The memory of love

      Монотонные, отстранённые, кажущиеся абсолютно безжиненными голоса диспетчеров в аэропорту окончательно путают мои мысли, что продолжают без преувеличения высасывать из меня по маленьким каплям и без того ничтожные остатки сдержанности и здравого смысла. Мне кажется, что я вообще не способна думать в эту минуту. Просто разучилась этой способности человеческого мозга за последние злосчастные два года, которые стали для меня самыми тяжёлыми, болезненными, но одновременно с этим по-настоящему счастливыми и эмоциональными, какой не была вся моя жизнь до этого. На самом деле, сейчас кажется, что прошлой меня вообще никогда не существовало. Моя жизнь до этого момента была настолько мимолётной, настолько расплывчатой и незначительной, что всё это меркнет и не имеет абсолютно никакого значения по сравнению с тем, как кардинально изменилось всë, что имело для меня хоть какой-то смысл, за последние два года. Но теперь этот крохотный, но так много изменивший в моей жизни период станет для меня лишь воспоминанием.       Кому-то может казаться, что два года — незначительный период в наших жизнях, слишком маленький для каких-то существенных изменений и событий, которые способны перевернуть с ног на голову весь твой мир. Но для меня эти два года были единственным смыслом жизни. Они стали для меня вечностью. Я впервые чувствовала себя живой, испытывала такой колоссальный спектр эмоций при одном лишь мимолётном взгляде на одного конкретного человека. Впервые узнала, каково это — полностью растворяться в ком-то без остатка, дышать и жить лишь друг другом, и в моменты расставания просто существовать, бесцельно и безжизненно, находя крохотное утешение лишь в собственных воспоминаниях.       Но одновременно с этим я слишком хорошо познала невыносимое чувство, когда ты буквально задыхаешься от невероятной боли, которая разрывает тебя изнутри острыми лезвиями и превращает твоё сердце в мелкую крошку, словно пропустив через мясорубку или исполосовав сотней стеклянных осколков, оставляя кровоточащие раны. Поняла, как это — любить так сильно, что медленно разрушаешься изнутри с каждым вдохом, когда его нет рядом, но заново возрождаешься из пепла, возвращая способность дышать полной грудью. Медленными темпами раны на искровавленном изуродованном сердце затягиваются, словно под действием исцеляющей мази, лишь только чувствуя кожей его пропитанные нежностью и страстью прикосновения, которые пронизывают насквозь, проходят электрическими разрядами по самому сердцу.       Глупый орган, на самом деле. Было бы намного проще, по крайней мере, не так сильно больно, если бы оно перестало влюбляться в тех, в кого влюбляться нельзя. Если бы оно хотя бы чуточку подчинялось голосу разума, который всякий раз пытается оградить нас от опрометчивых поступков, которые принесут нам лишь боль и горькое сожаление, и ничего кроме. Но дурацкий орган в грудной клетке всегда заглушает его, всегда побеждает, так или иначе, даже если мы стараемся сопротивляться, стараемся найти в себе силы поступить правильно и так, как будет лучше в первую очередь нам самим же. Но словно закон подлости, который практически всегда вставляет нам палки в колëса, словно жестокая насмешка неба, и ты сам не замечаешь, как ныряешь в омут с головой и медленно идёшь ко дну. Я сама попалась на эту удочку. Слепо доверилась сердцу и своим чувствам, захлестнувшим меня столь стремительно, что я не успела даже понять, в какой момент записала своё имя в список самоубийц.       И то, что должно приносить людям счастье и радость, наполнять их жизнь яркими красками и смыслом что-то делать, доказывать, бороться вопреки любым препятствиям, мне принесло лишь нескончаемую боль. Столь сильную, что однажды просто перестаëшь видеть смысл жить дальше. Словно весь мир окрашивается в чёрно-белые тона, а к твоим ногам оказываются намертво привязаны тяжëлые камни железными цепями, которые не разорвать, и этот груз неумолимо тянет на леденящее дно.       Из-за какофонии зудящих, как пчелиный рой, голосов людей, которые окружают меня в этом душном, ужасно многолюдном помещении, кажется, что по вискам словно безжалостно лупят молотком, отдаваясь ноющей, противной, невыносимой болью, от которой голова раскалывается, как трескучий кусок льда на поверхности замёрзшей воды. Но больше всего хочется позорно скулить не от головной, а куда более сильной боли в районе груди, совсем как избитая собачонка в грязной подворотне, которую выбросили хозяева, как ненужную, использованную, наскучившую игрушку. Скулить жалобно, тихо, глотать горькие солёные слёзы, от которых уже начинает подкатывать отвратительный комок тошноты к горлу, проклиная свою чёртову жизнь, потому что больше не осталось сил терпеть, стараться достичь какой-то размытой, неясной цели, к которой ты упорно, маленькими шажками двигалась всё это, ставшее непозволительно коротким и быстротечным время. Так сильно устала терпеть и наивно надеяться, что с моста порой прыгнуть хотелось. И это был бы не самый ужасный исход. Возможно, даже один из лучших. Ведь надежда всегда так или иначе не даёт человеку ничего, кроме страданий.       Тихий стук невысоких каблуков замшевых полусапожек и звук соприкосновения тяжёлых колёсиков чемодана с холодным плиточным полом аэропорта отдаются неприятным звоном в ушах, как и голоса проходящих мимо меня людей. Они так быстро мелькают перед глазами, точно видео поставили на максимальную скорость воспроизведения, что я не успеваю заметить даже общие черты их лиц. Перед глазами всё расплывается, превращаясь в замыленную картинку, голова нещадно кружится, а живот скручивает от лёгкой боли и зарождающейся тошноты, отчего я морщусь, рефлекторно дотрагиваюсь ладонью до обветренных, потрескавшихся губ и стараюсь проглотить скопившуюся во рту горечь. Внутри тут же зарождается тревожность и страх, трепещущим чувством скапливаясь в болезненно ноющем сердце. Я останавливаюсь, оглядываюсь по сторонам в поисках места, где можно сесть отдохнуть и медленно, стараясь не врезаться в проходящих мимо людей, иду в зону ожидания.       Аккуратно присаживаюсь на самый краешек жёсткой железной скамейки: одну из десятков, занятых другими людьми, ожидающих время своего рейса. Руки начинают слегка дрожать, поэтому я подкладываю их под бёдра, стараясь унять внутреннюю лихорадку, что проходит ледяной волной по внутренним органам. Пальцы рук онемели то ли от промозглого ноябрьского ветра на улице, просачивающегося и через стеклянные стены аэропорта, то ли от внутреннего отсутствия источника тепла и медленного кровотока, но в тех местах, где руки прижимались к железной поверхности бёдрами, кончики пальцев начинают медленно покалывать, точно сотнями микроскопических иголочек, вырабатывая немного тепла. Прижав голову к плечам и уткнувшись носом в плотную ткань вязаного шарфа, я прикрываю веки, которые так и норовят закрыться, словно налившись свинцовой тяжестью, делаю глубокий вдох и медленный выдох, пытаясь собраться и успокоиться, не поддаваясь эмоциям, ибо сейчас не время и не то состояние, когда я могу думать лишь о себе. Но ведь после того, как единожды дал себе слабину, вернуться в нужное сосредоточенное положение уже сложнее…       Внутри будто всё заледенело. Каждая клеточка тела словно перестала функционировать, но особенно колит дикими холодом предательское сердце, точно скованное толстым слоем льда. И оно медленно, словно смертельная кислота, расползается коркой, покрывая собой все внутренности и выжигая последние крупицы тепла. Мозг полностью отключается, словно выдернули вилку из розетки, лишив минимальной подпитки. Ничего не работает, меня будто выключает, а все мои действия чисто рефлекторные. За последние несколько месяцев такое анабиозное состояние стало для меня вполне привычным и не вызывает животного ужаса, как было в первые дни. Во многом стало даже легче. Стараться ничего не чувствовать было для меня единственный выходом из той клетки, в которую я собственноручно себя и загнала. Хотя кому я вру? Нихрена не легче. Даже на сотую долю не легче.       Не замечаю, как от этих мыслей дыхание становится прерывистым, скопившийся колючий ком в горле перекрывает доступ кислорода, совершенно не обращая внимания на потребность организма дышать. Лёгкие сжимаются, словно в вакууме, но я чувствую себя слишком безэмоциональной, будто под анастезией — в таком состоянии я пребывала последние месяцы. За всё время реакции сменяли друг друга с ужасающие скоростью, что иногда я совершенно не понимала, как чувствую себя, в очередной раз просыпаясь в холодной постели в полном одиночестве: неописуемая боль, длительная стадия отрицания и не принятия факта собственной вины во всём случившимся, что лежал на поверхности, но который я столько времени благополучно игнорировала, хотя прекрасно знала о его существовании. А затем оцепенение, словно всё вокруг окутало каким-то липким туманом. Жизнь полностью потеряла смысл. Хотя один всё-таки был. И теперь он будет моим единственным на всю оставшуюся жизнь.       Знала ли я с самого начала, что поступаю неправильно? Что мои чувства, которых не должно было существовать и в помине, мой выбор и все его ужасающие последствия с самого начала целенаправленно вели меня к обрыву и теперь остаётся сделать лишь последний шаг, и всё, чем я жила и дышала эти проклятые два года, разобьётся вдребезги до мельчайших осколков, словно хрустальная ваза? Исчезнет, я сама позабочусь о том, чтобы сжечь после себя все мосты, не оставив призрачной возможности вернуться к прежней жизни, которая дарила мне любви столько же, сколько и отвратительной боли от неё. Знала ли я всё это, когда принимала решение довериться чувствам вопреки всем обстоятельствам? Прозвучит ужасно грязно, аморально, неприемлемо — но да.       Я никогда не строила иллюзий на этот счёт, всегда знала, какое место занимаю в его жизни. И моя сумасшедшая, пожирающая изнутри любовь оказалась столь сильна, что я с лёгкостью переступила через собственную гордость, жизненные принципы и все допустимые моральные нормы. Я прекрасно понимала, что я ничего не могу требовать от него взамен, никогда ни на что не могу претендовать, соглашаясь лишь на маленький кусочек его сердца, маленькую часть от его любви и совсем незначительное внимание ко мне. И я никогда не претендовала. Но в моих силах было отдавать ему всю себя до последней капли, отдавать всю свою безграничную любовь к нему, которой, как мне казалось в тот момент, с лихвой хватит на нас двоих. Отдавать свою заботу, тепло, нежность, внимание. Всю свою жизнь, планы, мечты. И ничего не требовать от него взамен. В тот момент мне казалось, что этого будет достаточно.       Но оказалось, что отдав ему в руки своё горящее, пропитанное горячей любовью сердце, я осталась с зияющей пустотой в груди и быстро заканчивающимися эмоциональными запасами. Удивительно, как быстро человек может погаснуть, как растаявшая восковая свеча, если раз за разом отдавая кусочек себя, у него попросту не окажется источника, чтобы восполнить запасы ответными чувствами. И хотя я не имела на них никакого права… Я жестоко просчиталась.       Чувствую, как одна единственная предательская слеза скатывается с уголка глаза, разрезая кожу щеки солёной дорожкой, что странным, жутко неприятным жжением нервирует всё лицо, расходясь паутинкой нервных импульсов. Одна единственная трещина моей сдержанности и хладнокровия, ради которых я каждую чёртову минуту вынуждена переступать через себя, над которыми я усиленно работала столько времени, стараясь сделать это моим отныне обыденным состоянием, не позволяя себе раклеиваться окончательно и мало-мальски держать себя в руках — но тонкий огонь надвигающейся истерики уже успевает пробежать по онемевшему холодному телу жгучими иглами. Обжигающей волной начинает разливаться по всем внутренностям неконтролируемая дрожь, и я готова заскулить в голос, лишь бы остановить это. Я слишком устала, чтобы вновь изматывать и мучить себя.       Но, может, я заслужила терпеть эту невыносимую боль? Может, это моё наказание за ошибку, ценою в несколько разрушенных жизней? Своеобразные исправительные работы для преступившего дозволительную черту человека, но вот только период наказания длится чересчур долго. Если это так, то Бог выбрал для меня слишком жестокую кару, особенно в виде полного осознания собственной вины и медленного процесса самоуничтожения.       Вдруг чувствую, как горькие воспоминания болезненной яркой вспышкой врезаются в голову, раскалывая её на маленькие четвертинки. Воспоминания были такими сильными, что их невозможно спрятать в глубинах сознания под сотнями железных замков, такими далёкими и так много значащими, что дрожь по всему телу лишь усиливалась, буквально разрывая его. Появилось чувство, будто сотни раскалённых лезвий вонзались в самое сердце, расходясь многочисленными кровавыми царапинами, превращая его в обугленную плоть, и одновременно одурманивали разум своей яркостью.       Первая встреча… Хочется перемотать время назад и вычеркнуть этот момент из своей жизни, после которого всё изменилось. Она стала точкой невозврата и началом отсчёта…

***

Два года назад…

      Идея идти пешком до дома после последнего экзамена в консерватории оказалась заранее обречённой на неудавшееся окончание. Особенно при условии назревающей непогоды в виде тяжёлых свинцовых туч, резко заполонивших до этого безоблачное голубое небо без единого намёка на приближающееся стихийное бедствие. Противный промозглый ветер нещадно трепал распущенные волосы, откидывая их в разные стороны, и словно розгами высекал безжалостную ледяную дрожь на тонкой коже.       Я бежала так быстро, что не различала дороги, прикрывая голову маленькой сумкой, потому что шквальный ливень стоял стеной, а зонтик я с собой по воле случая не взяла, потому что не ожидала такой подножки со стороны небожителей. Не успела я отойти от здания университета, как над головой прокатился оглушающий раскат грома, а крупные холодные капли скользнули по оголённой коже плеч и рук. В тот момент я успела тысячу раз обсыпать изощрёнными проклятиями синоптиков и собственную бестолковую и слишком легкомысленную голову, ведь я была свято уверена в тёплой погоде, впервые в жизни позволив себе на учёбу надеть тонкое летнее платье.       Холодный дождь не собирался отступать, наоборот, он лишь усиливался и делал картинку происходящего вокруг меня полностью размытой. Дождевая вода заливала глаза, открытые босоножки неприятно хлюпали из-за попавшей во внутрь дождевой воды, а подошвы скользили по мокрому асфальту, о который безжалостно продолжали разбиваться миллионы крупных капель. Сумка над головой не спасала всю плачевность ситуации, а я изо всех сил старалась бежать быстрее, перебирая ногами на высоких каблуках, которые я поклялась оторвать к чёртовой бабушке, едва доберусь до места спасения.       Промокшая до нитки, я в отчаявшейся попытке решила согреться в ближайшем ресторане, попытав удачу вызвать такси, к которым я всегда относилась с некоторой насторожённостью и недоверием, и дождаться свободной машины в сухом и тёплом месте. С грацией обезумевшей пантеры я забежала на крыльцо, открыла дверь и ворвалась в освещённое лампочками приятного желтоватого света помещение. Дыхание сбилось, сердце от быстрого бега отдавалось неприятной пульсацией где-то в горле, волосы прилипли к щекам и спине, а макияж наверняка растëкся по всему лицу… Чувствовала я себя, как после марафонного забега. А ещё было невероятно холодно, и тело била дрожь.       Тут же достала из сумочки упаковку салфеток и подбежала к небольшому зеркалу, висящему у входа. И только посмотрев в него, я поняла, насколько ужасно сейчас выгляжу. Макияж, как и ожидалось, превратился в чёрт знает что, и надежды поправить его не было никакой. Передние пряди облепили всё лицо, смешиваясь с потёкшей чёрной тушью, расплывшейся ореолами вокруг глаз. Тёмные от влажности волосы небрежно выбивались из аккуратной прически, а с кончиков продолжали стекать мелкие капли. Весь труд, что был проделан рано утром, пошёл насмарку. Я тяжело вздохнула. Зонта нет, автобусы битком забиты, а до метро далеко идти, по такой то погоде. Сегодня явно всё было против меня. Приведя себя более-менее в порядок несколькими салфетками, я попыталась пальцами расчесать спутавшиеся мокрые длинные волосы, которые на чуть подсохших кончиках начинали закручиваться в раздражающие кудри. Высушить их не было никакой возможности, поэтому я обречённо выдохнула и решила оставить всё, как есть.       Выкинув использованные салфетки в мусорное ведро, я оглянулась и только сейчас заметила стоявшего рядом со мной отчего-то разочарованного молодого официанта в идеально сидевшей на нëм униформе, и по его лицу мне не составило труда понять, что злоключения на сегодняшний день ещё не закончились.       — Мне очень жаль, но свободного столика сейчас нет, — он говорил неестественно тихим и вежливым голосом, старательно отводил глаза в сторону, словно боясь встретиться со мной взглядом. Может быть, он работает здесь совсем недавно и малейший форсмажор кажется ему камнем преткновения в его дальнейшей судьбе в этом заведении. — Есть одно свободное место за бронированном столиком. Мы можем спросить посетителя, что его занял, не будет ли он против, если Вы присоединитесь к нему.       Я натянуто улыбнулась совсем отчаявшемуся парню, всем своим видом показывая, что я согласна на любые условия и не собираюсь ломать лестницу его возможной карьеры. Официант немного расслабился, ответил мне встречной полуулыбкой и на несколько минут скрылся в зале. В тот момент мне было ужасно стыдно за свой внешний вид, за то, в каком нелепом свете я предстану в глазах случайного посетителя наобум выбранного ресторана, не говоря уже о том, что моё появление его совершенно не обрадует, и я с этим согласна, но… в тот момент выбора у меня не было. Парень вернулся всё с той же вежливой улыбкой на лице, но на это раз уже действительно полностью расслабленный, и сопроводил меня в просторное помещение, где играла приглушённая классическая музыка и царил приятный полумрак из-за золотистых лампочек на потолке, создающих тëплую атмосферу романтики и уюта.       Меня могли подсадить в тот день к кому угодно, совершенно любому человеку, но почему-то решили посадить именно за тот столик, именно к тому человеку, который перевернул всю мою жизнь. Проклятый ливень, чёртов ресторан, дурацкий официант и злосчастный столик — всё это было похоже на заранее спланированный список событий, которые должны были привести меня к нему. В тот вечер он выглядел как нечто абсолютно совершенное, невозмутимый, с холодным спокойствием на чуть загорелом лице с идеальными чертами. Мужчина, которого не касаются такие мелочные земные проблемы, как внезапный ливень или забытый зонт. Нет, уже тогда, когда впервые его увидела, я сразу же поняла, что моей ничтожной смелости не хватит ни на что иное, кроме как скромно присесть на удобный стул с высокой мягкой спинкой напротив него, нервно заламывать пальцы под столом, стыдливо опустить взгляд на свои колени и больно кусать губы, не зная, что следует говорить или делать. Я сразу же поняла, что просто не могу себе позволить вести себя как-то по-другому, оглушаемая невозможно-громкими и частыми ударами сердца в груди. Боясь пошевелиться, я бросила мимолётный взгляд из-под ресниц на мужчину, сидящего напротив, но он не отрывал свой взгляд от смартфона и, судя по тому, как быстро бегали из стороны в сторону его глаза, он что-то читал.       Я старательно отводила глаза, но они то и дело возвращались к нему, словно примагниченные. Он казался мне таким холодным и неприступным, точно непробиваемая каменная скала, а ещë безумно большим. Его широкие плечи и грудь, скрытые под тонкой чёрной рубашкой с закатанными до локтей рукавами, делали его образ в два раза больше моего, заставляя чувствовать себя совсем дюймовочкой. На сильных руках и скулах играли желваки, но в остальном он ничем не проявлял своих эмоций. Тёмные густые коротко стриженные волосы были слегка растрёпаны, и это был единственный изъян в его почти безупречном внешнем виде, хотя даже это не казалось мне изъяном, скорее одним из множества его притягательных черт.       Я так сильно забылась в своих мыслях, что не успела вовремя отвести взгляд, чтобы остаться незамеченной. Именно в тот момент мы впервые посмотрели друг на друга. Я поняла, что у него льдисто-голубые глаза, такие же холодные, как и он сам, но столь пронзительные, что по моему позвоночнику в ту же секунду пробежала раскалённая дрожь. Я боролась с желанием обратно опустить глаза в пол… но не смогла. В его глазах я увидела вспыхнувший огонь, что озорными бликами отражался в его радужках, которые мгновенно потемнели на несколько тонов, приобретая тёмно-синий, близкий к чёрному, отлив. И с того момента его глаза больше не единого раз не отпускали меня и не перемещались ни на что кроме.       Вам может показаться это смешным? Ведь большинство из нас считают, что любви с первого взгляда не существует. Поверьте, я сама никогда в своей жизни не верила в эту чушь, считая, что это лишь бессмысленные отговорки и разыгравшаяся фантазия писателей, которые строчат любовные романы от нечего делать. Но в тот момент это была именно она — любовь и безумная страсть с первого взгляда. Это было похоже на извержение вулкана внутри организма, когда жгучая, раскалённая добела лава растекается по венам, выжигает каждую клеточку и подчиняет сознание, словно смертельный наркотик. Отключает здравый смысл, разрушает любые рамки дозволенного и вызывает мгновенное привыкание, и с каждым разом тебе нужно всё больше и больше, доза должна быть такой, чтобы окончательно сойти с ума и стать зависимой от своих чувств, от чувств другого человека и от крохотного шанса, который вам предоставляет судьба.       Но исход целиком и полностью будет зависеть от нашего выбора, и очень важно сделать его правильно. Мы можем выбрать чувства, полностью отдаться их безграничной власти над собой и над своими действиями, слепо довериться пугающей неизвестности, подставить себя под удар и знать, что если упадёшь — будет очень-очень больно. А можем заставить себя насильно отказаться поддаваться неконтролируемой стихии эмоций и послушать голос разума, защитив себя и своё сердце от возможных страданий. Нормальные люди, у которых присутствует инстинкт самосохранения и уважение к себе, целесообразно выберут второй вариант и, возможно, будут правы. Но я никогда не была нормальной. И горящее от невероятной силы и жажды любви сердце заставило меня выбрать чувства, тем самым разрушив для меня любые принципы морали.       Тот вечер отпечатался в моей памяти разорванными друг от друга кусками, но такими яркими, такими живыми и так много значащими для меня. Фрагменты словно проникли в клетки головного мозга, намертво въелись в них и раздражали нервными импульсами, которые походили на весьма реалистичные электрические разряды. Я не помнила, о чём конкретно мы с ним говорили в тот вечер. Я помню лишь непередаваемую палитру эмоций, которые бурлили во мне, били через край рядом с ним, безудержный смех его и мой, разговоры не о чём и о обо всём одновременно. С ним мне было так легко, словно я парила над облаками, вдыхала полными лёгкими прохладный свежий воздух, чувствовала себя микроскопической пушинкой, которую подхватывают на лету порывы ласкового ветра.       Вполне ожидаемое отсутствием каких бы то ни было общих интересов или вкусов оказалось лишь иллюзией и моими страхами при разговоре с мужчиной, который явно был старше меня на несколько лет и знал толк в больших деньгах и взаимоотношениях с людьми, в отличии от меня — глупой наивной студентки последнего курса консерватории. Но за весь наш разговор не было ни малейших намёков на неловкость или непонимание друг друга, что было для меня столь удивительным, и в первые минуты нашего общения я не верила до конца в действительность всего происходящего, мне казалось всё это слишком прекрасным сном, от которого не хотелось просыпаться. Но это была самая настоящая реальность и в тот момент я была так сильно одурманена своими эмоциями и чувствами, что даже подумать не могла о том, что лучше бы это действительно было всего лишь сном.       Я так сильно хотела показать ему, что в силу своего, возможно, ещё слишком юного возраста, я уже не была маленькой девочкой, и мои представления о жизни ни чем не уступали взрослому и адекватному человеку, что я не боюсь смотреть прямо в глаза, открыто, не заискивающе, и не живу в детских иллюзиях. В тот момент мне хотелось, чтобы он увидел во мне привлекательную женщину, способную завладеть и удержать мужское внимание, а не маленького несмышлённого в жизни ребёнка, коей я по большей части и являлась на самом деле, но не признавалась в этом в первую очередь самой себе. Но я чувствовала, что несмотря на то, что уже завладела абсолютным его вниманием и уже расположила его к себе, он продолжал соблюдать некую незримую дистанцию между нами, словно боялся сделать лишнее движение или сказать лишнее слово, что напугает и оттолкнёт меня. Но я видела борьбу в его пылающем, словно огонь в темноте, проникающем мне под кожу, словно смертельная инъекция, всепоглощающем и пропитанном невероятной жадностью и страстью взгляде. И знала, что скоро этот тонкий барьер между нами окончательно разлетится на тысячи осколков, не оставляя больше преград.       Со стороны мы казались сумасшедшими, громко и долго смеялись, не обращая внимания на остальных посетителей ресторана, которые с раздражением и недовольством оглядывались в нашу сторону, пожирали друг друга глазами и не сдерживали своё воображение, которое то и дело подкидывало слишком яркие, слишком страстные и наполненные нескрываемой похотью картинки, от которых мои щёки пылали огнём. При разговоре оба ждали, кто первый отведёт взгляд, как-то слишком остро отреагирует на сказанные слова или же просто промолчит. Но мы оба за весь вечер не сделали ничего из этого. Мне принесли клубничный десерт и горячий капучино. Ему — стейк средней прожарки и бокал красного сухого вина. Но мы едва притронулись к еде, увлечённые лишь друг другом.       Тем не менее я всё это время безуспешно продолжала пытаться заказать такси, хотя моё желание остаться в этом чёртовой ресторане, лишь бы только находиться с ним рядом, было намного сильнее, но в то же время я с горечью начинала медленно осознавать, что, возможно, все мои чувства абсолютно безответны, а все мечты, которые я успела себе напридумывать в голове, являются лишь моим разыгравшимся романтическим воображением под действием бурлящих со страшной силой гормонов в крови, и ничего более. Возможно, для меня эта встреча и перевернула всю мою привычную и ничем не примечательную жизнь, стала ярким пятном на сером холсте моей реальности, возможно, значила намного больше, чем я могла бы себе представить и позволить… Для меня, но не для него.       Как только я поймала себя на этой мысли, сердце болезненно сжалось, покрываясь первыми царапинами, которых в дальнейшем станет ещё больше. Всего лишь за один вечер рядом с ним я понимаю, что слишком сильно к нему привязался, хотя разумом понимала, что влюбиться в человека за несколько часов просто невозможно. Но это случилось. И поэтому даже самая простая и логичная мысль доводила меня до такой сильной и необъяснимой боли.       От всплывающего уведомления о том, что свободных автомобилей нет, я становилась всё более раздражительной, хотя, скорее всего, решающую роль в резкой смене моего настроения играли те мрачные мысли, которые крутились в моей голове, как снежный вихрь, не собираясь успокаиваться ни на секунду и медленно разрывая моё сердце, превращая его в мелкое крошево. Оставаться рядом с ним, плавиться под его прожигающим насквозь взглядом, терять рассудок от его присутствия, чувствовать, как здравый смысл покидает меня по каплями, и одновременно с этим понимать, что все мои резко вспыхнувшие чувства наивны и совершенно никому не нужны, было выше моих сил. Было слишком тяжело продолжать улыбаться ему и поддерживать разговор, и ни за что не встречаться с ним взглядом, ведь в его глазах читалось непонимание и удивление от моей столь резкой отстранённости. Для него явно были непонятны мотивы моего молчания, потускневшего взгляда и наворачивающихся слёз, которые беспощадно жгли веки.       Противный и слишком настырный червячок сомнений и горького разочарования проникал в моё сознание вместе с не менее противной мыслью, что для него всё происходящее ровным счётом ничего не значит. Он забудет о молоденькой незнакомке, которая испортила его вечер своим резким появлением, да ещё и предстала перед ним в не самом выгодном свете. Забудет, как будто ничего и не произошло. Ведь, по сути дела, так и есть. Мы совершенно чужие друг другу люди, ничего друг о друге не знаем, знакомы всего лишь несколько часов, и на фоне этого все мои чувства вдруг показались мне абсолютно бессмысленными, наивными, до безумия смешными, какими бы сильными они ни были и как бы ни было больно от понимания, что мне придётся заглушить их, как только я покину этот ресторан и его. Сделать вид, как будто этот вечер ничего не значил ни в моей, ни в его жизни. Так будет правильно.       Решив, что даже под таким ливнем я не растаю, попросила счёт, что стало неожиданностью для мужчины напротив, на которого я изо всех сил старалась не смотреть. Грудную клетку стягивало невидимыми цепями, а предательские горячие слёзы так и норовили скатиться по щекам, но я не давала волю эмоциям, пока он мог их увидеть. Находиться с ним рядом сил больше не было и прокручивать в голове мысль, что для него я пустое место — тоже. Когда мне наконец вернули кредитку, я слишком быстро вскочила со стула, бросила дрожащими голосом несколько фраз на прощание, а затем поспешно вышла на улицу, где продолжал лить как из ведра противный дождь, температура воздуха резко снизилась на несколько градусов, и я тут же промокла и продрогла до костей.       На город опустилась ночная мгла, небо было похоже на бесконечно чёрное полотно, но яркий свет от неоновых вывесок высоких зданий и габаритных огней проезжающего потока машин не давал городу окончательно погрузиться в темноту. Холодный дождь, что даже и не думал заканчиваться, слепил глаза, но на этот раз я даже не пыталась прикрыть голову сумкой — не было сил. Ноги были ватными, я едва переставляла их, то и дело спотыкаясь и с кем-то сталкиваясь, спешно прося прощения. Вопреки всем усилиям, чувствовала, как по щекам начинают медленно скатываться не только капли дождя, но и солёные дорожки с уголков глаз, смешиваясь на коже с дождевой водой. Сердце щемило так невыносимо больно, что захотелось тихо заскулить от тоски, тяжёлым грузом осевшей в груди. Казалось, что может быть хуже?       Но буквально через секунду стало. Действительно, стало в тысячу раз хуже, когда позади кто-то резко и слишком неожиданно дёрнул меня за локоть, разворачивая лицом к незнакомцу, но от столь молниеносного движения я едва устояла на ногах и, возможно, потеряла бы равновесие, если бы сильные руки вплотную не прижали меня за талию к крепкому мужскому телу и не втянули меня в сумасшедший жаркий поцелуй. От неожиданности и накативших ледяной волной неземных ощущений, я ноготками отчаянно хваталась за его чёрную рубашку, насквозь промокшую под дождём и от этого плотно прилегающую к сильным плечам и широкой груди, тяжело вздымающейся от прерывистого дыхания.       Первые мгновения я пыталась вырваться, отстраниться, прекратить тот разгорающийся и испепеляющий каждую клеточку тела пожар внутри организма. В голове мелькала мысль о том, что всё происходящее дико неправильно, опрометчиво, грязно, но пелена наслаждения окутывала сознание всё больше и больше, пресекая любые попытки остановиться. После нескольких секунд сомнений, уже ничего не стесняясь и ни о чём не думая, я полностью расслабилась во властных мужских объятиях, прильнув всем телом ближе к нему, и сливалась с ним в жадном поцелуе, сплетая языки, на которых всё ещё оставался слабый привкус терпкого красного вина и солёности от моих слёз, и от этого в немыслимом темпе кружилась голова. Его руки перемещались с моей талии на бëдра, с силой сжимая, вырывая из моей груди судорожные вздохи и тихие стоны, передаваясь вибрацией ему в рот, отчего он больно кусал мои губы или язык. Пальцы гуляли в его мокрых волосах, оттягивая тёмные пряди от невероятной силы накатывающего возбуждения. У меня подкашивались ноги, а тело била дрожь, когда он заставлял меня откидывать голову, перемещаясь горячими поцелуями на мою шею, немного больно прикусывал тонкую кожу и оставлял еле заметные следы.       — Боже, почему ты так сводишь меня с ума? — рыкнул он мне в губы, остранившись буквально на миллиметр и зубами оттягивая мою нижнюю губу.       Моё тело окончательно отказалось подчиняться контролю разума, полностью доверившись его рукам и позволяя делать с ним всё, что он захочет. Сил сопротивляться его напору не было, как и желания. Ничтожные остатки здравого смысла кричали где-то на задворках растворяющегося от огненной страсти сознания о последствиях моей слабости сейчас перед ним и перед своими чувствами, о возможном сожалении о своих действиях, ведь так слепо бросаться с головой в омут порочной связи и доверяться без остатка незнакомому мужчине по меньшей мере глупо. Но я уже ничего не могла поделать с тем океаном чувств и желаний, в котором я тонула с первых мгновений встречи с ним. Каждая клеточка моего тела отзывалась буквально на каждое его прикосновение, на его всепоглощающий взгляд или любое, даже самое мимолётное движение, словно меня магнитом притягивало к нему, и невидимые нити сплетали наши тела, разум и сердца в единый узор наших чувств.       — Поедем ко мне, — прошептала дрожащим голосом в ответ, аккуратно прижимаясь своим лбом к его, соприкасаясь носами и инстинктивно подаваясь губами навстречу друг другу, чувствуя горячее прерывистое дыхание на влажной коже.       И мы поехали. Сами того не ожидая, сели в его машину, находившуюся на парковке около ресторана, и поехали, изнемогая от невероятного возбуждения, сводившего конечности лёгкой судорогой от нетерпения. Та ночь запомнилась мне лишь отдельными фрагментами, моё сознание растворялось в сладостной дымке наслаждения и безумного желания, мысли покрывались туманной пеленой, полностью отключая контроль над своими действиями, доверяя моё тело в объятия бушующих эмоций.       Мы ввалились в квартиру, тесно прижимаясь друг к другу и страстно целуясь, словно наша близость была глотком спасительного кислорода, без которого немыслимо наше существование, словно дикие звери, дорвавшиеся до столь желанной жертвы и отныне не желающие отпускать её, пока не насытятся сполна и не уталят немыслимый голод. Мы задели полку, чуть не свалились на подставку для обуви в маленькой тёмной прихожей, слегка запутавшись в ногах, но не желая отстраняться друг от друга ни на мгновение. Он резко прижал меня к жёсткой стене, отчего я слегка ударилась затылком и лопатками от его быстрых движений, но в тот момент меня это совершенно не волновало. Мы сплетались языками, кусали и посасывали губы, опухшие и покрасневшие от сладкой, длительной пытки. Мои руки обвивали его шею и прижимали его тело как можно ближе к своему, желая слиться с ним воедино, раствориться в нём без остатка, стать его дыхание, его сердцебиением, без которого он не сможет жить, влиться в его кровь смертоносным мгновенным ядом, добраться до его сердца и проникнуть в него, пустив глубокие корни.       Его руки блуждали по всему моему телу, запутывались в волосах, оттягивали у корней и вырывали из моей груди прерывистые вздохи. Он властно схватил за подбородок, подушечкой большого пальца задевая мою нижнюю губу, и чуть приподнял голову вверх, открывая себе вид на мою шею и зону декольте. Тонкие шёлковые бретельки платья оказались спущены его пальцами, и он впился губами в мочку моего уха, лаская её кончиком языка, спустился по шее к ключице, прокладывая мокрую дорожку и посылая нервные импульсы по всему телу. В полной тишине и мраке я могла лишь тихо скулить от его жадных прикосновений, его близости, его одурманивающего запаха, его испепеляющей дикой страсти, которой он щедро одаривал меня в эти мгновения. Каждый раз от его прикосновений я вздрагивала, чувствуя, как учащается пульс, как дыхание обрывается на полувздохе, как внутри поднимается волна незнакомой нежности и желания быть как можно ближе.       По дороге в спальню мы сносили и ломали всё, что попадалось нам на пути, и чуть не упали на ковëр, запутавшись в собственной одежде, которую мы срывали с тел друг друга дрожащими пальцами от зашкаливающих сумасшедших ощущений. Хлипкое платье, его мокрая рубашка, туфли и ботинки оказались разбросаны по всей спальне. Моё тело было настолько мягким и податливым в его объятиях, словно я была игрушечной марионеткой в умелых руках кукловода, куском мягкого пластилина, который изгибался в горячих ладонях и принимал нужную форму. Перед глазами мелькали тёмные пятна, а сознание затуманивалось настолько, что я не заметила, как оказалась в порыве скинута на кровать, дрогнув от резкого холода постельного белья, пронзившего обнажённое тело зазубренными осколками льда.       Его силуэт скользил в темноте, он надвигался, словно хищный зверь, готовый растерзать свою жертву, попавшую в его когти. Узел внутри живота затягивался с каждым вдохом, распространяя жар по всему телу, напоминая сильнейшую агонию, горячий от напряжения воздух забивался в лёгкие, а все попытки хотя бы немного сфокусировать взгляд были безуспешными. Желание было настолько сильным, что оно буквально разрывало тело на тысячи кусков, клетки воспламенялись, превращаясь в сизый пепел, но оживали вновь в тех местах, где меня касались его обжигающие ладони. Казалось, воздух в комнате уже пропитался насквозь запахом его тела, и никакие порошки для белья уже не смогут выветрить его из хлопковых простыней.       В тот момент я совершенно не понимала, что со мной происходило, у меня словно открылось второе дыхание, проснулись головокружительные чувства, которые я ни разу не испытывала за всю свою жизнь. Было ощущение, будто я не жила всё это время, просто существовала, абсолютно бесцельно, скучно, однообразно. Я уже и не помнила, как жила до того, как впервые увидела его сегодня, словно только сейчас могу наконец почувствовать вкус жизни, которую я желала всем сердцем и которую так долго ждала.       Сквозь пелену, застилающую разум, чувствовала, как его сильное тело накрыло моё, его локти и предплечья упирались в матрац по обе стороны от моей головы, словно защищая от всего остального мира, кроме него, а я послушно, словно кукловод дёрнул за нужную ниточку, раздвинула ноги и без малейших сомнений позволила ему удобно устроиться между ними. Моë тело натянулось, точно струна, кожу ласкали языки внутреннего пламени, лëгкие сжимались до такой степени, что я не могла сделать ни единого вдоха, ощущая лишь его горячее дыхание, опаляющее мои губы. Мужчина впился в них напористым поцелуем, а я почувствовала, какие они мягкие и горьковато-сладкие, его поцелуй был похож на опьяняющий коктейль из похоти и немыслимого желания. Пока я растворялась от его близости и теряла бдительность, его сильные руки схватили тонкие запястья без малейшей осторожности, слишком резко и неожиданно пригвоздили к матрацу над моей головой, а затем он окончательно навалился всем телом, прижимаясь обнажённым торсом к моей ставшей чрезвычайно чувствительной груди.       Изнутри у меня вырвался отрывистый глухой стон, утонувший в его жадном поцелуе, когда по моему телу прокатилась волна острого удовольствия от ощущения, как соски безжалостно трутся о его грудь, от возбуждения превращаясь в твёрдые горошины, которые призывно торчали, словно моля о внимании. Любое движение теперь контролировалось только им, я не имела ни малейшей власти над своим телом, полностью отдавшись ему. Я настолько растворялась в галлюцинагенном сладостном желании, что моё тело вздрогнуло, как от удара электричеством, когда он прикоснулся горячими пальцами к чувствительным соскам, оставлял невидимые ожоги на нежной коже живота и дотронулся до мягких розовых складочек, слегка раздвигая их и аккуратно собирая капельки жидкости, что остались на его коже.       Я задыхалась в его объятиях, плавилась от его ненасытных прикосновений, растекаясь жидким металлом, жалобно всхлипывала ему в губы и улыбалась, как умалишённая. Это было похоже на прекрасный сон — удовольствие растекалось по организму, вздувая вены, а от болезненного напряжения я готова была разлететься на маленькие частички. Я запомнила эту ночь на всю жизнь, такого сильного наслаждения я никогда не испытывала, мне было так хорошо, что хотелось умереть от счастья. Я готова была без сожаления отдать ему всю себя, впустить его в своё сердце, слиться с ним в единое существо, разделить с ним эти незабываемые мгновения безумного наслаждения и зарождающейся любви между нашими душами, что медленно сплетались друг с другом, не мысля дальнейший жизни без другой.       В ту ночь он стал первым и единственным мужчиной в моей жизни. Я не чувствовала ни капельки сожаления, была так твёрдо уверена в своём желание принадлежать только ему одному, что даже боль и тот факт, что я ничего толком о нём не знаю, не останавливал меня и не имел абсолютно никакого значения. Мне хотелось быть его без остатка, и я умоляла его об это тихим шёпотом, впиваясь ноготками в его напряжённые плечи, скользила ладонями по его крепкой спине, чувствуя под пальцами, как перекатываются под кожей его мышцы, и подавалась бёдрами ему навстречу, в нетерпении постанывая.       И он резко вошёл, впиваясь пальцами в моё бедро, оставляя налившиеся кровью следы. Внутри вдруг растеклось совершенно новое ощущение, слишком резкое, слишком болезненное, слишком яркое. Он идеально заполнил меня, подстроился под каждую неровность нежных стеночек и растянул так, что я на мгновение зажмурилась и выгнулась в спине от резанувшей изнутри, словно острым лезвием, жгучей боли и едва сдержала навернувшиеся под веками слёзы. Он шептал хриплым голосом какие-то нежности в перерывах между отрывистыми поцелуями, гладил руками мои влажные щёки и зарывался пальцами в мои волосы, стараясь отвлечь меня. Но мне уже не было больно, боль не имела никакого значения, когда я чувствовала его глубоко внутри себя.       По организму распространился невыносимой силы адский жар, чувство наполненности и немыслимое желание большего. Почувствовав, как моë тело слегка расслабилось, он тихо выдохнул мне в губы, щекоча их своим горячим дыханием, и начал двигаться. Сначала постепенно, но затем всё быстрее, стоило мне обхватить ладонями его лицо и втянуть его в мокрый поцелуй, нежно лаская его язык своим и посылая ему в рот вибрацию от моего приглушённого стона. Он входил быстрее и глубже с каждым уверенным движением, больно сжимал бёдра, а стоны звучали так громко, отдаваясь эхом в тишине комнаты, где было слышно лишь наше тяжёлое дыхание и мокрые шлепки от соприкосновения покрытых выступившей испариной тел.       Его грубость, тесно граничащая с нежностью, казалась ярким контрастом в омуте похоти и сладостной неги, в котором мы утопали с головой. Все движения сливались в одно сплошное безумие, которое уже было не остановить. Он проникал в меня невероятно глубоко, а у меня каждый раз перехватывало дыхание от ощущения его внутри себя. В крови полыхал пожар из чувств, выжигая дотла внутренности, заставлял без страха падать в пропасть и наслаждаться ощущением полёта и безмятежности.       Он прижимал моё податливое тело к себе вплотную и не переставал вонзаться в меня с немыслимой скоростью. Мои ноги сильно задрожали, пальцы свело судорогой, стоило ему сделать движения напористее и глубже, а с губ срывались глубокие вскрики. Мир вокруг взорвался на тысячи ярких огней, под кожей разлилось приятное трепетное чувство, словно покалывание тысячи микроскопических иголочек, но стоило мне содрогнуться, как его член, покрытый скользкой смазкой, выскользнул из моего неконтролируемо сокращающегося лона без предупреждения, оставляя лишь головку, а затем резко заполнил полностью, проникая невероятно глубоко и даруя больше острого удовольствия. Я задёргалась в конвульсиях, изо всех сил сжималась вокруг него, дрожала всем телом, словно в лихорадке, и раскрывала губы в беззвучном стоне, обдавая дыханием его влажные губы в нескольких миллиметра от моих.       После сумасшедших ощущений, яркой вспышкой пронёсшихся по всему телу, я окончательно расслабилась в его руках, прикрывая тяжёлые веки и растягивая губы в слабой улыбке от наслаждения, обволакивающего тело. Медленно остывающая кожа покрылась мелкой холодной дрожью, а онемевшие кончики пальчиков на ногах до сих пор сводило судорогой. Он навалился на меня всем своим огромным телом, прижимал к постели ещё сильнее и лишал возможности сделать лишнее движение, уткнувшись лицом мне в шею и оставляя на влажной коже мягкие прикосновения его губ. Я чувствовала, как его член пульсировал внутри меня, а внизу живота вдруг растеклось что-то горячее, даруя ощущение фантомной наполненности. Мои ладони медленно скользили по его напряжëнной спине, подушечки пальчиков вырисовывали незамысловатые узоры, а я просто наслаждалась минутами нашей близости, разлетаясь одуванчиковыми парашютиками от тепла его тела, ласковых прикосновений и нежных поцелуев.       Мы наслаждались друг другом до первых лучей солнца, пробивающихся в спальню через лёгкие занавески, прикрывающие окно. Не думая о последствиях, об обязательствах, о приличиях или любых других вещах, которые могли разорвать ту связующую ниточку между нами, которая сплетала во едино наши бьющиеся в унисон сердца. На моём теле не осталось не единого сантиметра, где бы не касались его губы, не было ни минуты, чтобы я не чувствовала его внутри себя и не сгорала заживо от наполняющего грудь чувства привязанности и желания, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась.       Полностью обессиленная, я забылась в сладостных грёзах в его крепких объятиях, чувствуя заботливый, тягучий поцелуй на губах, прежде чем окончательно провалиться в глубокий сон. А через несколько часов проснулась в залитой солнечным светом комнате, обнажённая, укрытая пуховым одеялом, хранившим запах его терпкого одеколона, служившее неопровержимым доказательством, что всё случившееся было реальностью, а не моей разыгравшейся фантазией. Вот только другая половина кровати была холодной, пустой, а на маленькой тумбочке лежала записка, хранившая в себе пожелания доброго утра, номер телефона и имя незнакомца, которое отныне навечно выгравировалось глубокими кровавыми царапинами на моëм сердце — Кирилл.

***

      Я насильно заставляю себя остановить эту пытку в виде воспоминаний, которые вырываются из потаённых уголков сознания, разрывают железные цепи, которыми я старательно заковывала их, желая вырезать их из своей жизни, никогда больше не вспоминать, хотя бы на чуточку избавить себя от немыслимой боли, коей насквозь пропитаны эти фрагменты моего былого чувства безграничного счастья. Сделать что угодно — вырвать с корнем, вытащить безжалостно щипцами из разбитого вдребезги сердца и искалеченной до неузнаваемости души, только бы забыть, не помнить, не мучить себя. Не знать, что любить — это слишком больно, слишком тяжело, слишком невыносимо. Грудь сдавливает ноющее ощущение опустошения и одиночества, я прикрываю глаза в попытке перебороть застилающую пелену жгучих слёз, но сокрушительно проигрываю эту неравную битву, отчего по холодным щекам влажными солёными дорожками скатываются предательские слёзы.       На этот раз они кажутся одинокими, обжигающими, словно горящая свеча, и впервые столь незнакомыми. Всё это время я находила в себе силы хранить переполняющие меня эмоции глубоко внутри, ни на мгновение не давать себе слабину, держаться до последней капли выдержки, но теперь полностью сдаюсь, с треском ломаюсь, прогибаюсь под безжалостным напором, понимая, что скорлупа, которой я покрылась, желая защитить своё сердце, дала трещину и постепенно разрушалась по маленьким частичкам всё больше и больше, пока окончательно не раскрошилась, оголяя все мои истинные чувства. Вытаскивая наружу всю мою боль.       Я резко зажмуриваюсь до белых пятен, пытаясь прогнать, выжечь его образ из своей памяти, но не получается. Поджимаю губы и до скрежета сжимаю челюсти, едва слышно заскулив от дикой боли, бурлящей внутри меня раскалëнным потоком. Запрокидываю голову назад и широко распахиваю глаза, до изнеможения желая остановить надвигающуюся истерику. Грубо, до жжения на коже, изо всех сил сжимаю ладонями край железной скамейки, на которой сижу, стараясь хоть как-то унять бушующие внутри эмоции, заглушив их физическим дискомфортом от жëсткой поверхности, царапающей кожу. Но это не помогает, ничто не может помочь мне забыть и перестать чувствовать.       Я пытаюсь прогнать и скрыть его образ, отчëтливо отпечатавшийся в памяти во всех мельчайших, даже самых крохотных и незначительных деталях. Его взгляд, пронизывающий насквозь, пылающий дерзкими искрами огня, и в то же время задумчивый, холодный, отстранëнный и даже равнодушный. Его отчëтливо очерченные скулы, пухлые губы, россыпь бледных родинок на сильных руках, тëмные густые волосы, в которые я любила запускать свои пальцы и нежно перебирать между ними мягкие пряди. Он сочетал в себе всевозможные эмоции и качества и менял их, словно по щелчку пальцев, отчего я никогда по-настоящему не знала его истинную сущность. Я ошибочно и слишком наивно считала, что знаю и понимаю его так, как никто и никогда прежде. Словно только мне позволено дотронуться до его сердца, заглянуть в его душу и быть с ним единым существом, одинаково мыслящим и чувствующим.       Но я даже не подозревала, ослеплëнная своей наивной любовью к нему, насколько мы с ним разные и чужие друг другу люди, которые способны причинять лишь боль, пытаясь утешать себя ложными надеждами на счастье и совместное будущее. Мы оба были эгоистами. Он — потому что пользовался мной и моей любовью, играл с моими чувствами, словно жонглировал ими, всякий раз вселял надежду, выкачивал из меня эмоции до последней капли и спокойно уходил и приходил, когда ему вздумается, зная, что я всë равно открою дверь, когда он приедет в следующий раз. А я — потому что доверяла ему, любила всем сердцем и упорно не хотела замечать очевидных вещей, выстраивая вокруг себя иллюзии.       Наши отношения с самого начала были чем-то само по себе неправильным, грязным, тем, что никогда не должно было случиться и которые заранее обречены. Отношения, которые просто не могли иметь светлого будущего, которые таили в себе лишь нескончаемую боль и одиночество, которые априори не имели шанса на существование. Но только я категорически отказывалась смотреть жестокой правде в глаза, предпочитая видеть в нëм весь свой мир и напрочь забывая о себе. Для меня это было вполне нормально, и такое мировоззрение присутствовало со мной практически всю жизнь.       Родителей не стало, когда я была ещë совсем маленькой, единственным родным человеком для меня была тëтя, которая воспитывала меня и любила, как родную и единственную дочь. Она никогда не пыталась заменить мне родителей, но так или иначе стала для меня второй мамой, лучшей подругой и самым близким человеком в моей жизни. Мы обе потеряли всех, кого любили, но нашли утешение в заботе друг о друге. Но на протяжении многих лет я всегда чувствовала себя обязанной помогать ей, отдавая в ответ всë то тепло и заботу, которые она дарила мне. Я заботилась о ней, хорошо и старательно училась, была прилежной и послушной, но практически не имела друзей. Я всегда была словно в своей отдельной вселенной, в своëм маленьком укромном уголке, никого больше не подпуская к себе и храня любовь в своëм сердце лишь для одного единственного человека. Но я не думала, что это причинит мне столько боли.       После той ночи всë изменилось, мой мир сосредоточился лишь на Кирилле, а сердце разрывалось от жгучей любви, ласкалось языками адского огня, словно пышущее жерло вулкана, и омывалось разогретым до максимума потоком крови, поступающим через вены. Отчëтливо помню этот сумасшедший период моей влюблëнности, когда каждый день до дрожи по всему телу ждала нашей встречи в моей квартире, готовила вкусные ужины, но мы едва вспоминали о еде, стоило ему перешагнуть порог и налететь на меня со страстными, жадными и до приторности сладкими поцелуями. Уже тогда я целиком и полностью принадлежала ему, а он даже не догадывался, как был мне дорог и на что я готова была пойти ради него уже в тот момент…       Он был далëк от идеала моих наивных детских мечтаний о первой любви — далеко не романтик, не мечтатель, а сильный, уверенный в себе взрослый мужчина, который всегда получает то, что хочет, вне зависимости от желаний других людей и средств достижения желаемого результата. Но я считала его самым лучшим, без колебаний подчинялась его силе и власти надо мной, идеализировала его манеры и поведение, которые были далеки от совершенства, и каждый раз влюблялась ещë больше. Он никогда не переходил грань в наших отношениях, был нежен и чувственен, внимателен и заботлив, когда это было нужно, виртуозно сочетая в себе грубость и властность, что доставляли мне удовольствие ничуть не меньше. Но всë это продолжалось между нами лишь тот короткий срок, на который он приходил ко мне. А я всë больше понимала, что не смогу без него прожить и минуты, а в те дни, когда оставалась одна наедине со своей тоской, впадала в полностью безэмоциональное состояние, словно моя жизнь заключалась лишь в его присутствии.       Я сразу поняла, что что-то не так, когда на просьбы остаться чуть подольше и не уходить, едва наступит утро, он молчал, одним лишь взглядом заставляя меня почувствовать всю невозможность моей отчаянной просьбы. Он дарил ласку на протяжении всей ночи, которая всегда заканчивалась слишком непозволительно быстро, шептал нежности на ухо с таким чувством и трепетом, что мурашки проникали мне под кожу и согревали быстро колыхающееся сердце в груди невероятным теплом. Покрывал тягучими влажными поцелуями каждый миллиметр моего тела, возносил на самую вершину неземного блаженства, заставлял чувствовать себя самой любимой, желанной и прекрасной одним лишь восхищëнным горящим взглядом и ненасытными прикосновениями. В такие минуты он словно хотел испить меня до дна, словно он заплутавший, измождëнный нечеловеческой жаждой путник пустыни, а я — источник кристально-чистой спасительной воды. Но что-то упëрто не давало мне покоя, невыносимо терзая душу колючей проволокой.       Не выдержав этого чувства, я впервые потребовала от него ответов. И, к моему удивлению, он не стал увиливать, лгать, недоговаривать, но сказал всю правду, какой бы уничтожающей и до безумия жестокой она не являлась для меня. Он был женат уже несколько лет. Кирилл уверял меня, что не любит жену и никогда не любил еë, или что они вообще хоть когда-нибудь на малую долю были примерной семьёй… В юношеском возрасте он менял женщин, как перчатки, не запоминал их имëн, не интересовался их жизнью, увлечениями и даже банальными желаниями. Презирал любые отношения, считая чувства между людьми лишь выдумкой, самовнушением и бесполезной глупостью. Но однажды всë пошло по наклонной из-за совершëнной ошибки, ценою в несколько разрушенных человеческих судеб.       Он вынужден был жениться на одной из своих очередных одноразовых девушек, когда она пришла к нему с положительным тестом на беременность и с глазами, полными коварной решительности. Он слишком поздно осознал, что не нужно было вести себя так, как правильно, единственный раз поступить не так, как он хочет, считая, что пришло время остепениться, а просто поехать с этой девушкой в больницу для подтверждения еë самоуверенных слов. Потому что никакой беременности и в помине не было, зато штамп в паспорте и несколько лет совместной жизни были и остаются суровой реальностью. Но в их отношениях не существовало ничего, кроме взаимной неприязни, постоянных скандалов на почве глупой ревности и непонимания друг друга и бесчисленных измен, которые их обоих устраивают.       Настоящая семья не нужна ни ему, ни его жене. Их отношения были похожи на свободное, ни к чему не обязывающее сожительство двух людей, наполненное полным безразличием, однообразными разговорами за завтраком и постелью, которую они иногда делили вместе. Их обоих всë более чем устраивало, каким бы неправильным не был весь этот фарс чистой выгоды для обеих сторон без каких-либо признаков семейного тепла, любви или взаимной заботы. У них не было ничего общего, но каким бы ни был его брак, какие бы цели не преследовала его жена и он сам, законный брак оставался законным браком, а я являлась лишь его очередной любовницей.       Все попытки хоть на каплю унять в душе эту дикую боль и чертовски сильную ненависть и отвращение к самой себе легко разрушаются, как карточный домик. Я просто сижу на железной скамейке, глотаю горькие слëзы, насыщенные отвратительным привкусом вины по отношению к тому, во что я превратила собственную жизнь, и в оцепенении пустым, застланным толстой пеленой взглядом смотрю на грязный пыльный пол, покрытый холодной скользкой плиткой. Другие люди вокруг меня, казалось, находятся не здесь, а где-то далеко-далеко, словно окутаны густым плотным туманом, а многочисленные голоса сливаются лишь в звенящий шум в ушах. Всë вокруг потеряло свой прежний смысл.       Резко зажмуриваюсь, стараясь забыться, раствориться, чтобы никогда не существовать, заглушить боль хоть чем-то, что способно хотя бы на йоту это сделать, но понимаю, что эти никчëмные и жалкие попытки длятся уже так долго, что не остаëтся сил бороться дальше. Я так сильно устала плакать и терпеть. Так сильно устала, что жить не хочется. Слëзы с особой болью начинают жечь в глазах, а лëгкие сжимаются так сильно, вытесняя весь воздух из организма.       Порой самые важные события в нашей жизни замирают в памяти, превращаются в покадровый беспрерывный поток моментов, а когда приходит время, они врезаются в нашу действительность жгучим вихрем пламени, переворачивают всë с ног на голову, навечно оставляя на сердце жуткие рубцы. Иногда наступает момент, когда мы вынуждены принять решение, которое навсегда изменит нашу жизнь, даже если на тот момент последствия ещë не кажутся нам столь ужасными. А через какой-то период времени горькие воспоминания болючим ударом врезаются в сознание, наполняя его до краëв своей жестокой реальностью, что рвëт душу на куски и с корнем вырывает сердце из груди. Но изменила ли я что-то в своей жизни, если бы у меня была такая возможность? Не поступила бы так, как я поступила тогда, когда узнала всю правду от него, понимая, на что подписываюсь, на что обрекаю себя? Ответ очевиден даже сейчас, когда я в полной мере ощутила всю боль последствий своего решения — у меня никогда не хватило бы сил и желания поступить иначе, потому что я всегда слушала лишь своë сердце, даже если теперь оно насквозь проткнуто сотнями кинжалов, пропитанных смертельным ядом.

***

Год назад…

      Безнадëжная тишина комнаты, в которой я осталась наедине со своими мыслями, что не укладывались в сознании, раскалывая голову своей абсурдностью и жестокостью, наедине со своей болью и непониманием, за что любовь так возненавидела меня, невольно давила на плечи, не давая шелохнуться ни на миллиметр. Я чувствовала себя, словно марионетка, у которой кукловод перерезал ниточки, и теперь она упала на пол и сломалась. Безвольная кукла, у которой вырвали шарниры, и ни один клей не сможет их собрать вновь.       Подушка уже давно стала мокрой под моей щекой, каждый раз впитывая в себя новую порцию моих слëз, кожа онемела от неменяющегося в течении долгого времени положения тела, но мне было всë равно. В душе полнейший раздрай. Сердце ныло в груди, мышцы затекли от неудобного положения тела, но мои мысли были полностью сосредоточены лишь на том, что буквально через несколько минут должен прийти он, а я… не знала, что мне делать. Сегодняшняя встреча могла быть последней, и это было бы правильно, если бы не было так больно и тяжело от этого.       Вокруг стояла тишина, слишком глубокая и долгая, которая выматывала меня день ото дня. Страх и чувство опустошения, колючим клубком скопившиеся в животе, с каждой минутой становились всë сильнее и сильнее. Я медленно подтянула ослабшие ноги к животу и уткнулась лицом в подушку, зажмурившись, и нервно сминала пальцами одеяло. Внутри пустота. Высасывающая, гнетущая и ненасытная, оставившая рваную рану в груди. Где было сердце, теперь разросся колючий плющ, что обвил болезненно лëгкие, скрутил органы и высасывал своими безжалостными шипами силы до последней капли крови. Хотелось закрыть глаза навечно, провалиться в бездну забытья, где не существует боли и предательства, и больше никогда не просыпаться. Но я продолжала лежать неподвижно на застеленной мягким пледом кровати, ощущать прогорклый привкус слëз на пересохших губах, вдыхать аромат его одеколона на смятом постельном белье и покрываться холодными мурашками от фантомных прикосновений его тëплых рук.       Открыв глаза, вгляделась в темноту, в которой можно было различить лишь размытые силуэты спальни и очертания некоторых предметов мебели. Через тонкий полупрозрачный тюль с улицы просачивался тусклый жëлтый свет ночных фонарей, слабое освещение из окон соседней девятиэтажки и ночная синева неба с виднеющимся блëклым полумесяцем. Взгляд уже кучу времени был прикован к окну, но я ничего не видела перед собой, кроме чëрной пустоты. Лежала на кровати в абсолютной тишине и мне попросту хотелось умереть здесь и сейчас, умоляя в душе, чтобы он больше никогда не приходил, чтобы все эти мучения наконец закончились. Я заставлю себя забыть его, заставлю разлюбить, даже если будет тяжело. Заставлю сердце замолчать навечно, чтобы оно не билось сейчас так оглушительно-громко в груди, желая почувствовать его близость. Ненавижу его за то, что он так со мной поступает, но в то же время до боли люблю и не могу отпустить…       Тихо всхлипнула в подушку, но тут же замолчала, когда услышала тихий скрип входной двери, металлический звук связки ключей, брошенных на тумбочку в прихожей, а потом шаги, словно кошачьи, мягкие. Это был он. Мне даже не нужно было стараться понять, кто это. Потому что когда Кирилл был рядом на расстоянии нескольких метров — он был буквально повсюду. В терпком аромате, что наполнял квартиру и въедался в мебель, в воздухе и в каждом предмете. Он был внутри меня, поселился под кожей так глубоко и крепко, что избавиться от него уже было невозможно. Да и не хотелось, ведь я нуждалась в нëм, как заядлый наркоман в новой дозе героина.       — Зачем ты снова пришëл? Я ещë не приняла решение…       Я сказала это едва слышно, одними губами, не шевелясь. Не обернулась к нему, не бросилась на шею, не стала покрывать его лицо сладкими беспорядочными поцелуями, как делала каждый раз до этого. Просто лежала на боку, чувствуя затылком, как он смотрел пристально. Я знала, что он жадно рассматривал моë практически обнажённое тело, скользил по мне изучающий взглядом, ведь я всегда ждала его в одной коротенькой ночнушке на абсолютно обнажëнном теле в те дни, в которые мы должны были встретиться в моей квартире. Сегодня был именно тот самый день, когда я должна была дать ему ответ после его признания. Я должна была решить, хочу ли продолжать наши отношения, хотя в душе прекрасно понимала, что он вновь уже всë решил за меня, и мне остаëтся лишь безропотно подчиниться. Если выбор стоял между мной и им, я всегда ставила на первое место его желания и его требования, стараясь быть послушной и всяческими способами, которые я только знала, дарить ему свою любовь без остатка. Сомневаюсь, что я когда-либо смогу найти в себе силы поступить иначе.       — Я пришëл сказать, что мне плевать, какой будет твой ответ, — властный шёпот, проникающий в каждую клеточку воспалëнного сознания, сразу же запускал по телу дрожь невыносимого желания и предвкушения. Он излучал силу всем своим естеством, подчинял себе, лишая малейшего шанса на сопротивление, и рядом с ним я чувствовала себя беспомощной мышкой в заточенных когтях хищника. — Ты моя, каждый миллиметр твоего тела и твоего сердца принадлежит мне, а я не из тех, кто способен отпускать, и ты это знаешь. Ты стала моей и будешь всегда только моей. Каков бы ни был ответ, я не позволю тебе уйти, ты понимаешь?       — Я… я ведь не железная, Кирилл, — слова вырывались из меня нехотя, голос дрожал, точно вот-вот сорвëтся, а боль в горле от сдерживаемых слëз становилась просто нестерпимой. Я чувствовала, как медленно раскалывалась на кусочки, но никому не было до этого никакого дела. Даже мне самой. Хотелось, чтобы хоть кто-нибудь остановил эту боль внутри меня. Растоптанное сердце молило, чтобы его подняли с земли, согрели теплом, полюбили хотя бы на маленькую долю и вернули на место, заставив продолжать биться в грудной клетке и насыщаться любовью. Но этого не происходило. Моë сердце истëрто в пыль, как и я сама. Слова прерывались дрожащим шëпотом: — Ты женат, а я всего лишь твоя…       — Замолчи. Просто замолчи, Ангелина.       От его слов взволнованное сердце пропустило удар и тут же затрепетало в бешеных конвульсиях, словно раненая птица. А когда я почувствовала, как он забрался на кровать и лëг ближе ко мне, то невольно задержала дыхание. Каждая клеточка тела отдавалась зудом от его близости, тянулась к нему, точно к магниту, кончики пальцев на ногах поджимались от напряжения во всëм теле, а внутри словно включился таймер, отсчитывая секунды до того момента, когда граната из беспорядочных чувств и эмоций просто взорвëтся, искрами распространяясь по организму. Тяжëлая рука Кирилла опустилась мне на талию, медленно спускаясь к животу и оставаясь там. Осторожно я придвинулась к нему спиной и прижалась к его обнажëнной, твëрдой груди. Исходящий от него жар неожиданно так успокаивающе подействовал на меня, что я искренне удивилась тому, как тело доверчиво расслабляется в его объятиях. Я опустила свою руку поверх его, обнимающей меня, притягивающей ближе к нему, и осторожно переплела наши пальцы.       Ещë несколько минут назад я была настроена, что должна прекратить то, что ещë возможно прекратить, несмотря ни на какие обстоятельства. Была уверена, что смогу контролировать свои чувства, свои желания. Но в это мгновение единственное, к чему я оказываюсь готова — признать, что мне нравится ему отдаваться, принадлежать ему всецело. И сейчас, даже сильнее, чем раньше, хотелось прижиматься, впускать его в себя, растворяться в нëм, сливаться в одно целое. Не задумываясь, подчиняться каждому его слову и даже взгляду, угадывать его желания и беспрекословно исполнять его требования. Упиваться его властью и моей беззащитностью. И не думать о том, что будет потом. Главное — не думать.       Я задохнулась, как только почувствовала влажный поцелуй на своëм плече, ласковые поглаживания его ладони на моëм животе, а потом умерла от наслаждения, выгибая спину и поджав колени, когда горячие прикосновения желанных губ поднимались всё дальше по чувствительной коже, переходя трепетными поцелуями на шею, одновременно медленно задирая подол сорочки всë выше. Он едва касался, его поцелуи покрывали кожу, точно невесомые прикосновения крыльев бабочки, но я готова была поклясться — ничего приятнее я в жизни не испытывала в те моменты, когда он обращался со мной безумно нежно, дарил ощущения полного счастья и уязвимости перед ним.       Нам всегда было катастрофически мало друг друга, поэтому, когда наступал момент долгожданной встречи, я старалась заглушить ту пустоту, которая разрасталась внутри от тех жутких однообразных дней, когда его не было рядом. Каждый день был похож на изощрëнную пытку, я сходила с ума от неизвестности, от своих чувств, которые вынуждена была сдерживать и скрывать от всего мира, когда хотелось кричать об этом, от бездушного одиночества, что поглощало мою жизнь. Но я каждый чëртов раз ждала, что в замочной скважине щëлкнет ключ и я снова увижу его, пусть ненадолго, пусть на несколько жалких часов, но это было единственной возможностью быть близко настолько, насколько возможно, смотреть в глаза и вдыхать его запах.       Потому что я никому не могла рассказать о своих чувствах. О таких сильных чувствах и эмоциях, которые мы дарили друг другу. Потому что неправильно, запретно, аморально и ещë целая куча ненавистных «но». Поэтому и редкие встречи у меня в квартире, поэтому минимум слов и разговоров, и больше жадных ненасытных поцелуев, больше испепеляющей страсти, больше просто сумасшедших эмоций до неконтролируемой дрожи по всему телу. Так много, что сердце в эти минуты готово выпрыгнуть из груди и упасть к его ногам, позволяя делать с ним всë, что он захочет.       Моë тело трепетало в его руках, словно раненое животное, изнутри словно хотела вырваться неизведанная сила, а у меня под веками снова собирались жгучие слëзы, когда я чувствовала его так запредельно близко. Он кусал нежную кожу шеи, тут же оставляя на покрасневшем участке кожи мягкий невесомый поцелуй, с силой сжимал ладонями бëдра и притягивал как можно ближе к себе, ведь знал, что я не дам не отпор, сдамся ему, как сдаюсь всякий раз. Пользовался мной и моей любовью, словно я красивая безвольная игрушка, всего лишь кукла в его руках. А я не сопротивлялась, просто не могла, не было сил противостоять чувствам, задушить их в себе, уничтожить и выжечь. Потому что любила его так чертовски сильно, что каждая минута, каждая секунда рядом с ним, мимолëтное мгновение дарила мне истинное счастье и несравнимое ни с чем наслаждение.       И я больше не хотела контролировать себя, устала сдерживать свои эмоции, надоело думать о том, насколько это неправильно или наоборот правильно, анализировать свои поступки и пытаться найти себе жалкое оправдание. Я устала бороться и сопротивляться самой себе, просто устала запрещать себе любить, испытывать эмоции, ненавидеть и презирать себя за них, эта жестокая пытка была похожа на бесконечные круги Ада. Я хотела целовать любимого человека столько, сколько захочется, и так сильно, как только возможно. Обнимать так крепко, чтобы воздуха не хватало в грудной клетке и нечем было дышать. Я для него вещь? Бездушная игрушка? Ну и пусть. Главное, что для меня он целая жизнь, целая Вселенная, человек, без которого я задыхаюсь, без которого каждый день похож на калейдоскоп отчаяния и боли. Я хотела любить его каждой клеточкой тела, прикасаться к его коже и чувствовать его тепло, улыбаться, когда хорошо настолько, что кажется, будто тело распадается на молекулы от напряжения. Я хотела стонать его имя, хотела признаваться ему в любви каждую секунду, когда мы вместе. И никто не могло запретить мне сделать всë то, что я так сильно желала.       Его горячие губы ласкали чувствительную кожу на плече, чередуя жадные покусывания и нежные поцелуи, пока внутри меня зарождалось необъяснимое напряжение. Его прикосновения словно запускали нервные импульсы, которые сладкой дрожью пробегали по коже. Хотелось большего, намного большего, быть ещë ближе, позволить ему так глубоко проникнуть в моë сердце, чтобы его поцелуи выжгли чëрные дыры в этом бесполезном куске плоти. Хотелось захлебнуться в собственных чувствах, задохнуться в эмоциях, уничтожить себя окончательно в этой жестокой любви. По щекам скатывались непонятные слëзы боли и безумного желания, все чувства смешались, менялись по щелчку пальцев, мысли путались, а сознание растворялось в полупрозрачной ядовитой дымке, но непреодолимое притяжение к нему оставалось неизменным.       Кирилл вдруг приподнялся на локтях, и я ощутила на себе его пристальный испепеляющий взгляд и как неожиданно нежно он провëл тыльной стороной ладони по моей мокрой от слëз щеке. Голова кружилась, эмоции зашкаливали, словно ртутная шкала термометра, сердце бешено колотилось в груди, но от его нежности тело всë равно доверчиво расслаблялось, превращаясь в мягкую пластилиновую фигурку. Не заметила, как остатки нашей одежды сорвались с тел, оставляя нас полностью обнажëнными, не чувствовала, как оказалась на спине, а его горячее крепкое тело возвышалось надо мной, словно лишь в нëм сосредоточилась вся моя жизнь. Он прикоснулся открытым ртом к моей шее, медленно лаская кожу языком, а я закрыла глаза, до крови прикусила свои пересохшие губы с солëным привкусом слëз и ловила воздух малыми дозами, ведь он казался мне таким раскалëнным, что лëгкие горели от разлетающихся искр.       Кожа плавилась в тех местах, где меня касались его теплые губы. Жаркие поцелуи, которые рассыпались беспорядочно по моему дрожащему телу, сопровождались моими тихими стонами и просьбами о большем. Я всегда умоляла его, а он всегда медлил, стараясь подарить мне как можно больше удовольствия. Потому что он знал это так же хорошо, как и я — через несколько жалких часов всё снова вернётся на свои места, какие бы иллюзии я не строила. За ним тихо захлопнется входная дверь, а я вновь останусь наедине с невыносимой болью в расколотом сердце.       Но сейчас, когда он нависал сверху и целовал меня так страстно, что накалялся воздух — я безумно счастлива. В эти сладкие моменты, когда есть возможность почувствовать любимое тело, когда крохотный кусочек его сердца вновь принадлежал мне, я чувствовала себя за гранью наслаждения. Это было чем-то намного большим, чем просто удовольствием. Это было моей жизнью. Настоящей и необходимой, как кислород, но одновременно с этим уничтожающей и разрывающей душу на кусочки. Наркотиком мгновенно воздействия.       До крови кусала губы, чувствуя на языке неприятный металлический привкус, когда он целовал меня так, что перехватывало дыхание. По позвоночнику пробежала дрожь, когда он медленно спустился к моим бëдрам, осторожно надавил на согнутые колени, чтобы я развела их в стороны, и оставил несколько ласковых поцелуев на внутренней стороне бедра. Жгучее желание бурным потоком разливалось внутри меня, каждая клеточка тела покалывала, словно под действием электрических разрядов, а сознание затуманивалось от страха и зашкаливающих эмоций. Я запустила пальцы в его растрëпанные волосы и сжала их так сильно то ли в попытке оттолкнуть, то ли наоборот притянуть как можно ближе к себе.       — Что ты делаешь? — шëпот срывался с моих губ, едва слышимый, прерывающийся.       Кирилл поднял голову, посмотрев на меня, и я тут же окончательно разлетелась на маленькие частички от плескающегося в его горящих глазах безумного удовольствия. Не отрывая от меня завораживающего взгляда, он оставлял нежные поцелуи на чувствительной коже, протянул руку между моих бëдер и дотронулся до моей пылающей и мокрой киски, раздвигая складки и растирая капельки жидкости на коже. Вздрогнув, я невольно подалась навстречу его руке и зажмурилась, сдерживая рвущиеся из груди стоны. Он медленно водил пальцами по складкам, раскрывая их, медленно лаская, находя между ними пульсирующий клитор, от прикосновения к которому я крепко сжала его ладонь между ног.       Сердце в груди билось оглушительно громко, заходясь в сумасшедшем ритме, а кожа горела от разливающегося по организму искрящегося тепла. Моя рука, покоящаяся в его темных волосах, спустилась ниже, и кончиками пальцев я трепетно очертила контур его лица и дотронулась до его гладкой щеки. Наклонив голову, я приоткрыла глаза и наблюдала за своими действиями, но стоило нам встретиться взглядами, как с моих тут же сорвался тихий стон, и я вновь на мгновение зажмурилась от пронзившего тело удовольствия, когда он толкнулся пальцами внутрь меня.       Его поцелуи покрывали мой живот, бëдра, оставляя после себя фантомное ощущение тепла. Впившись зубами в нижнюю губу, я изо всех сил сдерживала рвущиеся из груди стоны от ощущения, как он погружал свои пальцы как можно глубже, дразняще касаясь набухшего клитора и аккуратно растягивая чувствительные стенки. Короткая волна удовольствия прошлась по всему телу, ноги дрожали, влажная от выступающего пота кожа покрылась ледяными мурашками, а дыхание перехватывало всякий раз, стоило ему задвигать рукой чуть резче и сильнее.       От сумасшедшего удовольствия, что резко обрушилось на меня, я изогнулась в спине, запрокинув голову, впиваясь пальцами в ткань простыни на кровати. Чувствовала, как стенки влагалища сокращались вокруг его пальцев, тело становилось приятно тяжëлым, а по организму медленно разливалось тепло, словно тягучая патока. Поджав дрожащие пальчики на ногах, я хваталась обеими ладонями за помятое мокрое покрывало, словно это могло остановить меня от ощущения неконтролируемого падения.       Когда Кирилл вновь трепетно прикоснулся своими губами к моему животу, я приоткрыла глаза и замутнëнным взглядом посмотрела в его холодные глаза, словно затуманенные серой дымкой. Не разрывая зрительную связь, он поцелуями поднялся вверх по моему расслабленному телу и небрежно и властно обрушился карающим поцелуем на мои губы, а мне только и оставалось, что тихонько стонать ему в рот. Нежно покусывая мягкую плоть, он ловил своими губами каждый тихий звук, срывающийся с моих губ, пока организм переполняло особое дразнящее возбуждение. Под его напористым движением я согнула правую ногу, раскрывая себя для него, и скованное истомой тело легко приняло его, а я приглушëнно и жалобно всхлипнула в поцелуй, когда он с первого раза толкнулся в меня до основания. Он ощутимо сжимал ладонь на моей талии, медленно и плавно двигая бëдрами, а я обеими руками впивалась в ткань покрывала подо мной и прикрывала глаза, погрузившись в ощущение наполненности, потерявшись в его глубоких, размеренных толчках, с которыми он погружался в меня, отдавшись чувствам защищëнности и умиротворения, что в этот момент ощущались так правильно и необходимо.       Его широкая ладонь медленно скользнула по моей руке, нежно переплетаясь с моими пальцами. Его губы ласково переместились на мою шею, покусывая кожу, отчего я слегка вздрогнула и зажмурилась от словно лезвием пронзившего тело удовольствия. Толкаясь в меня, целуя, он шептал, как со мной хорошо, а от хриплого звука его голоса я лишь улыбалась и ладонью обнимала его за плечо, притягивая к себе для очередного глубокого поцелуя с привкусом отчаяния и сводящего с ума наслаждения.       Стоны растворялись в прикосновениях губ, когда его бëдра резко и со шлепком ударялись о мои, под кожей словно проливался трепещущий солнечный свет, пропитывая клетки тëплой зудящей энергией. Замедлившись на мгновение, Кирилл прошëлся кончиками пальцев по моему животу, крепко и властно обхватил бедро, отчего я ещë больше расслабилась, совершенно не контролируя собственное тело. А его толчки становились всë грубее, ненасытнее, глубже, и я тихо вскрикнула, когда он коснулся пальцами клитора, быстро двигая по нему вверх и вниз.       Я в последний раз напряглась и, наконец, расслабила бëдра, прикрыв глаза, содрогаясь от наступившего оргазма. С раскрытых губ сорвался протяжный стон, который тут же растворился в его поцелуе. Поджимая кончики пальчиков на ногах, я изо всех сил сжимала его крепкую ладонь в своей, чувствуя, как сердце в груди буквально готово разорваться на части и разлететься на мельчайшие лоскутки плоти. Перед зажмуренными глазами мелькали тëмные пятна, мышцы плотно стискивали его пульсирующий член стенками влагалища, и я услышала его хриплый и низкий стон у себя над ухом, чувствуя, как сильно было напряжено его тело.       Он крепко сжимал пальцы на моëм бедре, замерев глубоко во мне, а я ощущала его горячее прерывистое дыхание на своей мокрой от пота шее, как слегка подрагивали его плечи, как внизу живота вдруг ощущалось тепло и фантомная наполненность, и непроизвольно счастливо улыбалась. Мне нравилась одна только мысль о том, что он становился рядом со мной таким же уязвимым, какой чувствовала себя я каждое мгновение рядом с ним, словно делясь с ним маленькой частичкой своей души, какой бы изуродованной от боли она не была.       Несколько минут для меня существовало лишь то болезненное удовольствие, которое наполняло меня без остатка, и тяжëлое дыхание, сдавливающее грудную клетку, словно выжимая воздух по крупицам. Я повернулась к нему лицом, когда он уложил голову на соседнюю подушку, придвинулась к нему ближе в попытках согреться в его объятиях, прижавшись своим носом к его и прикрыв глаза, невольно улыбнувшись сквозь застилающие глаза слëзы. Я боялась, что всë это неправда, что этот момент может раствориться, и на самом деле сейчас ничего не происходило. Я прижалась к его груди, ощущая уже столь родной терпкий запах его одеколона, почувствовала, как его сердце колотилось о рëбра, словно обезумевшее. Моë же, напротив, сейчас спокойно колыхалось в груди.       Я обвила руками его шею, убрала с его лица влажные пряди и провела указательным пальцем по пухлому контуру любимых губ, очерчивая их. Запустила пальчики в тëмные волосы на затылке и наслаждалась видом его расслабленного выражения лица. Он стал таким нужным, таким любимым, таким единственным, что я уже не понимала, смогу ли жить без него вообще. Я пряталась в его объятиях, наслаждаясь последними мгновениями своего счастья, спокойствия и тишиной, нарушаемой лишь ласковыми дуновениями ночного ветра из открытого окна. И в это момент мне оставалось лишь принять тот факт, что только благодаря мужчине рядом со мной я могла почувствовать себя по-настоящему живой. Сердце разрывало бьющими тëплыми волнами самых сильных приятных эмоций, а я ещë сильнее прижималась к нему, отдаваясь чувству любви без остатка. Позволила себе забыться на мгновение, прежде чем всë вновь превратится в пепел.       Я не заметила, как уснула в его тëплых объятиях, а когда проснулась, тут же пронзительный холод, словно ледяные жгучие иглы, с простыней немедленно переполз на тело. Мысли наполнились какой-то тревогой, точно липкий серый туман заволакивал сознание, а отвратительный страх разочарования и одиночества разливался по капилярам, сковывая внутренности ледяной коркой. Сердце громыхало в ушах, веки жгло слезами, ведь я поняла, что он снова ушëл. Я вновь осталась одна, как происходило из раза в раз. Боль медленно стягивала жгутом сердце и разъедала, как кислота, душу, окончательно выскабливая из меня любовь.       Я проиграла, окончательно потеряла себя, разорвала своë сердце в клочья, бросилась со скалы в бушующие жестокие волны, вонзила себе нож в спину, позволяя истекать кровью до потери пульса. Залила свои раны расплавленной жгучей ртутью, усиливая боль и не позволяя им затягиваться вновь. Я сама уничтожила себя и свою любовь, сама разрушила свою жизнь. Ведь знала, что уже поздно что-то пытаться исправить и предпринимать жалкие попытки спасти себя. Уже слишком, слишком поздно.

***

      Так продолжалось до момента, когда моя жизнь действительно перевернулась. У нас всë было так, как он хотел, без каких-либо обязательств, обещаний, надежд, даже порой абсолютно без слов. Моя любовь всë больше перекрывалась невыносимой болью от одиночества и ощущения себя бездушной куклой, которой играют, пока не наскучит. Безмолвная красивая игрушка — вот кем я была для него. Я делала всë, что он хотел, была нежной и ласковой, когда это было нужно, или кусала до крови губы во время поцелуев, когда он сам проявлял грубость. Готовила ему ужины и завтраки, хоть и понимала, что ему абсолютно это не нужно. Перебирала его волосы пальцами, гладила по щекам, когда он засыпал, а потом просыпалась утром в одиночестве, убегала в ванную и смотрела на своë отражение в зеркале с ненавистью, которая разрывала душу намного сильнее боли.       Но всë изменилось, когда я увидела две отчëтливые красные полоски на положительном тесте на беременность. Помню, как сидела на холодном кафельном полу в ванной, абсолютно без сил и полностью опустошëнная, и замутнëнным толстой пеленой слëз взглядом смотрела на тонкую полоску, которая трепыхалась словно листочек от ураганного ветра в моих дрожащих ладонях. Слëзы начинали стекать по щекам, падали на колени, а болючий шипастый комок в горле не давал дышать. Но на губах самопроизвольно появлялась счастливая улыбка, а сердце в груди вдруг пропитывалось необъяснимым теплом и счастьем, словно согретое солнечным лучиком. В тот момент у меня словно открылось второе дыхание, дурманящая разум пелена вдруг резко спала, а лëгкие раскрылись и насытились свежим чистым воздухом, пропитывая мëртвые клетки насыщенным потоком жизни. Я впервые вновь почувствовала себя по-настоящему живой. По-настоящему полноценной, нужной и любимой. Маленький комочек моей любви под сердцем заставил меня, наконец, осознать, что дальше так продолжаться не может. Теперь на мне лежала ответственность не только за свою жизнь, которую до этого момента я беспощадно терзала и разрывала вклочья, и я готова сделать абсолютно всë, чтобы стать стать хорошей мамой для своего ребëнка и чтобы в нашей жизни больше никогда не было той боли, которую я терпела последние два года.       Мне необходимо было сделать выбор. Понять, что мне действительно нужно, как я хочу жить и что будет единственно правильным для маленького человека внутри меня, который нуждается в моей защите. Помню, как пристально, задержав дыхание, смотрела на крупную точку на чёрно-белом мониторе, кусая дрожащие сухие губы, чтобы не разрыдаться от счастья, и внимательно слушала слова врача о том, что на моëм ещë маленьком сроке очень высок риск прерывания беременности. В тот момент предупреждение врача окончательно повлияло на моë решение всë изменить. Как бы не было больно, тяжело, просто до безумия невыносимо, но я должна была разорвать все те тонкие ниточки, которые продолжали связывать меня с Кириллом и той болью, которой был наполнен каждый мой день после встречи с ним. Мне впервые пришлось сделать выбор не в пользу человека, которого я любила больше всего на свете, который стал единственным смыслом моего существования, а в пользу себя и своего будущего ребëнка. Потому что знала, что только так будет правильно, только так возможно защитить то, что действительно имеет смысл. Я слишком долго терпела, слишком долго ждала того, чего никогда не случится.       Живое воплощение моей запретной любви аномально согревало изнутри, словно в животе было что-то тëплое и приятное, такое родное и любимое, словно надежда и счастье сплелись во мне воедино, но душа и сердце всë равно терзались колючими шипами. Понимание, что в глубине моего сердца вопреки всему будет продолжать тлеть крохотными угольками любовь к единственному мужчине в моей жизни, одновременно причиняло новую боль и успокаивало. Я знала, что мне понадобится длительное время, чтобы отпустить своë прошлое и свои чувства, а возможно, этот момент вообще никогда не наступит. Но в чëм я была уверена наверняка, так это в том, что вся моя любовь отныне сосредоточится на маленьком беззащитном комочке счастья, который я носила под сердцем. Это крохотное чудо будет памятью о моей любви.       Естественно, я ничего не сказала Кириллу. Не смогла, да и не хотела. Не отвечала на его звонки, затем поменяла номер, чтобы у него не было возможности со мной связаться, собрала все свои вещи, отдала ключи хозяйке квартиры, у которой я долгое время еë снимала, и купила билет на самолëт к тëте в родной город. Я знала, что она никогда не осудит меня, какие бы решения не принимала, какие бы ошибки не совершала, тëтя всегда меня поддерживала и помогала. Она не будет задавать лишних вопросов, не будет лезть ко мне в душу и бередить кровоточащие раны, даже не спросит, что случилось, а просто примет меня такую, какая я есть со всеми моими ошибками, и просто крепко обнимет, убеждая, что всë будет хорошо, я это точно знаю. Она воспитала меня в одиночку, говоря, что в жизни всë обязательно наладится, если у человека есть надëжная опора и поддержка. А у меня, к счастью, такой человек был благодаря ей. Я и мой малыш будем жить дальше. Без него.       Я понимала, что он будет искать меня. Поэтому оставила ему письмо, которое попросила передать хозяйку квартиры, если он появится на пороге. В том немногословном письме поставила окончательную точку в наших слишком сложных и запутанных отношениях, которые нам обоим приносили больше боли и разочарования, нежели чего-то другого, и просила не искать меня. Мне хотелось начать жизнь заново, с чистого листа и постараться больше не совершать тех ошибок, которые я уже успела наделать. И сейчас я не чувствую ни страха, ни обиды, ни ненависти или отвращения. Боль постепенно затихает, слëзы высыхают и медленно приходит твëрдая убеждëнность в том, что я впервые ни о чëм не жалею. Если бы мне была дана возможность отмотать время назад, я бы ничего не поменяла, ни один день не вычеркнула бы из своей жизни, потому что знаю, что каждое событие должно было произойти. И всë должно было закончиться именно так. Возможно, эта страница моей жизни закончилась не самым счастливым концом. Однако единственно верным.