам нужна помощь?       – Нет. Подождите ещё немного. – Сонхун лишь поджимает губы и кивает.       – Вы задали мне вопрос сегодня: почему я не прокомментировал ваше стихотворение. Мне стало любопытно, а почему же вы не отозвались о моем? Обиделись?       – Что? Я аплодировал громче всех, – кривится младший, – как вы могли не заметить этого?       – Я так не думаю. Вы были погружены в себя в этот момент и вряд ли слушали.       – Вы обратили внимание...Извините, но могли бы вы прочитать его для меня снова?       – Если пообещаете внимательно слушать в этот раз. – Сонхун прочищает горло, доставая из внутреннего кармана свой черновик, и открывает его на нужной странице.       – На берегу синей реки Мой бедный родной язык Смывает кровь с груди легенды. Цветы, словно светильники в ночи, Расцвели у темной горы, Но, ты, слепая птица-Родина, машущая крыльями Икара, Плача, возвращаешься к повороту в свой миф, Где встала стена со следами крови, И, раздуваемый ветром с далеких гор, Растекается закат старого лодочника. Пусть это называется любовью, Но зачем ты высекла эту кровавую легенду В сердце, которое невозможно разделить пополам, И стонешь по ночам, как тревожимая ветром бумажная дверь.       Сону слушает, вырисовывая в сознании все то, что хочет донести автор, потому что Сонхун читает так, будто цепляется когтями в плоть стихотворения. Он уделяет внимание каждой строке, произносит текст медленно, но твердо, будто отрывает свой труд от сердца.       – Холодным печальным вечером свободы Я играл на лунном ксилофоне. Однажды у реки Оторвал лепесток лилии и пустил по воде, И, когда я, как валун, повернулся, Этот лепесток красиво заиграл на волне О моей вечной Родине. Песня! Моя песня, слезы которой высохли На этом берегу, защищенном от мира, где дует ветер, Ты расскажи Про дела старого лодочника, который отправился на тот берег, Про деревянное надгробие, которое он поставил, И про кровавую легенду, которую он там оставил. Песня, ты расскажи Про печаль Родины, которая растворяется где-то в речной воде, Про лодку, которую я пустил в плаванье в вечерних сумерках. Расскажи так, чтобы печаль не забывалась.       Сколько эмоций было вложено при написании стихотворения очень трудно представить. Младший делает вывод, что Пак всецело открывается только поэзии. Она его любовь, она его страсть, она его свобода.       – Перелетная птица летит В темноту того берега, На этом, объятым тишиной берегу, Пристрастие солдата засыпает. В это время шепот голубой звезды Падает на поле с полевыми цветами, А грудь израненной перелетной птицы, летящей домой, Словно пуля, пронзает тоска по Родине. Эй, одинокий часовой, Стоящий между все еще отвернувшихся друг от друга гор! Скажи, какое окно мира, Пройдя сквозь туман и тьму, Освещает фонарь старого лодочника. Я вижу, как песня, звучащая под ветром, Словно скрип сухого дерева, На том берегу свободно текущей реки Распускается цветком ушедшего времени*

*Неизвестный корейский автор, «Песни, мои песни!»

      – Это невероятно. С этого момента я стал вашим фанатом. – восторженно хлопает в ладоши Ким, а Сонхун демонстративно кланяется с улыбкой на лице.       – Что вы готовите? Пахнет довольно вкусно.       – Я подумал, что из-за того, что на улице было прохладно, нам нужно согреться. Поэтому я приготовил кальбитан*

*Суп из ребер, зеленого лука и яичного белка

      – Понятно. А рис уже сварился?       – Да. Хотите помочь накрыть на стол? – за этим следует лишь немое кивание.       – Хотел спросить у вас, – снова обращает на себя внимание Сону, – почему именно поэзия? Можно же писать романы, пьесы и многое другое.       Сонхун улыбается, качая головой:       – Я думаю, что с помощью стихотворений можно пережить горе. Понимаете, о чем я? Можно поместить его в строки, чтобы не приходилось носить на своих плечах. Чем больше грусти я помещаю в стихотворение, тем свободнее и легче я смогу передвигаться по миру. Поэзия произносит, выбрасывает и хоронит негативные эмоции.       – Я не ошибся, когда подумал о том, что поэзия для вас всё – глоток воздуха.       – Я так рад, что вы это понимаете, – Сонхун не скрывает смущения, открыто и широко улыбается ровными зубами. Надо же, думает, кто-то и правда чувствует его огромную любовь к данному виду деятельности, – Все готово?       – Да. Давайте, ужинать. – говорит Сону, ставя вторую тарелку с супом на деревянную поверхность, в то время как старший присаживается на стул и пододвигается ближе.       Пак не торопясь добавляет рис в емкость с горячим и перемешивает содержимое. Брюнет лишь смотрит с любопытством, понравится ли старшему его приготовление. Воздух в легкие перекрывает, когда Сонхун все же преподносит ложку к губам и дегустирует. Тут его глаза увеличиваются, и он довольно говорит:       – Вы так вкусно готовите. Давно не ел ничего подобного. – И своим комплиментом заставляет парня показать свою смущенную улыбку и румянец, появившийся на сахарных щеках. Ким не знает, кто его тянет за язык, но почему-то появляется желание предложить такое именно Сонхуну, потому что с ним комфортно находится:       – Не поймите неправильно мое предложение, но вы можете ужинать у меня всегда, когда захотите. Мне бывает одиноко сидеть здесь вечером, поэтому я и не против компании. – Сверлит глазами содержимое своей тарелки, потому что неловко.       – Да? Это замечательная новость, – смотрит заинтересованно, – Но есть риск, что мое присутствие вам быстро надоест. Я не из тех, кто много говорит. – Сону понимающе моргает и дает понять, что «это не проблема, что ничего страшного, зато я говорю за двоих сразу».

***

      Когда посуда оказывается на своем месте, слегка влажной после мытья, Сону смотрит на улицу, где поселилась кромешная тьма. Мысль, что Пак должен уходить, почему-то больно колет в сердце. Мало ли, что может произойти. Это, конечно, не его дело, но разве не нужно позаботиться о Сонхуне так же, как тот поддержал младшего в заброшенном лагере? К тому же, парень он взрослый, должен понимать, что в такое время небезопасно разгуливать по улицам.       У младшего сегодня день решительности, потому что он делает такое количество несвойственных ему предложений, что по-иному не объяснишь, как тревожный одинокий мальчик, за которым присматривает соседка, а из родственников – только тетя, может ухватиться за рукав чужого пиджака в прихожей и прошептать с мольбой:       – Пожалуйста, не уходите. Останьтесь здесь.       И Сонхун как бы не хотел уйти, все равно бы не смог, потому что сверкающие заслезившиеся глаза и слегка поломанный голос, били его в солнечное сплетение. Он просто положил свои большие ладони на плечи младшего и притянул к себе, обнимая.       Пак понимает, как тяжело. Он и сам одинок, но тот факт, что Ким оказался в этом положении в таком юном возрасте, заставляет только сочувствовать и восхищаться его стойкостью. Сону хорошо держится, но иногда ему не хватает того, чтобы кто-то сказал ему эту фразу вслух, чтобы подарил то тепло, которое ему необходимо, адекватно отнесся к слезам. И Сонхун это чувствует, опускает ладонь на спину с твердой осанкой, успокаивающе поглаживает, собирая тканью пиджака горячие слезы.       – Вы молодец, Ким Сону. У вас все получится. – шепчет в пушистые волосы, зарываясь в них своим носом.       – А у нас…у нас получится с газетой?       – Я обещаю вам, у нас все получится. – А Сону после этого перестает думать головой. «Тепло» – то слово, которое ему хочется попробовать на вкус прямо сейчас. И он пробует, бережно касаясь обветренных губ своими. Сминая уста, находит в них ответ на свои действия. Продолжает нежно, немного растерянно, когда его прижимают ближе за талию, а от бурлящей крови внутри, кружится голова и слабеют ноги.       Сонхун разгоняет большим пальцем слезы с бледного лица, смотрит по-доброму – не так, как обычно. Будто недолгий поцелуй растопил еще и его сердце, но с точностью он это осознает тогда, когда слышит:       – Я вам верю.