Пустота

Маленькая комната. Светлая, бежевая постель. Утро приходит сюда неторопливо, тихими аккуратными шагами, будто боясь разбудить двух парней спящих в кровати в обнимку. Наруто всегда просыпается первым. Шикамару ненавидит вставать по утрам: если есть возможность он нежится в кровати часами, втягивая к себе и Узумаки, пытающегося растормошить его. Шика в такие моменты очень напоминает кота: недовольно шипит, когда его тормошат, ворчит, пытается отбиваться. Нара в принципе вёл себя по-кошачьи: он не позволял себя трогать часто, не любил кучу различных проявлений нежности и влюблённости, но на него временами накатывало, и они вместе сидели в обнимку на диване в их квартире, Шика прижимался к нему и чуть не мурлыкал, пока Наруто перебирал его волосы. Волосы Шикамару являлись новым видом чего-то прекрасного, практически божественного. Тёмно-каштановые, мягкие, слегка волнистые — чего не видно, когда они собраны в хвост, его обычную причёску, — сейчас, когда Шика спал, они шёлком растекались по подушке, лёгкими тонкими нитями, слегка переливаясь под лучами заглянувшего сюда сквозь щель в шторах солнца. Такие приятные на ощупь, его волосы пахли его ореховым шампунем и чём-то ещё травяным, такой родной запах для Наруто теперь означал возвращение домой. Шикамару сам по себе был чем-то божественным. Его кожа была гладкой и нежной, настолько нежной, что Узумаки поражался, как кто-то с такой кожей мог быть шиноби. Синяки на его коже после заданий или тренировок проявлялись так ярко, что смотреть больно, и заживали очень долго. Честно говоря, он и видел его синяки очень редко, и поражался, насколько же Шика аккуратен в бою. Эти синяки он обрабатывал так же аккуратно, как целовал его. Своего возлюбленного, своё сокровище. Наруто коснулся его лица, убирая тёмные волосы за ухо. Провёл рукой по щеке, подбородку, и, слегка всё-таки любуясь, обвёл пальцем каждый из засосов, оставленных прошлой ночью. На коже Шикамару они светились тёмными пятнами. Шике они нравились. Шике нравилось, когда Наруто оставлял их, нравилось царапать блондина в процессе, оставлять засосы в ответ. Шикамару любил метки на коже — и на своей коже, и на коже Наруто, хотя они и заживали у Узумаки временами безумно быстро. — Я знаю, что ты пялишься, Ру, — пробормотал Шикамару, не открывая глаз, когда Наруто наконец убрал руку. Он зевнул, слегка потянувшись, поднял веки и наконец посмотрел на блондина, улыбаясь тепло и нежно, у Узумаки от этой улыбки до сих пор перехватывало дыхание, хотя он и видел её часто и знал, что предназначалась она только ему. Сам Нара свои глаза считал обычными, но всё-таки краснел и чертовски мило улыбался, когда Наруто описывал их цвет. Они были карими, да, но не карими-шоколадными, вовсе нет. В глазах Шикамару были те же орехи, которыми пахли его волосы, — лёгкий, почти незаметный оттенок миндаля. И была частичка Конохи, которую нельзя не заметить, — выразительная, строгая кора деревьев. Неудивительно, что этому человеку так шёл зелёный. — У меня что-то с лицом? — так же сонно, как и первую реплику спросил Шикамару, глядя в голубые глаза Наруто, будто отражающую цвет небес в их лучшую погоду. Наруто вздохнул, будто задумавшись, и в итоге ответил: — Да, — Шикамару напротив него подозрительно прищурился, но улыбаться не прекратил, он знал, неверное, отчасти, что Наруто дальше скажет, а может и не знал, просто чувствовал, что Наруто сделает что-то подробное, — оно прекрасно. Нара рассмеялся тихо, но так искренне. Он слегка приподнялся и потянулся к нему, запуская пальцы в короткие растрёпанные светлые волосы, и почти невесомо чмокнул блондина в уголок губ. — Вечно ты говоришь такие глупости, — прошептал он, отводя глаза. Его щëки слегка покрылись румянцем. — Рядом с тобой я не соображаю, — так же тихо ответил Наруто. Он, откинув одеяло, быстро поднялся на ноги и подскочил к окну. Шикамару поморщился, когда солнечный свет полностью осветил комнату. На подоконнике цвели незабудки, за которыми Наруто тщательно следил. Ещё до войны они были их признанием в любви. Их совпавшим признанием в любви. — Что на завтрак хочешь, Шика? Нара перевернулся на живот и спрятался поглубже под одеяло, будто то могло спасти его от белого света захватившего всё: пушистый ковёр оранжевого цвета, который купил пару недель назад Наруто, белые стены и разноцветные фоторамки на стенах, деревянные полки, хранящие на себе кучу каких-то фигурок и книг, начиная от каких-то старых учебников и заканчивая полным собранием произведений великого жабьего отшельника, большой шкаф для одежды и зеркало, прислонëнное к стене, которое они так нормально и не закрепили. — Что угодно, если ты готовишь, солнце. — Чай или кофе? — Лучше чай, зелёный. Шикамару всегда ленился готовить, особенно по утрам. Но проблемой этой не было — Наруто готовить обожал, но, хотя и предпочитал делать это в компании Нары, вытащить того из постели не пытался. — Можешь поспать ещё, если хочешь, — улыбнулся Наруто, — разбужу, как закончу. — Люблю тебя, Ру, — всë ещё тихо и сонно ответили из-под одеяла. После войны прошло два года. Уже пол года они официально мужья. И Наруто временами до сих пор кажется, будто это всего лишь сон. *** Утро встретило Наруто холодом и пустотой. Он ненавидел просыпаться в одиночестве. Ненавидел просыпается и просто уже просыпаться не хотел. Для него каждый новый день теперь пытка. Война закончилась, мир спасён, и небеса больше не отливают кровью, как в ту самую ночь. Они победили, победили, но какой ценой? В его новой маленькой квартире пусто. Он смотрит на часы, подаренные Сакурой, — единственное яркое пятно здесь — и встаёт. Пол холодный, просто ледяной, и это чертовски неприятно. Ему хватает холода внутри него самого, не нужен ему холод ещё и в квартире. На кухне, совмещённой с гостиной, так же холодно. Вещи, которые он привёз сюда, как только получил эту квартиру, так и стоят нераспакованные, кучей в картонных коробках. И Наруто даже не думает их открывать. В холодильнике пусто. Даже не помнит, когда последний раз ел, не говоря уже о том, чтобы вспомнить, когда последний раз сам покупал еду. Сакура заходила к нему время от времени, настолько часто, насколько могла со своим безумным графиком работы в больнице, она же обычно и приносила еду: что-то из приготовленного ей, заварной рамен, соки, молоко — и пыталась заставить его поесть, хотя бы немного. Его пытались вытащить из маленькой комнаты, где он прятался, хоть как-то растормошить, но сейчас не хватало сил, даже на его фирменную улыбку, за которой он так мастерски всю свою жизнь прятал боль, обиду, ненависть. Ему не хотелось говорить о том, что случилось, а именно это и Наруто включил чайник. Хотя бы кофе у него всегда был. Если уж говорить совсем честно, то он пережил эти три месяца только благодаря Кураме, постоянно ворчащем внутри и пытающемся вывести его хоть на какой-то диалог, даже если это и была обычная перепалка. Наруто отвечал изредка на его возмущения, поначалу он даже старался отчитываться лису, что и когда он последний раз ел, но со временем перестал докладывать, да и вспоминать о еде практически перестал. Кофе горький, на вкус просто отвратительный. Но хоть слегка помогает проснуться. Обжигает язык и горло. Молока нет, как и сахара. Чашка остаётся полупустой, когда Наруто покидает дом. Татарская астра, ветреница, гвоздика, красная камелия и колокольчик. Букет не выглядит цельным и Наруто вовсе не уверен в том, какое значение цветы будут давать в сочетании, но по отдельности он его выяснил. Шика любил временами оставлять послания цветами. Ещё до войны. Его это забавляло. Наруто нравилось разгадывать его загадки. Это было приятно — находить раз за разом разные цветы, несущие в себе тихое признание в любви. Прошло три месяца. Три месяца с тех пор, как пять великих стран забыли вражду и объеденились. Три месяца, как он научился управлять силой Девятихвостого. Три месяца с тех пор, как подружился с Курамой. Три месяца, как закончилась история с Акацуки. Три месяца, как вернулся Саске. Коноха ещё спит. Ни души. Да и кто выйдет на улицу в такую рань? Лишь ветер бродит по улицам, гремит разноцветными вывесками и тащит куда-то по улицам мусор. Это самые вывески сейчас выглядят как-то чужеродно, слишком уж они цветные. Вокруг всё серое: серое небо, серые облака, даже солнце из-за них не показалось, серые, сырые от дождя, всю ночь стучавшего по крышам, ненадолго затихшего и начинающегося вновь, дома. Прошло уже три месяца с тех пор, как ему исполнилось семнадцать. Наруто смотрит на цветы в руках и чувствует как вместе с холодными слезами небес по щекам текут собственные, горячие, будто напоминая, что он всё ещё жив. Кладбище, ставшее куда больше теперь, встречает его такой же тишиной. После войны похороны будто и не превращались. Всё обернулось в траур. Даже сейчас мир всё ещё плачет. Могила, такая же, как и все остальные — серая и мрачная. Камень, холодный камень сейчас скрывает пол собой человека с такими тёплыми глазами и улыбкой. Он до сих пор помнит это. Помнит ночи, когда они вдвоём сидели на крыше и смотрели на звёзды, их тихие часы в лесу, когда они молча сидели в обнимку, разговоры, поцелуи. Наруто падает на колени и плачет навзрыд, кричит, и в груди так больно, что он ждёт, что сердце уже наконец остановится и пустота исчезнет. Он ждёт, что всё наконец закончится, но боль не исчезает, и сердце не останавливается. Дождь усиливается. Прошло уже три месяца с тех пор, как закончилась война. Три месяца, как погиб Шикамару.