Hate me

Во время долгого, изматывающего пути обратно, от Шиганшины до дома, до базы Разведкорпуса, которого теперь почти что не существовало, до столицы, где им предстояло рассказать всё, что узнали, Ханджи иногда думала, как это будет — вернуться в свою старую комнату. Они тряслись в седле по десятку часов в день, стояло мертвое молчание, все слишком измотаны, чтобы выдавливать из себя хоть слово (только Спригнер да Брауз иногда пытались), слишком измотаны, чтобы даже думать, и потому порой сквозь отупелость прорывалось измученное «Господи, скорей бы уже просто лечь в кровать, у меня так невыносимо болит задница, кто бы знал». Порой Ханджи думала, что, наверное, это принесет облегчение. Спустя несколько суток ада вернуться домой, в тепло и уют, куда-то, где ей все знакомо, вернуться к запаху любимых земляничных духов и чая, который для нее готовил Леви, к цветам на подоконнике (она строго проинструктировала, как их поливать, перед отъездом), к обжигающе-горячей ванне, к любимым книгам… Закутаться во все это, как ребенок в одеяло, уткнуться, как в дружеское плечо, и представить, что никакой Шиганшины вообще не существовало. Что этого не было, ей это все приснилось, это был просто кошмар, жуткий, тяжелый, кровавый — но он закончился, и мир снова совершенно прежний. Порой думала, что облегчение будет другим — просто от физического комфорта. Отмыться в горячей воде, сидеть там долго-долго, давая мускулам превратиться в густой кисель, вымыть голову от пыли и крови, отчистить ногти. Закутаться в одеяло и спать, долго-долго спать, столько, сколько прикажет организм. А потом неторопливо проснуться, сладко потянуться до ломоты разом во всех мышцах, и выйти на небольшую, приятную пробежку по утреннему холодку, и, наконец, почувствовать в себе силы. Хоть на что-нибудь, хотя бы на нормальные мысли. Порой думала, что просто вырубится на несколько суток — настолько измотала, измочалила ее и их всех Шиганшина. Порой — что она будет плакать. Что разрыдается в голос, едва переступив порог, от болезненного осознания: нет, мир больше никогда не станет прежним. Ей придется научиться жить с новой информацией о мире, которую она так стремилась узнать — и которая теперь так упрямо не желает укладываться в голове. Что будет выть до хрипов в горле, раскачиваться, впиваться ногтями в плечи, сжимать меж пальцев пряди волос, захлебываться рыданиями, выблевыая из себя последний блеск клинка Моблита в солнечных лучах, измученное, исхудавшее лицо Эрвина, обугленное тело Армина, искалеченные трупы товарищей. Что она будет рыдать, пока не начнет судорожно кашлять от спазмов в горле, а потом кашель перейдет во рвотный рефлекс, а она всё будет плакать, плакать и плакать, пока слезы не иссякнут, наконец, и не подарят ей милосердное забытье, тяжелое, без сновидений. Порой думала — наивно, должно быть — что возможность рассказать обо всем, что они узнали, даст ей силы. Ханджи любила рассказывать о любимом и интересном, а то, что они узнали, было определенно… чертовски интересным. И это, наверное, даст ей новый смысл двигаться дальше и жадно смотреть вперед (пусть теперь и единственным глазом), а вместе со смыслом придут и силы. Говорить, рассказывать, убеждать, увлекать за собой, строить новую картину мира в мыслях и действиях — все это ведь и вправду всегда давало ей силы. И пусть впереди до чертиков много работы, даже дух перехватывает оттого, как ее много — так ведь это и хорошо! Ханджи при виде такой неподъемной с виду горы всегда решительно закатывала рукава и дерзко ухмылялась: думаешь, я с тобой не справлюсь? Плохо ты знаешь Ханджи Зоэ! А ну, иди сюда! Но ничего этого не было. Ни облегчения, ни радости, ни слёз. Ничего. Ханджи открыла дверь, перешагнула порог собственной комнаты — и не почувствовала ничего. Только усталость, нестерпимая усталость, тяжелая, как булыжник, придавила грудь еще больше. Воспаленные глаза — глаз — медленно скользнули по привычной обстановке. Лаконично: стол, стул, кровать, книжный шкаф, забитый книгами и отчетами об экспериментах снизу доверху. Ханджи рассеянно провела по корешкам кончиками пальцев. Коротышка всегда ворчал, что документы нужно держать в порядке, самой ведь так проще будет, но Ханджи слишком увлекалась, чтобы думать о таких мелочах, и даже когда Леви (не переставая ворчать, как заведенный) наводил порядок в ее записях, у нее уже через два часа все возвращалось к первородному хаосу. Эрвин тоже из-за этого ворчал. Добродушно, без давления. Не как командир, а как просто… Эрвин. Ханджи медленно потерла ладонями лицо. Странно: вроде бы умылась, переоделась, вымыла голову, волосы уже успехи обсохнуть — а ощущение дорожной пыли с кожи пропадать даже не думает. Шкаф. Книги. Записи экспериментов — теперь они кажутся такими бессмысленными, что тоскливо тянет под ложечкой, и ощущаешь себя ребенком, который пытался придумать, как конфета умещается за ухом, а потом узнал, что она, оказывается, все это время была у фокусника в рукаве, и тебя надули. Глупая-глупая Ханджи, которая думала, что хоть что-нибудь в этом мире понимает. А теперь оказывается, что мир огромнее, чем ты могла себе вообразить. Что горе может быть огромнее, чем ты способна выдержать... Нет сил плакать. Нет сил даже испытывать боль. Странно, Ханджи не знала раньше, что так бывает — когда боль таких размеров, что не умещается в голове, что мозг просто не способен ее осознать. Интересно, так себя чувствует Эрен, когда его разрывает изнутри телом титана? Нет, наверное, Эрен боль все же ощущает — разрывающую, мучительную, выворачивающую наизнанку, крошащую кости. Ханджи не ощущает ничего. Будто очки так и остались под толстым слоем дорожной пыли. Ладно. Хватит разводить сопли. Нужно поспать. У них всего день-два на то, чтобы оклематься с дороги, уже назначена аудиенция у королевы Хистории и Совета, уже планируются похороны Эрвина… У них впереди много работы, и для этого Ханджи нужна свежей и отдохнувшей. Вообще-то следовало раздеться, Ханджи по себе знала, что сон в одежде отдыха почти не приносит, но, боже, как же фантастически плевать. Поэтому Ханджи рухнула в постель поверх покрывала, обхватила подушку, уткнулась лицом, закрыла глаза и попыталась досчитать от ста до единицы, поджидая, когда придет сон. Он же должен прийти, ну? В последний раз она спала еще до Шиганшины, по дороге туда, потом, по пути обратно, только забывалась короткой, тяжелой дремотой, когда Леви решительно отбирал у нее поводья и приказывал спать, будто она была его кадетом, а не командиром. Она невероятно устала. Значит, тело должно взять свое, и сейчас ее разум заволочет блаженная темнота. Да. Прямо сейчас. Ну же. Пожалуйста… Сон не шел. На виски давила усталость, но нервы во всем теле продолжали напряженно подрагивать. Моблит. Последний крик, яркий, яростный, выжигающий, пламенный отблеск. Такая боль, словно с души содрали кожу и посыпали крупной солью. Ее верный Моблит, оставшийся верным до самого конца. Искалеченный Райнер. Шокированные, перепуганные, отчаявшиеся дети, дети, боже, какие же они еще дети. Пытающиеся быть храбрыми, пытающиеся быть сильными, пытающиеся быть благородными. Даже в этой мясорубке пытающиеся быть благородными. Другие дети. Товарищи, братья, которых они не уберегли. Которых сами повели на смерть. Повел Эрвин, да, это было их с Леви решение (но план — точно Эрвина, его почерк, у Леви бы язык не повернулся такое даже предложить), но все равно… Они — командующий состав Разведки. Единое целое, они все делят на троих (на двоих, теперь придется привыкать: на двоих): победы и поражения, кровь титанов и кровь подчиненных. Знать бы, чьей больше. Изувеченное тело Армина, этого славного, умного мальчика. Даже не тело — обугленная мумия. Эрен, слезы, капающие с подбородка, половина зубов посыпались по крыше от удара Леви, изо рта течет кровь, смешивается со слезами. Микаса, стальная девочка, вздрагивающая от плача в ее руках. Эрвин. Ханджи с тихим, глухим стоном зарылась в подушку глубже. Стоило коснуться мыслью Эрвина — как все внутри будто немело, хотелось мотать головой и затыкать уши руками: я ничего не слышу, ничего не вижу, я ничего-ничего-ничего не видела, этого не было, ничего не было, его бледного, уже почти мертвого лица — не было, ускользающего тепла под его кожей — не было, его беззащитно приоткрытых губ — не было, его острых скул — не было, не было, не было… Хотелось стиснуть ладонями голову, словно пытаясь удержать обломки разума в прежнем положении. Осознать, сколько они потеряли. Каких последствий придется огрести. Разведкорпус потерял лучшего своего командира. Человека, способного повести за собой в ад. Человека, способного вдохновить надеть крылатые плащи, даже когда их как последних крыс песочат в прессе. Человека, чей ум, стратегический дар, решительность и отвага нужны им сейчас как никогда прежде. Человека, который больше всех сделал для того, чтобы они дошли до чертова подвала. Человека, который сейчас наверняка не лежал бы ничком, лицом в подушку, немея от боли, а собирал бы по кусочкам новую картину мира, и глаза бы его горели лихорадочным желанием узнать. Человека, который был ей примером, старшим братом, другом, человека, который мог бы построить новый мир на обломках предыдущего. Который всю жизнь шел именно к этому, черт возьми. Они потеряли его. Упустили единственный шанс, сумасшедшую возможность, подаренную им буквально чудом. Упустили… Или нет. Отдали сами. Отдал сам. Леви. Лицо Ханджи, все еще зарытое в подушку, исказилось болезненной гримасой. Леви. Самый верный последователь Эрвина. Тень за его плечом. Нестерпимый хам со всеми остальными, но выполняющий все приказы Эрвина. Всегда защищающий его перед другими. Всегда берущий на себя грязную работу, защищающий Эрвина, по возможности, от необходимости говорить грязную правду. Его лучший друг, самый близкий, Ханджи знала, что у Эрвина нет никого ближе. Человек, способный ради Эрвина сделать что угодно. Своими руками. Его. Убил. Увидев Армина в образе титана, Ханджи зажала себе рот, чтобы удержать глухой вскрик — чтобы не деморализовать и без того шокированных подчиненных. И тогда же мгновенно, как блок, как каменная стена, в голову впечаталась мысль: «Это было решение Эрвина. Эрвин доверил сыворотку Леви. Эрвин доверил ему это решение. Эрвин знал, что делает. Значит, все правильно. Считай, что это не Леви — это последняя воля Эрвина». И тогда же она запретила себе злиться на Леви, ненавидеть Леви, винить Леви в чем-либо или даже считать его неправым. Леви поступил так, как посчитал нужным. Эрвин доверил ему это решение — и, значит, оно правильное. Эрвин знал, кому доверить сыворотку, и дело здесь было не только в том, что в руках Леви она в явно большей безопасности, Эрвин никогда не сделал бы такой важный выбор, основываясь на такой простой мотивации. И еще Эрвин лучше их всех понимал, как Леви думает. Значит, он понимал, какое решение Леви примет, если придется выбирать между самим Эрвином и кем-то другим. Значит, все правильно. Так Ханджи заставила себя думать. И после, трясясь в седле по дороге назад, она даже смогла предположить, почему Леви выбрал именно так. И все-таки… Все-таки… Одно движение. Леви мог бы спасти Эрвина одним движением. Одним легким нажатием на поршень шприца, как изначально и собирался. Спасти его. Спасти их лучшего командира, спасти того, кто им сейчас до безумия нужен, спасти… спасти их друга, в конце-то концов! Спасти того, кто как никто другой заслуживал жизни! Того, кто как никто другой заслуживал узнать все тайны! Черт возьми, Ханджи искренне нравился Армин, это действительно умный, славный мальчишка, и выбирать между ним и Эрвином и ей было бы больно… Но больно потому, что она бы понимала с самого начала, что обречет этого славного ребенка на смерть! Всего одно движение — и Эрвин сейчас был бы жив. Одно движение — и всю дорогу они с Ханджи негромко переговаривались бы обо всем, что узнали. Одно движение — и сейчас они бы, возможно, мрачно пили бы виски, поминая погибших, и горевали бы вместе, все втроем, и Эрвин печально хмурился бы от мысли, что на его личном кладбище теперь есть могила такого хорошего парня, как Армин Арлерт. Одно движение — и не было бы этого онемения от неспособности даже осознать потерю до конца. Одно движение — и Ханджи не пришлось бы лихорадочно впиваться пальцами в собственные волосы, покрываясь липкими мурашками от мысли, что в самый тяжелый для Разведкорпуса момент у руля оказалась она — безумный ученый, неплохой лидер для небольшой группы, но, черт побери, не стратег, не политик и не такой гений, как Эрвин. Одно. Движение. Которого Леви не сделал. Ханджи с силой смяла в кулаке подушку… А затем, резко выпрямившись, со всего размаха ударила по ней кулаком. Какого хрена на него нашло?! Какого ебаного дьявола?! Какая муха его укусила, что за чертово помутнение рассудка, что за ебаная хуйня?! Это что — внезапное безумие?! Отсроченная месть за то, как началось их знакомство?! Дурость?! Нюни распустил при виде истерики Микасы и Эрена?! Тайно дрочит на Армина?! Что, чёрт побери, каким конкретно местом задницы нужно думать, чтобы принять такое решение?! Мерзавец! Слюнтяй, негодяй, идиот, полный подонок, кретин! Как можно было так поступить?! Эрвин, если это и было твоим решением, то это был твой самый чудовищный в жизни просчет — довериться Леви, провались он в ебаное пекло, Аккерману! Ты мог довериться Микасе, мне, кому угодно, дьявол тебя разбери, и сейчас ты был бы жив! Потому что Леви этого доверия не заслуживал, Леви этого доверия не оправдал, Леви — просто полный, законченный, невероятнейший, абсолютный долбоеб! Резкий пинок — и Ханджи отправила уже избитую кулаками подушку в другой конец комнаты. Замерла, яростно вцепившись себе в волосы, запрокинула перекошенное злобой лицо. Спокойно, нужно успокоиться, остынь, кому говорят! Эрвин знал, что делал. И Леви знал, что делал. Это основа всего вашего трио — один из троих безоговорочно доверяет действиям двух других. Даже если это форменное безумие. Ты поверила Эрвину и пошла за ним, когда он устроил чертов государственный переворот — значит, должна поверить и Леви. Успокойся. Все равно уже ничего не исправить. Никого не вернуть. А тебе с Леви еще работать, строить заново ебаный мир. Ханджи устало опустилась было обратно на край постели, перевела дыхание. Да, все так. Нужно остыть. Леви сделал свой выбор, выбор, который ему доверили. Теперь ему и им всем жить с последствиями этого выбора. Жить, работать бок о бок, прикрывать друг другу спину, как всегда. И завтра ты поедешь в столицу вместе с Леви, и вы будете стоять друг за друга горой, словно сейчас ты не крыла его последними словами и не готова была орать от ярости на него. Ханджи секунду посмотрела в пространство, тяжело опираясь локтями на колени… А затем резко встала и быстрыми шагами направилась прочь из комнаты. На базе Разведкорпуса было пусто. Оставшиеся в живых собрались в своих комнатах, все вместе, и сейчас, наверное, спали вповалку, а может быть, сидели каждый в своем углу, пытаясь переварить случившееся — неважно. Шаги Ханджи далеко разносились по опустевшим коридорам, она шла сквозь полумрак, сквозь тени от факелов, и то и дело мерещилось: вот Майк стоит у окна и медленно, со слабой улыбкой, вдыхает сладкий запах цветов. Вот Хильда, бойкая девчушка, бегом носится по коридорам, смеется и лезет ко всем, чтобы поиграть в салки, глупый ребенок, как она только попала в армию. Вот Маркус, строгий, серьезный, задумчивый, Аарон, крепыш, на голову ниже нее, всегда стремился всех накормить, потому что пережил падение Шины когда-то, вот Оливия, решительная, отважная, умная, со шрамом на скуле и острым взглядом, Ильма, она быстрее всех освоила работу с ее гильотиной, Чарльз, он бурно восхищался ее громовыми копьями, Олли, Валери, Сэмуайз, Фиона, Нико, Гвен, Пайпер, Уилл, Захария, Ирэн, Эрвин… Эрвин — высокий, строгий силуэт у окна, Эрвин — золотой отблеск солнца на волосах, Эрвин — усталый, но теплый взгляд, Эрвин — избитый после попытки госпереворота, Эрвин — небритый и измученный после потери руки, Эрвин — впервые после этого смеющийся, Эрвин — всегда с иголочки, Эрвин — всегда то с картой, то с книгой, то с документами в руках, Эрвин, строгий, упрямый, решительный, Эрвин, умный, терпеливый, внимательный, Эрвин, совершенно не умеющий заботиться о себе, Эрвин, устало опустивший голову ей на колени, чтобы хоть немного поспать, Эрвин со светящимся, немного фанатичными глазами: мы обязательно узнаем правду, Ханджи, мы с тобой так похожи, Ханджи, мы понимаем друг друга, Ханджи, мне плевать, как ты выглядишь и как себя ведешь, Ханджи, главное, что ты умна, я верю в тебя, Ханджи, я верю тебе, Ханджи, я… Я никогда больше не увижу тебя, Эрвин. — Леви! Ханджи рванула дверь его кабинета — знала, что спать этой ночью он точно не будет. И вот он здесь — сидит за пустым столом, уткнулся лбом в сцепленные ладони, измученный, под глазами круги, лицо бледнее, чем когда он впервые появился в Разведкорпусе после Нижнего города, волосы растрепаны. Рядом кружка с чаем, который он даже не пригубил. Рукава рубашки расстегнуты, ворот тоже. Поднял взгляд — и бездна глянула на Ханджи из его темных глаз. — Очкастая… — сипло прозвучал голос. — Ты чего не спишь? Иди, завтра тяжелый день. И внутри Ханджи тяжелой волной, клокочущей, яростной, кипучей, едкой, как кислота, поднялась ненависть. Заботится он. Надо же. Какой умничка, какой лапочка. Заботится. После того, как убил ее друга. Спасибо, блять. Деваться некуда от благодарности, нахуй. Не помня себя, с глухим рычанием, с дико горящим взглядом, Ханджи бросилась на него, и — удар! — изо всех сил впечатала кулак прямо в челюсть. Леви вздрогнул, захрипел, глаза изумленно расширились, рука дернулась, машинально пытаясь выставить блок — но тут же упала обратно. И Леви устало прикрыл глаза. — Тварь! — закричала Ханджи так, что, наверное, весь Разведкорпус сбежался бы, вот только они все мертвы, мертвы, и не встанут из могилы, чтобы посмотреть на потрясающее зрелище — как словно новобранца отделывают их обожаемого капитана. — Тварь! Сволочь! Подонок! Она кричала, выплевывала злые, яростные слова — отрывисто, яростно, жестко. Но больше она не кричала — она била. Не соображая, куда бьет, не соразмеряя силу, била отчаянно, по груди, в живот, плечи, ребра, солнечное сплетение, по… — Не по лицу, — Леви легко отбил ее кулак. — Завтра в столицу. Ханджи на мгновение замерла, в шоке глядя на него… Но затем голову снова заволокло туманом. Ханджи ничего не видела сквозь эту пелену, ничего вообще, словно не было вокруг свечей и светильников, не было ничего — только всепоглощающая чернота. И запах дыма. И запах крови. И некому больше было развеять эту мглу. — Ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя, боже, как я тебя ненавижу! Ненавижу! Как ты посмел убить его! Как ты посмел! — Она уже срывалась на визг, на хрип, на жалко-яростный вопль. Кулаки болели, казалось, сильнее, чем причиняли боль ему, и это распаляло еще сильнее. Она хотела, чтобы ему было больно. — Тварь! Тебя вообще не должно было быть здесь! Ты не достоин того, чтобы здесь быть! Мразь! Крыса! Ты просто крыса! Дерись со мной! Ну?! Слышишь?! Она рывком вытащила Леви из-за стола, поставила перед собой. Он не сопротивлялся, только иногда поворачивался, прикрывал лицо, чтобы назавтра не осталось отметин. — Не смей со мной не драться! Дерись, блять, это приказ! Дерись! Не смей строить из себя благородство! Ты нихуя не благородный! Ненавижу! Еще удар, еще, еще, еще, еще… Ханджи не соразмеряла силу совершенно, и потому они с Леви быстро оказались на полу: он то ли упал, то ли просто устало на него опустился, а Ханджи потащило за ним инерцией ударов. И вот теперь они стояли друг напротив друга на коленях, и Ханджи не могла остановиться, не могла прекратить. Все ее тело содрогалось от ненависти. Леви не сопротивлялся, только иногда выставлял быстрые, осторожные блоки и тут же убирал, позволяя ударить еще. — Он не должен был умереть! Он лучший человек на свете! Он не должен был! Это нечестно! Он не должен! Не должен! Не… И Ханджи с рыданиями, содрогаясь всем телом, словно ее выворачивало наизнанку, упала лицом Леви в колени. Только теперь она осознала: не была это драка. Это была истерика. Не от ненависти содрогалось все ее тело — а от слез. Не от ярости она ничего не видела перед собой и колошматила Леви, куда только придется — а от боли, невыносимой, нутро выворачивающей боли, которую она только теперь почувствовала. И еще: Леви сорок раз мог бы ее скрутить. Легко мог бы, запросто, в два движения, в два тычка. Но не пошевелил и пальцем. Ханджи кричала ему в колени. Рыдала, выла, по лицу непрерывно текли слезы, слюна из раззявленного рта, сопли, и Ханджи захлебывалась всем этим. Задыхаясь, она стиснула Леви за пояс, скомкала в кулаках ткань его рубашки. — Не должен… — всхлипнула в голос, еще раз ударив его по бедру. — Не должен… Не должен… Нет… Нет… Нет… Ну почему… Нет… Он не должен был… Она затихла на мгновение, когда почувствовала движение под собой. Замерла, когда ощутила на своих плечах теплые, жесткие ладони. В груди что-то будто содрогнулось — и Ханджи зашлась новым приступом глухого воя. Леви крепко прижал ее к себе, обхватил обеими руками. Ханджи почувствовала движение торса — Леви прижался щекой к ее затылку, к ее спине, покачивая, как ребенка. Объятия стиснулись теснее. — Тише… — он хрипел. Еще бы, после побоев-то. Хоть бы без внутренних кровотечений. Хотя… Наверное, она себя сильно переоценивает. Какой из нее сейчас боец. Аккерману — так тем более что медведю игрушечная стрела. — Тише, глупая. Перебудишь… — Осекся, вспомнил, что будить уже особенно и некого. Погладил ее встрепанный затылок. — Голос сорвешь, а кому говорить завтра весь день?.. Тише… Дурочка… Все хорошо. Все хорошо, ты молодец. Ты умница. Я тобой горжусь. Плачь. Ханджи жалко всхлипнула и уже совсем слабо стукнула его по бедру. — Ненавижу тебя. — Хорошо. Ненавидь. Ненавидь — я все равно буду рядом. Ненавидь — я все равно буду тебя обнимать. Ненавидь — я все равно буду качать тебя, как ребенка, баюкать и гладить спину и волосы. Ненавидь. Только плачь на моих коленях, только чувствуй, чувствуй хоть что-нибудь. — Ненавижу… — совсем жалобно проскулила Ханджи, ничего не видя за пеленой слёз. — Ненавижу всё это. Ненавижу. Так не должно быть. — Да. Ты права. — Ненавижу… Она подвинулась, чтобы лежать у него на коленях было удобнее, и повернула голову, чтобы прижаться к ногам щекой. Чуть сместилась влево, чтобы Леви мог вытянуть ногу, когда-то поврежденную на вылазке, где они охотились за Женской Особью. За Анни Леонхарт. Мария и Роза, как же давно это было. Рыдания затихли — теперь Ханджи только беззвучно, устало плакала, пока слезы не перешли в икоту. Теплая ладонь мягко погладила ее затылок. — Тихо… — Его голос все еще звучал глухо, но теперь, когда уши перестало закладывать от ярости и рыданий, Ханджи слышала, что это не от боли. Не от физической. — Тихо. Задержи дыхание. Давай, глубокий вдох… Она послушалась. Это было просто. Просто сделать глубокий вздох. Ничего не нужно делать, никуда не нужно идти, ни о чем не нужно думать. Просто вдохнуть, чтобы сделалось хоть немножко лучше. Вдох… На затылке Ханджи все еще ощущала его пальцы, как он ими перебирает, отсчитывая секунды, чтобы ей было спокойнее знать, сколько она уже не дышит, и чтобы не пришлось считать самой, напрягать распухший от усталости мозг. Большой, указательный, средний, безымянный, мизинец… — Выдох. — Ты сволочь, Леви, — прохрипела она, тяжело и мрачно глядя из-под упавшей челки. Леви бросил в ответ равнодушный взгляд: ничего, мол, оригинального, одно и то же повторяешь, глупая Четырехглазая. — Ты полнейший мерзавец. Какого черта ты мне это позволил? Какого хрена ты обо мне заботишься?! Чтобы я еще и виноватой себя ощущала теперь, да? Ты этого хочешь?! — Идиотка. Слабая-слабая тень знакомого раздражения. Едва различимая, за усталую хрипотцу принять можно, если это не она и есть, но уже хоть что-то. — Знаю. Я типа шутить пытаюсь, ладно? Но в каждой шутке есть доля шутки. Ты все равно сволочь. Бледно усмехнувшись, Ханджи еще раз тронула его лицо костяшками пальцев. Легонько, мягко, лишь обозначая удар, но Леви вдруг аккуратно перехватил ее руку и повернул костяшки к свету, внимательно разглядывая. — Тц… Хорошо, что не до крови. Тебе где-нибудь больно? Нет, ну не сволочь ли, а? Она только что набросилась на него с кулаками. И он дал ей себя избить, не скрутил, не дал затрещину, чтобы утихомирить сумасшедшую, а позволил ей это. И теперь еще спрашивает, не болит ли у нее где-нибудь, заставляя все внутри скручиваться в комок от раскаяния и болезненной нежности. Дурак. — Это я должна спрашивать, Леви. Тебе не больно? Я тебе ничего не повредила? Ходить сможешь? Дышишь нормально? Ханджи деловито схватила его за плечи, повертела, как куклу. Синяков, конечно, будет предостаточно, но в целом на Леви все заживает как на собаке… Ай! Леви чувствительно шлепнул ее по руке. — Жить буду. Хреново дерешься, Очкастая. Она бы засмеялась от яда в его голосе, если бы горло не саднило от криков и рыданий, так что Ханджи просто села рядом с ним и вытянула ноги, устало откинув голову на край стола. Хотелось прижаться к его плечу, но разве ей можно — после этой ужасной сцены? После всего, что она… Ханджи хмыкнула тихонько. Она даже не помнила, что кричала ему. Помнил только «ненавижу». Его, себя, весь гребанный мир, в котором такие храбрые, стойкие, бесконечно умные, бесконечно достойные жизни люди погибают по своему выбору, погибают, чтобы дать шанс человечеству. Погибают от рук своих друзей… Леви схватил ее за предплечье и рванул к себе. Ханджи поддалась, обняла крепко, как старшего брата, благодарно ткнулась носом в плечо. Они не заслужили этого человека, принимающего на себя всю боль, лишь бы им не досталось. А Эрвин не заслужил смерти. А все втроем они не заслужили этого чудовищного мира. Но вот, Леви обнимает ее, Эрвин мертв, а им теперь разбираться с этим миром, и ничего тут не исправишь. Теплая ладонь размеренно поглаживала ее затылок. Вторая рука прижимала за плечи, сжимала сильно-сильно, даже больно впивались пальцы, так, чтобы всем телом, всей кожей, всеми мускулами, ноющими от слишком сильных, нерассчитанных ударов ощутить: она здесь. Здесь, в его кабинете, здесь пахнет чаем, а пустота базы Разведкорпуса таится за дверью, но не решается переступить порог этой комнаты. Она здесь. Завтра похороны Эрвина Смита. Шиганшина осталась позади, а дальше… — Жопа будет завтра, да? — хмыкнула Ханджи. — Полная жопа. И не только завтра, а ещё хрен знает сколько, и хрен знает, вылезем ли мы из нее. Снова тоскливо потянуло под рёбрами: как им не будет хватать Эрвина! Эта мысль еще, наверное, десятки, тысячи, миллионы раз причинит ей боль. Им не будет хватать Эрвина. Эрвин бы справился, Эрвин бы убедил, доказал, придумал, проанализировал, Эрвин бы… Ханджи уронила голову Леви на плечо и уставилась единственным глазом в пространство. Кажется, теперь она понимала, почему Леви решил отдать инъекцию Армину. — Эрвин заслужил лучшего места, чем эта жопа, правда? Долгий, хриплый вздох вырвался у Леви. Он запрокинул голову назад, и золотая полутьма очертила острые изломы кадыка и ключиц. Тень милосердно скрыла лицо. Не хотела бы Ханджи сейчас видеть, как изломано его лицо. — Нет. Она удивленно вздрогнула. Леви говорил жестко. — Эрвин не заслужил лучшего места. Он интриган и манипулятор, который по головам пойдёт, лишь бы добраться до цели. И мы с тобой оба всегда это знали. И — вот странно! — от этих слов внутри Ханджи вдруг сделалось так легко и спокойно, что захотелось даже засмеяться. «Лучший человек на свете»… Да, удобно так думать, когда этот человек уже мертв. И не отправит твоих подчиненных на верную смерть ради призрачного шанса, не поставит твои интересы, как бы вы ни дружили, ниже интересов Разведкорпуса и человечества, не забудет про твой день рождения, потому что заработался… Эрвин был ее другом. Лучшим другом. Но будь Ханджи проклята, если его никогда не хотелось двинуть по голове табуреткой. Будь Ханджи проклята, если он хоть минутку в своей жизни был прекрасным добрым рыцарем в сияющих доспехах. Не был. Никогда. Они с Леви и правда это знали. И все равно его любили. Голос Леви, сделался тихим и бесконечно мягким, бесконечно измученным. — Но он заслужил покой… — выдохнул устало. — Заслужил не думать больше, не решать, не вести за собой… Не добавлять еще и еще могил на свое кладбище. Он всегда принимал решения, которые никто другой не смог бы принять. Всегда. Надломленное движение — и Леви уже сам уткнулся лбом в ее волосы. Настала очередь Ханджи обхватывать руками его голову, прижимать, гладить щетинистый затылок и неровно обрезанные пряди, баюкать, как только что делал это он. — Эрвин заслужил, чтобы хоть раз это сделали за него, — глухо проговорил Леви. Они еще долго сидели так, вместе, на полу. Леви заставил ее умыться, «на тебя смотреть мерзко», мол. От ощущения свежести, чистой кожи сделалось немножко легче. Пили чай, больше молчали. Ханджи почти уснула прямо там, снова положив голову Леви на колени, но ее потормошили за плечо: вставай, глупая, ложись на диван, одеяло принесу. И разденься, сама знаешь, что в одежде не высыпаешься. — Ты тоже… — уже слабым голосом пробормотала Ханджи, ловя его за руку. — Поспи, пожалуйста… Хочешь, вместе ляжем… — Я не засну. Посижу еще, попью чаю, компрессы сделаю. Потому что меня кто-то избил и не дал спокойно выпить чай. Кто бы это мог быть, Очкастая? А? Ханджи криво усмехнулась, уже наполовину провалившись в сон, согнула колени, чтобы чувствовать сквозь одеяло его тепло, и рухнула, наконец, в тяжелое, мутное забытье.