***
20 июня 2022 г., 09:19
Первое, что она увидела после пробуждения, был странный мужчина, крутящийся около неё.
— Утахиме, — сказал мужчина, выделяя каждый слог назойливой трелью, — Ты наконец-то пришла в себя! Я немного волновался за тебя. Знаешь, ты так слаба. Похоже, проклятия тебя уделали, не так ли?
Она заморгала, глаза адаптировались к свету. Она лежала в месте похожем на лазарет — белом и стерильном. Не помнила, как здесь оказалась. На теле не было каких-либо признаков повреждений, когда она села, то не почувствовала боли.
Мужчина звал её «Утахиме», должно быть это её имя. Она, пробуя, перекатила слоги в мягком шёпоте на языке. Было что-то знакомое, чего не скажешь о мужчине.
Он протянул ей чашку с водой и она с благодарностью приняла. С осторожностью Утахиме стала изучать его: прошлась по копне седых волос, по странной повязке на глазах, по длинному вороту пиджака. По-видимому, они были знакомы прежде, похоже, что так. Если учесть, что он знал её имя и был рядом с ней, определённо, он был тем, кого невозможно забыть.
Мужчина таращился на неё, по крайней мере, ей так казалось, поскольку она не видела его глаз.
— Что с тобой? Ты ударилась головой или типа того?
— Кто ты? — в конечном итоге спросила она.
— Кто, как не великий Годжо Сатору? Самый сильный маг! Лучший в мире учитель! — мужчина захихикал и выжидающе посмотрел на её чашку, два поднятых пальца зависли в воздухе. Он замолчал, когда она безучастно посмотрела на него, — Подожди, ты действительно не помнишь?
В ответ она покачала головой, отыскивая в памяти имя Годжо. Ничего, хотя что-то промелькнуло в её сознании.
Мужчина «Годжо» нахмурил брови, губы по-детски надулись. Он осмотрел её с ног до головы и Утахиме замерла, когда тот наклонился ближе. Они находились в сантиметре друг от друга, довольно близко, чтобы ощутить щекочущее дыхание на своих щеках. Это было слишком близко для незнакомца, которого она только повстречала.
Прошла вечность, прежде чем Годжо откинулся назад, осмотр закончился. Его хмурый взгляд превратился в широкую улыбку. Выглядел он теперь слишком довольным.
— Что ж позволь представиться ещё раз, — Утахиме встряхнуло, когда он протянул пальцы к ней, а другой рукой потянул повязку вниз, открывая удивительные голубые глаза, — Я самый важный человек, которого ты когда-либо встречала. Я любовь всей твоей жизни. Я твой муж, Утахиме.
Утахиме смотрит вниз, туда, где их руки переплетаются и его большая ладонь накрывает её, а затем в глаза: яркие, искренние, ослепительные. Голова кружится, и она распознаёт приступ боли похожий на мигрень.
***
Её зовут Утахиме. Ей тридцать два года, учитель, маг дзюдзюцу. И она замужем за Годжо Сатору. Из этого всего, она ничего не помнит. Её разум гудит не в состоянии переварить все, так как Годжо говорит и говорит. Он объяснил, что ей дали задание изгнать проклятье (кучку мелких сошек) в отдалённом лесу. Произошло несчастье, он нашёл её запуганную и истекающую кровью. Годжо принес её сюда, к Сёко. Сёко залечила её раны, а затем Утахиме проспала восемнадцать часов (как младенец, исключая крик и плач, не говоря уже о какашках). И сейчас она была готова уйти, не принимая во внимание, что случайный приступ амнезии — это побочный эффект после стычки с проклятьем. — Что случилось с проклятиями? — поинтересовалась Утахиме. Годжо ответил щелчком пальцев, лицо его стало хмурым. Она не успела спросить, что это значит, потому что дверь открылась, и женщина вошла в комнату. Годжо мгновенно выпустил руку Утахиме. Незнакомка осуждающе выгнула бровь, судя по всему, действие не осталось незамеченным. Утахиме вспыхнула, уши покраснели. Не было никакого разумного объяснения, почему, она же замужняя женщина со своим мужем, а не пара подростков, которых поймали целующимися за школьным спортзалом. К ее облегчению, женщина не дала никаких дальнейших комментариев и начала проверять температуру и частоту пульса. Руки Иёри Сёко холодные при прикосновении, и она обладала врачебным тактом, который можно легко спутать с равнодушием. Она сразу пришлась по душе Утахиме. — Ты выглядишь намного лучше, сэмпай. — Спасибо за заботу, — Утахиме склонила голову. Она посмотрела на Годжо, который тем временем, тихо прятался в углу, — Мой муж так же признателен. — Твой кто? — резко спрашивает Сёко. — Мой муж. Сёко с секунду смотрит на неё с изумлением, прежде чем повернуться медленно к Годжо, бросает ему острый взгляд, и дергает подбородком по направлению к двери. — Годжо? Давай поговорим снаружи. Годжо поднимает руки явно в свою защиту, и они с Сёко покидают комнату. Утахиме не может разобрать за дверью их беззвучный разговор — смесь яростного шёпота и редкий смех Годжо. Тепло зарождается в груди Утахиме при звуках, и она размышляет, на что похоже, когда она и муж искренне смеются. — Всё в порядке? — спрашивает Утахиме, когда они возвращаются. Сёко выглядит недовольной, Годжо сияет. — Годжо рассказал мне, что случилось, — гримасничает Сёко, — Похоже, у вас селективно ретроградная амнезия. Потеря памяти должна быть временной, длительностью около недели или двух. В остальном у тебя прекрасное здоровье. — А я, тем временем, хорошо о тебе позабочусь, — говорит Годжо, руки сцеплены в восторге. Сёко метает убийственный взгляд, — Как я и обещал, в болезни и в здравии, моя дорогая жёнушка. Утахиме переводит взгляд с Годжо на Сёко. — Я скоро все вспомню, не так ли? Сёко вздыхает и стягивает перчатки. — Не волнуйся, сэмпай. Годжо всегда удаётся вывести лучшее и худшее в тебе. Несколько дней с ним, и я уверена, что твоя память вернётся.***
Они вернулись домой или в то место, которое Годжо называл домом. Скудная квартира в центре Токио в стиле минимализм. Белые стены и серые шторы. Кроме телевизора и дивана в гостиной и вида на разростающий город, не на что смотреть. — Мы живём здесь? — спрашивает Утахиме и проводит пальцами по мраморной кухонной столешнице. Годжо пожимает плечами: — Иногда. У меня несколько квартир. — Она не выглядит по-домашнему, — она заглядывает в холодильник, тот пуст. — Без проблем, — Годжо достаёт кредитку и машет ею перед лицом, — Идём за мебелью! Твой любимый муж, Годжо Сатору, купит тебе подарок по случаю твоего возвращения домой. Он сопровождает её в главную спальню, которая выглядит так же официально, как остальная часть квартиры. Кровать достаточно большая, здесь могли бы разместиться четыре человека и ещё бы осталось дополнительное место, простыни мягкие на ощупь. Комната ничем не украшена, только настольная лампа около кровати. Утахиме замечает несколько рамок с фотографиями на дальней полке, сокрытые за томами «рассвет и падение Сёгунат Токугава». — Я буду спать в гостевой комнате, - говорит Годжо. Утахиме не против. Он оставляет её распаковывать вещи, доставив чемодан с её одеждой, скорее всего, из других домов. Он упоминает о проведённом году в Киото. Утахиме отодвигает его одежду, одинаковые наборы одежды и тёмной униформы, тем самым освобождает место для своих вещей. В конечном итоге они идут по магазинам. Годжо покупает телефон, её старый утерян во время ужасной миссии. Он записывает свой номер как «Любимейший муж», ставя после, сияющее сердечко и скрепя сердце, добавляет контакты Секо, по её просьбе. Утахиме ловит взглядом обои на его телефоне, фотография сделана в больнице. Она спит, рот открыт. Утахиме не может представить что-нибудь менее привлекательное. Годжо тянет её в шикарный магазин «Всё для дома» в Гинзе, указывая на гладкий кофейный столик из кедра. Утахиме бросает лишь один взгляд на цену и пытается сбежать из магазина. Но Годжо ловит её и настаивает (Я, что, по-твоему, скупой муж?), так она соглашается на пару бледно-голубых подушек, цветом напоминающие его глаза. И на маленькую мирную лилию, чтобы утихомирить мужа и Годжо платит своей картой. По пути домой, Утахиме берет несколько рыбных фрикаделек и тофу в супермаркете, а Годжо трогает все полки и продукты, как маленький гиперактивный ребёнок. К большому её недовольству Годжо заполняют оставшуюся часть корзины плитками шоколада (это лимитированные моти со вкусом цветущей сакуры, Утахиме!). Она закатывает глаза и сдерживает себя от ответа вдогонку. Он достаточно взрослый, чтобы распоряжаться своим здоровьем и деньгами. Она предполагает, что он заплатит за это в тысячекратном размере у дантиста. По прибытии домой, Годжо занимает себя резкой зелёного лука и готовкой ужина, картина маслом — прилежный муж, пока Утахиме пересаживает лилию и ставит на кухонный стол. Одэн булькает, тепло и радушно и когда Утахиме пьёт глоток бульона даси, то понимает, что у него вкус давно забытого воспоминания. Годжо бездельничает напротив неё в мешковатом чёрном свитере с широким горлышком. Она наблюдает за ним из-под опущенных ресниц, смотрит на вздутые вены на шее, которые идут вниз до ключиц и он ловит её взгляд. Снисходительно улыбается, мягко, как если бы он сказал: « Я мечтал об этом прежде». Утахиме отводит быстро взгляд, щёки краснеют. Она говорит себе, что это из-за одэна и только из-за одэна. Позже ночью, Утахиме лёжа одна в огромной неудобной кровати, пытается вспомнить прошлую жизнь с Годжо, но всё тщетно.***
Годжо любит рассказывать истории. Или как другие называют их — сказки. Выдумки и ложь. В первой истории Годжо рассказывает, что Утахиме упала на колени и умоляла жениться на ней, так как боялась быть высланной из страны и Годжо согласился (потому, что он великодушный человек).Утахиме не верит ему ни на грамм. Больше походит на сюжет романтической комедии и когда она указывает на это, Годжо только смеётся и надоедливо хихикает, говоря: «Так и есть». Годжо веселится, когда рассказывает вторую историю. Их брак был устроен, когда он родился: союз между влиятельным кланом Годжо и менее влиятельным кланом Иори, семьёй хранителей храма и синтоистских традиционалистов. Ее дедушка (дряхлый старик с обросшей бородой и множественным пирсингом) был решительно против, но он умер от сердечного приступа (неудивительно, учитывая, что он едва мог ходить). Эта история кажется более правдоподобной, чем первая. Однако, рушиться в тот момент, когда Годжо заявляет, что они сразу же начали работу над продолжением семейной линии, и у них было тринадцать детей. Третья история об их несчастном романе. Впервые Утахиме встретила Годжо в старшей школе дзю-дзюцу. Она влюбилась в него по уши (разве можно тебя винить, ведь я неотразим и невероятно привлекателен), он был её любимым кохай. Больше десяти лет она сохла по нему, боялась признаться, так как он был слишком хорош для неё, пока не произошла трагедия. Будучи на грани смерти, Утахиме рассказала о своей бесконечной любви к нему. Но всё обошлось, Сёко подлатала её, и они поженились на следующий день и жили счастливо с тех пор. К этому времени Утахиме пришла к выводу; никто в здравом уме не захочет выйти замуж за Годжо Сатору. Вследствие чего её стал беспокоить логичный вопрос: «Не сошла ли она с ума?» — Конечно, — хихикает Годжо, — после последней миссии твой разум превратился в омлет. — Очень смешно, — сверкает взглядом, он улыбается ей в ответ, — Можешь, хоть раз, быть серьёзным и рассказать мне правду? Годжо нежно хлопает её по носу. — Я не скажу тебе. Ты сама должна вспомнить.***
Для мужчины, который чуть не потерял жену, ментально, Годжо был не слишком озабоченным. Наоборот, казалось, что он наслаждается всем этим. — Это даже хорошо, что ты не помнишь, — успокаивает её. — Думай о том, как начать жизнь с чистого листа. Будет забавно, если ты снова влюбишься. Может быть, мы вернёмся к периоду медового месяца, трахаясь день и ночь, — Годжо давиться от смеха, как подросток, мигрень Утахиме усиливается. Во всяком случае, кажется, что фаза медового месяца давно позади, и они прочно застряли на стадии перебранок между супругами. Однажды днём Утахиме складывает бельё, когда из ниоткуда появляется Годжо, весь в крови. Она вовремя уворачивается, но куче одежды не везёт. — Упс, — говорит Годжо, торопливо подбирая упавшие рубашки и швыряя их на диван, прежде чем с драматизмом плюхнуться на пол. Она бросается к нему. Годжо хнычет, тяжело дыша, и лицо искажается от боли. Его ноги криво лежат под странным углом, как мультяшный меловой набросок на месте преступления. Одежда в красных пятнах, от него разит чем-то едким и металлическим. — Оу, как больно, — задыхаясь говорит он, и все его тело трясёт. — Утахиме, я думаю… я думаю, я… я умираю. Он перекатывается набок, приподнимает повязку с глаз и прежде чем сомкнуть веки, прищуривается. Утахиме стоит над ним, скрестив руки, и ждёт, пока он закончит притворяться мёртвым. — Ты такая бессердечная, Утахиме, — подвывает он, когда понимает, что она не попадается на его унылую игру. — Ты должна плакать и утешать меня. Сказать мне, что я слишком молод и красив, чтобы умереть. Также, что я не могу умереть здесь, пока мы не воплотим наши надежды и мечты вместе. — Вставай, — только и говорит Утахиме, слегка подталкивая его ногой. Годжо выпрямляется и прислоняется к дивану. — Ну и где я прокололся? — Это всего лишь краска, — она указывает на его пиджак, — и ты успел разуться перед смертью, — указывая на его носки, — не говоря уже о полном отсутствии собственного достоинства. — Так жестоко, — Годжо смахивает фальшивую слезу со щеки. — Всё, чего я хотел, это чтобы моя жена проявила ко мне заботу и нежность. Поцелуй настоящей любви исцелил бы меня на смертном одре. Её левый глаз раздражённо подёргивается. В любом случае — говорит Годжо, сбрасывая грязный пиджак, — я взял отпуск на некоторое время. Так что пойдём на свидание, Утахиме. — Свидание? — Утахиме хмурится. Ну, не то чтобы у неё было много безотлагательных дел. С тех пор как она покинула клинику Сёко, она целыми днями то и делала, что гуляла, покупала продукты и ждала, когда Годжо вернётся домой. Это заставило почувствовать себя домохозяйкой — не то, что быть домохозяйкой — плохо. Однако, Годжо сказал, что она учительница и маг дзю-дзюцу, вероятно, у неё есть ученики, которым нужно преподавать и проклятия, которых нужно изгонять. Когда она пожаловалась на это Годжо, лицо его ненадолго поникло и озарилось, прежде чем он исчез в небытие. Он вернулся через десять минут с пачкой бумаг в руках (эта скука смертная, была твоя любимая) бросил их на кухонный стол, чуть не опрокинув их новенькую мирную лилию. Это были студенческие задания по сельскому хозяйству, теории о проклятой технике — что поможет ей продержаться, пока она полностью не восстановится. Её рука скользнула по незнакомым именам — Нишимия, Камо, Тодо — и ничего не пришло в голову. Нишимия писала фиолетовой ручкой, иногда с блёстками; почерк Камо был аккуратным и педантичным. Третий студент, Тодо, представил страницы подробного и откровенно впечатляющего анализа о террасном земледелии, на полях нацарапано «Такада-чан» и имя обрамлено множеством сердечек. Утахиме попыталась представить, как выглядят ученики: Нишимия была милой и женственной, Камо уравновешенный и правильный, а Тодо, возможно, худощавый, прилежный подросток, страдающий от первой любви. Бумажной работы не так много, поэтому она соглашается на свидание с Годжо. Ужин и кино — простые вещи, на самом деле. Что может пойти не так?***
— У меня нет ничего подходящего, — говорит Утахиме, роясь в шкафу. — Проблема, которую можно решить при помощи денег — не проблема, — Годжо бросает ей свою кредитную карту и телепортирует их в Гинзу. Он заставляет её примерить одиннадцать различных нарядов — от золотой шелковой комбинации до пышного голубого платья с рюшками и чудовищно розового, при этом с энтузиазмом фотографирует её в каждом из них. Под конец, она чувствует себя больше куклой, чем женой. Годжо крайне доволен всем этим и покупает каждый наряд. Он настаивает на том, чтобы она надела золотое платье-комбинацию на свидание, и организовывает экспресс-химчистку. Платье облегает тело, подчёркивает каждый изгиб. Утахиме не комфортно, она дёргает разрез сбоку, вытягивая до середины бедра, и тщетно пытается поправить глубокое декольте, которое слишком сильно обнажает её грудь. Ничто в этом платье не кричит об удобстве, поскольку спина полностью обнажена и лишь тонкие нити свисающие с плеч удерживают платье. Годжо таращиться, когда видит её, в глазах горят звёзды. Его рот открывается и закрывается, словно у ошеломлённой золотой рыбки. Заставить замолчать его до полной тишины — редкое достижение, и Утахиме считает это победой. На нём кремовый свитер с высоким воротом и сшитый на заказ чёрный пиджак, он сменил повязку на солнцезащитные очки (конечно, чтобы лучше тебя видеть), хоть их свидание ночью. Он выглядит стильно, и поскольку Утахиме честна с собой, убийственно красивым. — В твоём наряде чего-то не хватает, — говорит он, когда к нему возвращается голос. Утахиме вскидывает бровь. — Да, к примеру, метр ткани. Годжо вытаскивает из кармана небольшой отрезок белой ленточки и протягивает ей. Когда она не берёт, он машет ей. Каждый её мускул напрягается, когда он стоит позади неё. Тепло исходящее от его тела соприкасается с оголённой спиной, его дыхание касается макушки. Он аккуратно и неуверенно собирает верхнюю часть её волос, и когда ногти царапают кожу головы, Утахиме подавляет приятную дрожь. Его пальцы прочёсывают длинные пряди, туго стягивая их, прежде чем он обматывает лентой и завязывает аккуратно бант. — Ну что, готово? — спрашивает она, задерживая дыхание. Годжо одобрительно напевает. Он отступает, чтобы полюбоваться своей работой, и Утахиме тут же печалится о потере прикосновений, тепла и его присутствия позади неё. Когда она скользит рукой по пальто, чтобы запахнуть, Годжо с раздосадованным лицом пытается остановить её. — Утахимэ, не прячь от меня своё прекрасное тело. — Ты спятил? На улице мороз, — она бросает на него многозначительный взгляд, — Почему я иду на свидание почти голой, а ты покрыт с головы до пят? — Если ты хотела остаться дома в тепле и голой, то могла бы просто сказать мне, — говорит Годжо, шевеля бровями, — Мы можем заказать еду навынос, свернуться калачиком в постели и заняться другими интересными делами. — Ладно, извращенец, пошли. Утахиме выталкивает его к выходу. Они оказываются в переулке, в нескольких метрах от ничем не примечательного ресторана. Сотрудники сразу узнают Годжо, низко кланяются и проводят через заурядный желтовато-коричневый коридор к уединённой комнате. На столе керамическая посуда ручной работы, у окна с видом на японский сад красивая икебана. По мнению Утахиме, выглядит всё слишком формально для первого свидания, обстановка больше подходит для делового обеда или о-миаи. Персонал суетится, заносит в комнату удивительно маленькие порции блюд на тарелках: морской ёж в сливочном соусе; клёцки из морского гребешка; нежное жирное филейное мясо с брюшка тунца, которое тает во рту; и ароматная мраморная говядина. Утахиме признаёт, что еда невероятно вкусная, сотрудники чрезмерно внимательные и прямо-таки удушающие. В то время как она сидит прямо и неподвижно, Годжо нарушая светские приличия, развалился на нескольких зайсу . На фоне играет классическая слезливая музыка, пока Утахиме ест, пытаясь удержать вырез платья. — Если продолжишь смотреть, я выбью тебе глаза. Годжо ухмыляется. — Ничего, чего бы я не видел. Однако, он не перестаёт пялиться. — Нобара сказала мне, что путь к сердцу женщины лежит через покупку еды и одежды, — говорит Годжо, после девятого блюда. Он тычет в третью порцию десерта, желе с хурмой и яблоком, отправляет в рот. — Не все женщины одинаковые, — бормочет она, но Годжо игнорирует её. — Я нашёл идеальный фильм для тебя после ужина! Это особенное шоу, тебе понравится, — он делает драматическую паузу, — так как это об уважении к старшим. К большому разочарованию Утахиме, это оказывается детским фильмом. Она неодобрительно смотрит на постер — мальчик с собакой и скелет, прыгающий на ярко-оранжевом мосту. Сколько ей лет, по мнению Годжо — пять? Усталые родители, отчаянно нуждающиеся в двух часовом отдыхе, проскальзывают в театр с шумными детьми в довесок. Утахиме осознаёт, что она слишком разодета для такого места. Возможно даже, недостаточно одета, учитывая, что все остальные в толстых шерстяных джемперах и флисовых куртках. Ей даже не нужно отвлекаться на детей, потому что Годжо — самый надоедливый ребёнок из всех. Очевидно, никто никогда не учил Годжо, как вести себя в кинотеатре. Он без умолку говорит во время фильма и шепчет ей на ухо всякую ерунду. Его телефон трижды громко звонит несмотря на угрожающее напоминание от весёлого маскота в начале фильма, и Утахиме мельком видит имя «Идзити» на его телефоне, прежде чем Годжо поспешно отклоняет вызов. Другие кинозрители смотрят в их сторону, и Утахиме опускается всё ниже и ниже в своём кресле по ходу фильма, не желая быть связанной с ним. — Хе-хе-хе, что за способ умереть, — Годжо хихикает, когда злодей летит по воздуху, врезаясь в колокольню, и его тут же раздавливает гигантский колокол. — Ты заткнёшься? — шипит она, — Ты мне больше нравишься, когда молчишь. Это производит противоположный эффект, Годжо смеяться ещё громче, привлекая ещё больше косых взглядов. — Ты часто так говорила. К концу фильма большая часть взрослой аудитории плачет, включая Утахиме, и некоторых детей. Слёзы свободно катятся по её щекам, когда мальчик играет на гитаре проникновенную и трогательную песню, воссоединяющую его семью. Утахиме плачет не только из-за персонажей, но и из-за друзей и семьи, которые потерялись в её памяти. Она поворачивается, когда чувствует похлопыванье по руке, телефон Годжо оказывается перед её лицом. — Пф, Утахиме, ты плачешь? — щелчок, — Должно быть, потому что я прекрасный муж, — щелчок. — Ты должна быть растрогана удивительным свиданием, — затем. — Ты меня помнишь? Что ещё хуже, его вспышка освещает весь театр при каждой фотографии, которую он делает. — Оставь меня в покое, — она смотрит на него распухшими красными глазами и вытирает лицо рукавом пальто. Утахиме дрожит, когда они выходят из кинотеатра, ледяной ветер кусает её почти оголённую грудь и обнажённые ноги. На этот раз Годжо проявляет хорошие манеры, снимает пиджак и накидывает ей на плечи, прежде чем телепортировать их домой. Годжо скидывает обувь и проскакивает в гостиную. — Тебе понравилось? — Поверить не могу, что вышла замуж за социопата, — на одном дыхании говорит Утахиме. У этого социопата, должно быть, хороший слух, потому что он, напевая, отвечает: — Я тоже люблю тебя, Утахиме! Утахиме уходит и закрывает за собой дверь. Тишина в её комнате ещё никогда не была такой спасительной.***
— Нам действительно сюда можно?— кричит Утахиме, ветер свистит в ушах, Годжо перепрыгивает через ограждение и проходит мимо знака «Доступ посторонним запрещён». — Не волнуйся. Я постоянно сюда прихожу, — Годжо пренебрежительно машет рукой. — Зачем, кстати? — фыркает Утахиме, перелезая через перила следом за Годжо, — Из квартиры такой же вид. Они стоят на вершине «Skytree» — нет, не на закрытой смотровой площадке, а на самой вершине антенной вышки, примерно в шестистах метрах над Токио. Столица простирается под ними во всей красе, частично скрытая морем облаков, и она может разглядеть вдалеке заснеженную вершину горы Фудзи. — Не такой же, — ноет Годжо, — где ещё я могу чувствовать ветер в своих волосах, и в то же время выглядеть очень круто? Она сдерживает желание спросить его, пробовал ли он какие-либо альтернативы, которые с меньшей вероятностью приведут к мгновенной смерти. К примеру: аренда ветродува или даже скромного домашнего фена. — Кроме того, Юдзи предложил нам заняться чем-нибудь весёлым и романтичным, — Годжо указывает на корзину для пикника, под которой развевается красный плед, — поэтому я попросил его помочь мне организовать что-нибудь. Утахиме с ужасом смотрит на него. — Как он сюда попал? Только не говорите мне, что ты рисковал жизнью своего ученика, чтобы организовать это дурацкое свидание? — Взобрался, наверное. Это всё часть программы физической подготовки, — небрежно бросает Годжо. — Не переживай так сильно, Утахиме, а то у тебя появятся морщины! Будет лучше, если я куплю тебе антивозрастной крем. — Мы могли бы организовать всё в парке и избавить Юдзи от лишних хлопот. — Ах, но это было бы слишком просто, — его глаза скользят по ней, — никакого веселья, когда все просто. Годжо плюхается прямо на одеяло, похлопывает место рядом до тех пор, пока она с неохотой не усаживается. Он роется в корзине для пикника и швыряет ей бутерброд с яйцом. — Только не бросай его в меня, — ворчит Утахиме, — Что, если я уроню его, и он слетит с башни? Объект, упавший с такой высоты, может кого-то убить. — Что я говорил о том, что ты слишком много думаешь? В любом случае, как что-то настолько мягкое может кого-то убить? — Годжо тычет в свой бутерброд. Всё шло хорошо, пока Годжо не вскакивает и не ставит её на ноги. — Хочешь увидеть кое-что крутое? Прежде чем она успевает сказать «нет», он просовывает руки ей под ноги и под мышки, и спрыгивает с башни. Утахиме падает. Падает. Или нет. Что в самом деле происходит, Утахиме жмуриться, открывает рот в безмолвном крике и готовится к падению, которое никак не наступает. Годжо хихикает, так как считает это забавным. Утахиме открывает глаза и тут же жалеет об этом, так как чувствует, что её сейчас стошнит. Может быть, всему виной бутерброд с яйцом, но, скорее всего, причина в головокружении, поскольку они повисли в воздухе, и ничего под ними нет, кроме как, стремительно упасть прямиком в бетонные джунгли. Там на башне, её ноги слегка тряслись, а теперь они словно желе. Утахиме всеми силами отводит взгляд в сторону, куда угодно, только не вниз, и это, к сожалению, означает, что ей больше некуда смотреть, кроме как на Годжо. Годжо светиться, белокурые волосы развеваются вокруг лица. Уголки рта растягиваются в самой широкой ухмылке, которую она когда-либо видела. И когда Утахиме обхватывает руками шею — дополнительная страховка на случай, если он попытается бросить её, то, что она не могла упустить из виду, — Годжо краснеет и оживляется, словно он на седьмом небе от счастья. В прямом смысле слова. — Разве это не романтично? Здесь у нас был наш первый поцелуй, — ликует Годжо, морща губы. Предполагаемый поцелуй никак не мог быть чем-то иным, кроме случайного прикосновения губ. Может быть, когда он пытался поймать её рвоту собственным ртом, потому что странное трепетание в животе, было явно не от бабочек. — Ты в своём уме? — огрызается она. — Опусти меня, немедленно! — Если ты настаиваешь. Его руки начинают двигаться под ней, ослабляя хватку. Утахиме цепляется за него мёртвой хваткой. — Не так, идиот! — Тогда перестань ёрзать, Утахиме. Его голос около её уха, низкий и весёлый. Она перестаёт двигаться и вместо этого пристально смотрит на него. — Совершенно невыносимо. Ты можешь не только телепортироваться, но и летать, — бормочет она, как только убеждается, что он её не отпустит. — Я сильнейший. Есть ли что-нибудь, что я не могу сделать? Не завидуй, только потому что ты слаба, — он быстро добавляет, запоздалую мысль, — Я имею в виду, слаба для меня. В его случае, это не помогает. Они парят какое-то время. Утахиме закрывает глаза, головная боль нарастает, а Годжо вслух размышляет над жизненно важными вопросами, вроде того, что помощник Идзити ел на обед. — Я счастлив, что ты здесь, со мной, — шепчет Годжо, закончив извергать непрерывный поток чепухи. — Когда мы только вдвоём, разве не кажется, что мир и его земные проблемы просто исчезают? — Может быть, для тебя, — говорит Утахиме. Она дёргает головой в сторону заброшенной корзины для пикника. — Но я предпочитаю жизнь там внизу — она, по крайней мере, имеет под собой хоть какую-то реальность. Годжо, должно быть, ослышался, потому что он услужливо кивает, и они падают, на этот раз по-настоящему. Они падают на землю, ветер завывает вокруг них. Они устремляются на встречу к бетону, Утахиме кричит, до тех пор, пока не пересыхает горло, а Годжо тем временем просто смеётся, маниакально ликует. У Утахиме сводит челюсть, и подрагивает подбородок. Она представляет, как тело падает на тротуар, разбрызгивается, и окрашивает всё в красный цвет. Конечности летят, ломаются и искривляются. Мягкие, прям как бутерброд с яйцом. Он замедляется, когда они приближаются к земле, вращается и медленно кружиться вокруг небоскрёбов, в некотором подобии контроля, пока они не приземляются на балкон. Утахиме смотрит сквозь серые жалюзи и замечает знакомую мирную лилию в квартире и понимает, что Годжо доставил домой. Утахиме не чувствует ног и когда он опускает её, она болезненно падает. И это ничто, по сравнению с явным облегчением, что что-то твёрдое снова оказалось под её ногами.***
Утахиме, прищурившись, осматривает ряд маленьких бутылочек, аккуратно выстроенных на туалетном столике. Очищающие средства, тоники, косметические масла, сыворотки с пипетками и ампулы — кажется, Годжо совершил налёт на магазин косметики, хотя она не уверена, что улавливает скрытый смысл за всем этим. Убрав чёлку, она умывается и берёт пузырёк с тоником на основе алоэ. На этикетке тёмно-зелёными буквами написано «успокаивающий» и «смягчающий». Она наливает себе немного в руку и нюхает. Пахнет достаточно приятно. Может быть, это то, что ей нужно — немного времени для ухода за собой, ввиду недавнего стресса. Очевидно, это принятие желаемого за действительное, так как не менее через две минуты, источник её стресса появляется у двери, лишая надежды на покой. — Разве я не чудесный и заботливый муж? Утахиме не отвечает. Вместо этого, мысленно напоминает себе, что в следующий раз нужно закрыть и забаррикадировать дверь, но зная Годжо, тот найдёт способ проникнуть внутрь. Он выломает дверь, торжественно воскликнув: «Я здесь, чтобы спасти тебя», прикрываясь службой проверки пожилых людей, словно она могла поскользнуться на мокрой плитке и упасть, получив ужасное сотрясение мозга. Годжо скользит около неё шумно и возбуждённо. — Да ладно, Утахиме. Не стесняйся восхвалять меня. Она хмурится, глядя на его отражение — безупречное и невероятно совершенное — продолжает наносить тонер на лицо, уделяя особое внимание массажу вокруг висков. Она осторожно наносит жидкость на лоб, под глаза, на скулы, пока её пальцы не находят повреждённую кожу, которая тянется от переносицы к правой щеке. Она останавливается, касаясь кончиками пальцев шероховатой поверхности. — Как я получила этот шрам? Годжо замирает, вся радость куда-то исчезает. Он тихо наблюдает, как она проводит по краям своего шрама, прежде чем сказать: — Не всё ли равно? Как маг дзю-дзюцу, ты получишь их в любом случае. По сути, это часть должностных обязанностей. — Не всё равно, — цокает Утахиме. — Мои шрамы, мои воспоминания, мой жизненный опыт, — это то, что делает меня тем, кем я являюсь! Она тотчас же сожалеет о вспышке. Она не хочет, чтобы это списали на истерический припадок. Однако, события последних двух недель выбили из равновесия, заставили чувствовать себя потерянной, пропавшей в море вместе с Годжо, который был её единственным спасательным кругом. Годжо предоставлял защиту, но этого было недостаточно. Он был так далёк и возвышался на скале над морем и был окружён океаном собственных проблем. При всех недостатках Годжо был добр к ней (в основном); терпелив, и это, возможно, было абсолютным минимумом для любящего мужа. Утахиме была благодарна, что он не оказывал давление, чтобы она поскорее поправилась. — Дай мне ещё немного времени, — мягко говорит Годжо. — Я понимаю. Я только... — Утахиме вздыхает, утомление накатывает на неё, — Тяжело не только мне, я уверена, тебе тоже трудно. В его глазах промелькнуло что-то, была ли это грусть? Оно исчезло так же быстро, как и появилось. — Мне не нравится чувствовать себя беспомощной. Слабой. Бесполезной. Утахиме не уверена, чего ожидала, потому что Годжо раскрывает объятия и говорит: — Всё в порядке, Утахиме. Можешь поплакать у меня на плече, если хочешь. — Я не плачу, — автоматически говорит она. — Вот видишь, ты не всё забыла, — Годжо широко улыбается. Утахиме не понимает, что он имеет в виду. — Не стоит чувствовать себя неуверенно, Утахиме. Шрамы очень сексуальны, — продолжает, указывая на её лицо, — меня это заводит и волнует. Утахиме заливается краской смущения, в особенности, когда он подмигивает и добавляет: — Хочешь увидеть мои шрамы? Годжо притворяется, что расстёгивает первую пуговицу рубашки, затем медленно вторую и третью, обнажает грудные мышцы — крепкие, совершенные, без видимых шрамов. Утахиме слишком долго смотрит на соблазнительный кусочек кожи, прежде чем понимает, что попала в ловушку глупого стриптиза от Годжо. Она кидает в него полотенце и выталкивает из ванны. Годжо всё время смеётся.***
Утахиме разглаживает белую ткань своей бейсбольной майки и крутиться перед зеркалом. Ранее днём, Годжо появился из ниоткуда с двумя футболками в руках («У меня есть пара нарядов») и настоял, чтобы она немедленно переоделась. Майка с надписью «Lions» спереди, свободно облегает, сочетается с шортами и чёрными чулками. Когда она выходит из своей комнаты, Годжо в соответствующей белой футболке, опирается на кухонную столешницу и поспешно печатает в телефоне. Он поднимает голову, устремляет взгляд к её ногам, задерживается несколько секунд, прежде чем вернуться к лицу. — Готова идти? Это то, что я думаю, а не ещё один плохо спланированный грандиозный жест романтики— отвечает Утахиме. — Так мало веры в меня, Утахиме. Я обещаю, тебе понравится, — говорит Годжо. Он вытягивает руку, и она хватает её. Минута и они в Токио. Головокружительно, мучительно шатаясь, они приземляются напротив гладкого металлического купола. Сердце Утахиме вот-вот разорвётся от волнения, она никоим образом не может ошибаться, как проклятья и потеря памяти, здание напоминающее летающую тарелку, без сомнения, одно из любимых ею мест в мире. — Упс, — говорит Годжо, — моя телепортация сегодня немного в порядке. Мы должны быть перед Железнодорожным музеем в Сайтаме. Подожди... — Ой, Годжо, ты ведь несерьёзно… — она оборачивается и замолкает, когда Годжо лучезарно улыбается и размахивает двумя билетами на бейсбол. — Ты правда хочешь умереть, да? Любого, кто встанет между мной и моим любимым видом спорта, ждёт печальный конец, — ворчит Утахими, принимая билет. Годжо выглядит до смешного счастливым. — Я знаю. Толпа перед стадионом нарастает, когда фанаты высыпают с железнодорожного вокзала, и их теснят вперёд. Утахиме отскакивает от Бесконечности Годжо, плечи и тела ударяются о неё, они разделены потоком людей. Она замечает вдалеке Годжо — его высокий силуэт, который невозможно не заметить над морем голов, — и зовёт его. Когда она возвращается к нему, Утахиме тянется к его руке и не отпускает. Их пальцы все ещё сцеплены вместе, когда они проходят мимо контрольно-пропускного пункта на стадион. Отпустить — это последняя мысль, которая приходит ей в голову, когда она замечает бриллиант и широкое зелёное поле, сияющее под мозаичным куполом. Утахиме задыхается и тянет Годжо к ближайшей точке обзора. — Смотри, Годжо! — она указывает вдаль на маскот льва, высокую, энергичную фигуру с гривой седых волос — мало чем отличающуюся от кого-то, кого она знает — заводящий толпу. Утахиме яростно машет в ответ маскоту свободной рукой. Они идут к своим местам, прямо за третьей базой. Годжо расцепляет руки только тогда, когда идёт за закусками. К тому времени Утахиме слишком загипнотизирована необузданной энергией бейсбольного зала, чтобы это заметить. Барабаны доводят толпу до исступления, по стадиону развеваются бело-голубые флаги. Песни и выкрика достигают своего пика, когда питчер готовится встать на горку, толпа ревёт, когда он заканчивает первую подачу. Утахиме кричит вместе с ними, голос теряется в шуме, когда отбивающий наносит сильный удар, и мчится к первой базе, а мяч летит к внешнему краю поля. Годжо возвращается с пластиковыми погремушками, шашлыком из говядины и стаканом разливного пива для неё. — Как ты думаешь, что это будет? — спрашивает Утахиме, когда питчер стоит на холме и потирает нос.— Прямой удар? Кручённый мяч? Или, может быть, чендж-а́п, так как теперь он бросил два прямых подряд. — Я не знаю. В любом случае я здесь не ради бейсбола, — Годжо жуёт свою шпажку. — Как ты можешь говорить такое?— Утахиме ударяет его погремушкой, та с глухим стуком скользит по краю его Бесконечности. — Ты лишаешь себя одной из радостей в жизни… Невероятно. Это по крайней мере звучит правдоподобно, так как на протяжении всего матча, помимо случайных надоедливых криков «Аут» и «Страйк», Годжо, больше заинтересован в том, чтобы щёлкнуть пару личных фото, где она вопит и аплодирует. — Удали это! — говорит она, когда ловит его, отталкивая телефон от своего лица. Он дуется на неё. — Почему? Ты выглядишь так мило. — Не отвлекай, просто смотри, — она указывает на пинч-хиттера, идущего к основной базе. — Поскольку у тебя уже есть телефон, может снимешь его на видео. Мы можем проанализировать позже. Годжо фыркает, но потакает ей. — Я хочу отвести тебя кое-куда, прежде чем мы пойдём домой, — говорит Годжо после окончания игры. Сногсшибательная победа за Сайтама Лайонс. Утахиме, всё ещё наслаждаясь игрой, просто кивает и позволяет ему увести её. Кое-куда — оказывается караоке. Они размещаются в отдельной комнате. Годжо заказывает жареного цыпленка, много пива для Утахиме и дынную содовую для себя. По сравнению с душным ужином кайсэки , который у них был на первом свидании, в этом есть повседневная близость, которая нравится Утахиме, словно лучшие друзья душевно проводят вечер. Годжо возится с аппаратурой, Утахиме останавливает его, нахмурив брови. — Я не могу вспомнить ни одну песню. — Вот почему караоке идеально подходит для моей жены страдающей амнезией, — говорит Годжо, — слова песен появляются на экране. Она не узнает ни первую, ни вторую, ни третью песню, которую он выбирает. Но его голос отвлекает её и Утахиме понимает, что вселенная несправедлива. Мало того что небеса благословили Годжо, одарив его безмерной силой и безумной красотой, они также одарили его достойным певческим голосом. Его голос богатый и мелодичный, он с лёгкостью создаёт образы любви и потерь, и она теряет себя в его неге. Утахиме винит алкоголь, когда Годжо предлагает ей микрофон, и она выхватывает его. Однако у неё есть естественная близость к музыке — возможно, она у неё всегда была — и после того, как он помогает ей с первыми куплетами, остальное идёт естественно. Их голоса гармонично сливаются воедино во время медленного припева, а затем взлетают, и Утахиме чувствует другое опьянение, не от пива, что-то другое, растекается по венам. Это бушует её проклятая энергия, пробужденная после долгой зимы. Утахиме поёт, пока её голос не переходит на хрип, а Годжо всё время не отрывает от неё взгляд. — Подожди минутку, — говорит он и выходит из комнаты. Утахиме тяжело вздыхает, когда возвращается с одолженной гитарой в руке. Годжо, беспорядочно трясёт тамбурином во время её выступлений и это достаточно неприятно. Алкоголь определённо виноват, когда глаза Утахиме затуманиваются от первого звука гитары. Годжо поёт тихим и нежным голосом песню из фильма с их первого свидания — ту, которая заставила её ослепнуть от слёз. —...каждый раз услышав грустную мелодию гитары, Знай, я с тобой лишь так, как я могу быть, И пока в моих объятиях ты не окажешься вновь, Помни меня. Его глаза встречаются с её взглядом сквозь тускло освещённую комнату. Мерцающая голубая лампа на потолке, подобно светомузыке на дискотеки. Когда песня заканчивается, Годжо немного грустно улыбается, Утахиме отводит взгляд, сердце сжимается. Позже, с затуманенным сознанием Утахиме наблюдает, как неоновые огни проносятся мимо них по дороге домой. К счастью, Годжо выбрал такси, потому что она определённо была не в том состоянии, чтобы телепортироваться, не без того, чтобы её не вырвало. Годжо спрашивает: — Тебе было весело? — Да, — без колебаний признаётся Утахиме. — Мегуми отказался мне помочь, поэтому я всё придумал сам, — губы Годжо изгибаются в кривой улыбке. — Я объединил все твои стариковские увлечения в одно свидание. Бейсбол, выпивка, караоке. Может быть, в следующий раз мы сможем порыбачить и собрать камни. Ему повезло, что её руки налиты свинцом, иначе она бы попыталась ударить его за эту насмешку. Вместо этого Утахиме бессвязно бормочет и сворачивается калачиком рядом с ним, кладя голову ему на плечо. Годжо наклоняется вперёд и молча наблюдает за ней. Его пристальный взгляд сосредоточен на губах, глаза Утахиме закрываются, она ожидает мягкое прикосновение его губ, но оно не происходит. — Странно, — через некоторое время говорит Годжо. — Странно, потому что этот день ещё не закончился, а я уже скучаю по нему.***
На шестнадцатый день после инцидента Утахиме просыпается посреди ночи и морщиться, когда её на мгновение ослепляет яркий свет телевизора. Она отрывает щеку от бледно-голубой подушки, теперь на которой красуется капелька слюны, и обнаруживает Годжо, растянувшегося на диване рядом с ней, жадно пожирающего коробку кикуфуку-моти. — Годжо, — бормочет она, сонно моргая. — Почему не разбудил меня? — Ты мирно спала. Она проверяет свой телефон, четыре утра. Утахиме стонет, прижимая ладони к глазам. — А почему ты не спишь? — Думал составить тебе компанию, — говорит он, с полным ртом крема и клейкого риса. Утахиме кривиться. — Не говори с набитым ртом. Это омерзительно. Теперь, когда она размышляет об этом, то обнаруживает, что Годжо всегда поздно ложится спать и встаёт раньше неё. Иногда она слышит, как он возится на кухне, готовый поприветствовать её (что в типичной манере Годжо звучит слишком громко) тарелкой яиц с фурикакэ и супом мисо. Недостаток сна, кажется, не делает вялым его в течение дня, его усталые глаза скрыты за парой солнцезащитных очков или повязкой, хотя это не мешает Утахиме чувствовать себя немного виноватой. — Давай, идём спать. Он протестующе взвизгивает, когда она вырывает коробку из его рук и загоняет в спальню. Она убирает моти, выключает телевизор и, вернувшись, обнаруживает, что он стоит в конце кровати с непроницаемым выражением лица в темноте. — Я не так представлял, как мы ляжем в постель. Она закатывает глаза. — Меня не волнует. Просто спи. Утахиме ложится и закрывает глаза. Она ждёт, наконец, чувствует его вес, он ложится рядом. Он располагается на дальнем краю нелепо большой кровати, очертания его спины напряжены и неподвижны. Медленно двигается в сторону, пока не оказывается достаточно близко, чтобы коснуться его. Утахиме обвивает рукой его талию и притягивает ближе — или, по крайней мере, пытается. Вместо этого происходит то, что её руки хватаются за пустоту; ничего, кроме бесконечного пространства между ними. — Годжо, — вздыхает она. — Извиняюсь. По привычке, — говорит Годжо и отключает технику щелчком пальца. Он переворачивается, они оказываются лицом к лицу. Её глаза привыкли к темноте, и она может разглядеть его лицо. Она видит, как прядь волос, более тёмная у корней, падает ему на лоб, глаза. Она видит горбинку носа, розовый изгиб губ, тени на скулах. Она видит его усталые глаза, завораживающие и кристально-голубые, обрамленные длинными, тонкими ресницами. Она видит его и он потрясающе красив. Утахиме может хоть сколько задаваться вопросом, как она полюбила этого мужчину, однако, не может отрицать, что часть её неразрывно тянется к нему. На этот раз она держит его как следует, рука обнимает, а лицо утыкается в изгиб шеи. Он напрягается, но к её облегчению, не отстраняется. Затем, осторожно, его руки обвивают её, находят изгиб спины и фиксируют ее на месте. — Прости, — бормочет она, вдыхая его запах. — Мне жаль, что я не помню. Он молчит. Она не была уверена, услышал ли он её, через мгновение, он отвечает хриплым голосом: — Мне тоже жаль. Утахиме засыпает в его объятиях, их сердца бьются в унисон. Она просыпается в пустой постели, простыни всё ещё хранят его тепло. Утахиме стряхивает странную пустоту в груди.***
Он не двигается. На самом деле, Утахиме не уверена, дышит ли он. Она почти прижимается к его груди, когда говорит: — Ожидать, пока ты что-нибудь сделаешь. Он слегка опускает лицо, пока оно не оказывается слишком близко к её лицу. Их губы трепещут, но не соприкасаются, и она чувствует призрачное дыхание, когда он благоговейно шепчет. — Утахимэ... — Ты не помогаешь, поэтому я должна взять всё в свои руки. Она протягивает руку, преодолевая невидимый барьер, и сокращает расстояние между ними. Годжо закрывает глаза и вздрагивает от первого прикосновения её губ. Мягкие, лёгкие прикосновения, оставляют после себя тёплое и приятное покалывание. Утахиме настойчиво продолжает, Годжо приоткрывает рот, и она целует его. Он осторожно целует в ответ, будто боится причинить боль, его руки обхватывают её щёки, проводя большим пальцем по краю её челюсти, прежде чем его пальцы зарываются в её волосы, углубляя поцелуй. Их тела прилегают друг к другу, но недостаточно близко. Они отстраняются, и она смотри на него. Годжо тяжело дышит, щёки порозовели, глаза широко раскрыты и расфокусированы. Он выглядит слегка ошеломлённым и слишком совершенным, чтобы быть настоящим. — Годжо, — говорит она, — кровать. Он покорно падает от лёгкого толчка, и Утахиме залезает на него. Она снова целует его, на этот раз в челюсть, в шею, пока ее пальцы возятся с пуговицами его рубашки. — Покажи мне свои шрамы. Она прикасается к его пульсу на шее. — Я хочу увидеть их. Я хочу тебя увидеть, думает она, но не говорит. Он стонет, когда её руки стягивают его рубашку, скользя по твёрдой поверхности его груди и живота. Его кожа бледная и гладкая, как мрамор, совершенно безупречная. Когда её пальцы едва касаются пояса его штанов, рисуя маленькие круги на его коже, он шипит и отталкивает её руку. — Я не...нам не следует, — говорит он, откатываясь назад и вставая с кровати. Затем: — Нет, пока ты не вспомнишь. Он закрывает за собой дверь со щелчком. Утахиме лежит одна, разочарование переполняет её, смотрит в пустой потолок. В наступившей тишине не слышно ничего, кроме звука тикающих часов, учащённого удара её собственного сердца и напора в душе в соседней ванной. После этого они больше не целуются и не спят в одной постели.***
Это происходит на девятнадцатый день после её несчастья, через двадцать два часа после их первого и последнего поцелуя, и во время просмотра третьего тайма бейсбольного матча по телевидению. Утахиме больше не может выносить удушливую атмосферу и выпаливает: — Мы на самом деле не женаты, не так ли? — Нет, — наконец говорит Годжо. Он не смотрит в глаза. — Нет, мы не женаты. Утахиме делает большой глоток пива и откидывается на спинку дивана. Она с самого начала подозревала. Первое зерно сомнения было посеяно в больнице и вызвано беспечностью Годжо и недоверием Сёко. С тех пор подозрения только расцветали, одно ужасное свидание за другим, пока оно не укрепилось из-за отсутствия близости как физической, так и эмоциональной, между ней и предполагаемым мужем. — Кто мы на самом деле друг другу? Он пожимает плечами. — Коллеги. Сообщники. Может быть, даже друзья, в хорошие дни. Когда она ничего не говорит, он мягко спрашивает: — Ты злишься? Я не против, если ты меня ненавидишь. — Я не злюсь, на самом деле, — говорит Утахиме. Её пальцы скользят по ободку пивной банки. — Больше всего на свете, я не понимаю. Почему ты сказал, что мы женаты? Лицо Годжо осунулось, она смотрит, как его кадык дёргается, когда он сглатывает. — Я хотел тебя. Я хотел это, — Годжо машет рукой указывая на комнату, на стопку непроверенных документов; на остатки остывшей еды на кухонной скамейке; на напитки и закуски разложенные на журнальном столике перед ними; на необходимый всплеск красок в столь мрачной комнате. Его плечи поникли. — Даже если это было ненадолго, я хотел увидеть, каково это — быть любимым и желанным кем-то, пока смерть не разлучит нас. Утахиме хмурится. — В этом нет смысла, если это не реально. — Я знаю. Это бы никогда не случилось, для кого-то вроде меня, — говорит он, склонив голову. Это самый покорный вид, который она когда-либо видела. — Я могу уйти. Она не останавливает. И он уходит.***
Дождь идёт несколько дней после ухода Годжо. Утахиме не знает, куда он ушёл и вернётся ли. Она занимает себя работой: возиться с оставшейся стопкой бумаг и делает лёгкую уборку, вытирает листья мирной лилии и пыль с книг на полке Годжо. Находит фотографии в рамках, перевёрнутые обратной стороной. Она изображена только на заднем плане на одной из них, с косичками и в красном сарафане, лежащая рядом с Сёко на шезлонге. Годжо здесь моложе и темноволосый мальчик заполняют все фотографии ухмылками и знаками мира. Когда дождь ненадолго прекращается, и появляется просвет, она отправляется на прогулку. Квартира ужасно велика для одного, и тишина давящей тучей нависает над головой. Утахиме никогда бы не признала, что скучает по надоедливому смеху Годжо, но даже это лучше, чем остаться наедине со своими мыслями. По словам Сёко, Годжо заграницей на миссии — то ли в Нигерии, то ли в Никарагуа, она точно не знает, где именно, — и его не будет какое-то время. Утахиме объясняет Сёко, что случилось с Годжо, а она только вздыхает и говорит: — Я сказала ему, что это дерьмовая идея. Но он никогда не слушает. Позже той же ночью Сёко появляется в дверях с усталой улыбкой, с шестью упаковками пива в одной руке и бутылкой виски в другой. — Мужчины мусор, да? — Спасибо, что пришла, — говорит Утахиме и помогает занести алкоголь. — И за выпивку. Сёко насвистывает, входя в квартиру. Она останавливается перед балконом, любуясь яркими городскими огнями внизу. — Годжо, этот ублюдок никогда не приглашал меня сюда. Даже не подозревала, что у него есть это место, так как он всегда ночевал в школе. — Я не виню его, — говорит Утахиме, думая о тихой квартире. Сёко наливает каждому по стакану виски и снова падает на диван. Их стаканы звенят, когда произносят тост.Утахиме делает глоток, жидкость обжигает горло, стекает ей в горло. — Честно говоря, меня удивило, что он вообще что-то предпринял, даже если был обречён на провал, — говорит Сёко, включая телевизор. Она переключает каналы, пока не останавливается на ночной драме, — Я думала, что единственная, на ком он может жениться — это его работа. — Как и ты, — слегка поддразнивает Утахиме. Мешки под глазами Сёко заметно потемнели с тех пор, как Утахиме видела её в последний раз. Сёко хмуриться. — Работы было бы меньше, если бы Годжо не сбежал на две недели, притворяться твоим любящим мужем. — Пффф, любящий, — смеётся Утахиме и рассказывает Сёко об их неудачных свиданиях. — Оглядываясь назад, это почти смешно. Он понятия не имел, что делает, и это сводило меня с ума. Иногда, я не знала, хотела ли я поцеловать его или убить. — Это было бы услугой обществу, если бы ты сделала и то и другое, — Сёко осушает свой стакан виски и наливает другой. Сначала я думала, что он не хочет давить на меня, а теперь я знаю, что он просто сдерживался всё время, — Утахиме встаёт и достаёт фотографии с книжной полки. — Они были спрятаны в его комнате. Сёко берёт фотографии и долго рассматривает каждую с тоскующим выражением лица. Она обводит очертания их лиц, их яркие улыбки, её пальцы задерживаются на темноволосом мальчике. — Оглядываясь назад, разве нам не было весело? До того как мир покатился к чертям собачьим. Сёко вытаскивает из куртки пачку сигарет и выходит на балкон. Утахиме следует за ней и ждёт у стеклянной двери, морщась от запаха, который проникает внутрь. Она берёт фотографию, которую Сёко оставила на столе, и изучает лицо Годжо. Его улыбка тогда была другой, не менее самоуверенной, чем у него сейчас, но более мягкой и искренней. Годжо из прошлого улыбался, потому что был по-настоящему счастлив, тогда как Годжо из настоящего скрывает своё одиночество за улыбкой и смеётся громче, чтобы никто не заметил. — Это заставляет меня задаться вопросом, где бы мы были, если бы магам дзю-дзюцу позволили взять паузу и всё обдумать. Возможно, терапия решила бы некоторые наши проблемы, — гневно говорит Сёко, с циничным смехом. — По крайней мере, плюс взросления заключается в том, что всё дерьмо, которое произошло, теперь просто воспоминания. А ещё лучше, просто забыть, — она бросает беглый взгляд на Утахиме. — Я не хочу забывать, — говорит Утахиме, — Я должна помнить об этом ради себя. Так что, пожалуйста, не могла бы ты рассказать мне? О себе... и о нём? Сёко гасит сигарету. — С чего мне начать? Она начинает с самого начала, с двух молодых мальчишек, слишком сильных для их возраста, таким образом, они были обречены нести бремя мира. Эти двое разделились, отправились по разным жизненным путям, и снова воссоединились только в трагическом финале. Сёко и Утахиме разговаривают допоздна, пока первые лучи солнца не выглядывают из-за горизонта и не возвещают о новом рассвете.***
Когда Утахиме возвращается в квартиру, за дверью лежит лишняя пара обуви, она находит хозяина в спальне, который запихивает одежду в дорожную сумку. — Ты рано вернулась, — говорит Годжо. Это утверждение, не вопрос и ни приветствие. Он мнётся на месте, сгорбившись, и сегодня у него повязка на глазах. За две недели их совместного проживания Утахиме стала лучше считывать его причуды. Она знает, что он лучше говорит языком тела, чем тем дерьмом, которое выходит из его рта. — В супермаркете ничего не было, что можно было бы купить и пошёл дождь. Утахиме смотрит на собранную униформу. — Ты скоро отправишься на другое задание? — Через пару дней. Между ними сохраняется неловкость, пока Годжо не застёгивает свою дорожную сумку и не говорит: — Думаю, мне лучше уйти. Годжо останавливается, держа руку на дверной ручке, и оглядывается на неё. В наклоне его головы запечатлён незаданный вопрос. — Хочешь остаться на ужин? Если у тебя есть время, естественно. Когда он не отвечает, она добавляет, — это слишком много для одного. — Хорошо, — ставит свою сумку у двери. Годжо надевает синий фартук с оборками, который она купила в магазине «всё по сто йен», достаёт кастрюли и ингредиенты. Он помогает чистить и нарезать картофель и морковь, сжимает губы в тонкую линию. Тягостно видеть его без фирменной ухмылки. Они тихо работают, стоя бок о бок, и время от времени её локоть задевает край его Бесконечности. Она бросает лапшу в кипящую воду и начинает резать лук. Слёзы наворачиваются на её глаза, и даже тогда Годжо не издаёт и звука. — Ты можешь говорить, ты знаешь? — говорит Утахиме, собираясь вымыть руки и вытереть глаза. — Сильный и молчаливый никогда не было твоим стилем. — Тогда, только сильный? Я думал, я тебе больше нравлюсь, когда я молчу. — Да, я знаю, что сказала это, — краснеет Утахиме, — но мне кажется, что это неправильно. Это не похоже на тебя. — А что похоже на меня? — колит Годжо. — Напряжённость в его речи уступает место проблеску надежды. — Только не говори мне, что на хорошего мужа. Утахиме фыркает. — Точно нет. Ты худший муж, который у меня когда-либо был. — Я единственный муж, который у тебя когда-либо был. Годжо расплывается в усмешке, и Утахиме больше не может скрывать свою улыбку, тепло и облегчение переполняют её. Она даже не заметила, что пропустила — его пустое хвастовство и нелепые шутки. Однако во всём этом, есть какая-то приятная фамильярность, как возвращение домой после долгой поездки и поедание домашней еды. — Честно, тут нечем гордиться, — она в последний раз перемешивает никуджага и неодобрительно машет деревянной лопаточкой. — Ты всё вспомнила? — нерешительно спрашивает Годжо. Утахиме даёт кастрюле закипеть на слабом огне и поворачивается к нему. — Если ты спрашиваешь, помню ли я Годжо Сатору, Сильнейшего Мага, или Годжо Сатору, лучшего в мире учителя, то нет, не помню. Но я помню Годжо Сатору, который живёт на сладкой диете состоящей из тортов, конфет. Я помню Годжо Сатору, 29 летнего мужчину, настолько бестолкового в отношениях, что он обращается к своим ученикам-подросткам за советом по свиданиям. И я помню Годжо Сатору, невозможного идиота, который всегда действовал мне на нервы. Годжо убирает свою Бесконечность и позволяет ей обнять себя, её ухо прижимается к его груди. Если она внимательно прислушается, может быть, услышит стук его израненного сердца, каждый стук — болезненное напоминание о том, что он всё ещё здесь, пока другие — кого он не смог спасти или, вернее, единственный, не желал спасения, — уже нет. — В моих воспоминаниях всё ещё пробелы, недостающие части, которые делают меня тем, кто я есть. И я подозреваю, что, то же самое и с тобой, по другим причинам. Его руки сжимаются вокруг неё, и Утахиме говорит: — Двум сломанным частям необязательно соединяться вместе, чтобы стать единным целым. Я хочу дать тебе второй шанс. Не как твоя притворная жена, а как твой друг.***
Годжо с ней на тридцать третий день после неудачной миссии, когда она вспоминает. Она помнит липкое лето на пляже, как визжит, когда Годжо брызгает на неё. Сёко отдыхает на розовой надувной лодке, а Гето с ухмылкой на лице хватает голову Годжо в замок и заталкивает его под воду. Она вспоминает свежий осенний воздух Киото, падающие вокруг разноцветные листья, когда она возвращается в школу со своими учениками. Тодо включает на телефоне последний хит Такада-чан, и Камо усмехается, делая вид, что не слушает. Она помнит кровавую бойню зимой, как собирает тела на свежевыпавшем снегу. Годжо с белыми повязками вокруг глаз, нехарактерно тихий. Она помнит тёмный лес, корявые ветки извивающиеся во все стороны, окружившие её словно склеп. Кровь — её собственная и чужая — покрывает с головы до ног. Утахиме отползает назад, спотыкается о разорванные рукава своего косоде, когда её окружают проклятия, глумясь. Они знают, что она сейчас на последнем издыхании. Она и сама это знает, тяжесть опутывает, затуманивает разум и тело. Прижавшись щекой к земле, Утахиме думает, что прискорбно умирать в одиночестве. В её сознании возникает туманный образ её учеников, лишённых весны юности. Сёко со скальпелем в руке осматривает мёртвое тело на столе в морге. А затем, Годжо, на его лице появилась счастливая улыбка, когда… Утахиме чувствует это раньше, чем видит или слышит. Подавляющая, но знакомая удушающая проклятая энергия Годжо. Энергия скрывает её, душит, но у неё хватает ума укрыться, прежде чем техника Годжо, словно пурпурный хлыст пронесётся по лесу. Земля под ней сотрясается, и Утахиме сворачивается в клубок, закрывая руками уши и глаза, пока всё не утихнет. Нерешительно она смотрит между пальцами и видит весеннее небо, яркое и голубое. — Утахиме! — раздаётся громкий голос Годжо, сквозь грохот. — Я пришёл спасти тебя! — Я не… — рефлекторно начинает Утахиме, но выходит хрипом. Её голос иссяк. Но, несмотря на пульсацию в голове, несмотря на то что каждая клеточка её тела кричала от боли, Утахиме теперь спокойна, зная, что Годжо здесь. Грязь летит ей в лицо, когда Годжо с тихим стуком приземляется рядом с ней. Он приседает, протягивая руку, чтобы убрать спутанные волосы с её лица. — Ого, тебя неплохо поколотили. Тебе повезло, что твой рыцарь в сияющих доспехах прибыл как раз вовремя? — Г-Годжо. — Если бы это был фильм, полагаю, именно в этот момент я бы расплакался и признался в вечной любви к тебе. — Годжо, — хрипит Утахиме, на этот раз более серьёзно. — Это происходит после стольких лет печали и тайных взглядов. Его рука обхватывает её щеку, большой палец рассеянно скользит по её шраму. — И даже спустя десять лет, не могу признаться, потому что я глупый. Потому что я не хочу обременять тебя, ставить мишень тебе на спину. Потому что я чертовки боюсь причинить тебе боль. Утахиме вздрагивает, когда он обнимает её. Зрение плывёт и рассеянный Годжо попадает в поле зрения. Она может различить лёгкую улыбку на его лице, но она не та весёлая, что представлялась ей. Годжо улыбается, натянуто и болезненно. — Однако, Утахиме, это не фильм. Это реальность, — говорит Годжо, его голос становится тусклым. Утахиме слабо хватает его за куртку, призывая двигаться — покинуть это место. — Это звучит трусливо, в особенности для Сильнейшего Мага, но правда в том, что я боюсь снова причинить боль. Я не могу позволить себе любить, если я не готов к большим шрамам. Она чувствует, как его проклятая энергия собирается вокруг них: вертится, покачивается, прежде чем он телепортирует. Годжо делает глубокий вдох, странно напрягшись для человека, который даже не вспотел. — Итак, не забывай, Утахимэ, это не признание. Это реальность, где слабые умирают, а сильные выживают, так что лучше я отведу тебя к Сёко прямо сейчас. Пространство сжимается вокруг них, когда он складывает ладони вместе. Глаза Утахиме закатываются, разум пуст, и она падает во тьму. Когда её глаза распахиваются, она уже не в тёмном лесу, а в безопасности дома, здоровая и с памятью о Годжо. Он странно смотрит на неё, завидя слёзы в её глазах, спрашивает, почему она плачет. — Из-за тебя, — резко отвечает она, но в её голосе нет едкости. — Ты идиот.
