Стремление измениться

***

Очень шумно, и это, наверное, единственное, о чём сейчас способен думать Юнги. Но он, правда, старается абстрагироваться от всего, что его окружает: от ярких огней гирлянд и рекламных вывесок, развешанных где только можно по парку; от нескончаемого звучания дурацкой музыки; от гомона людей, а в особенности возгласов мелких детей, в честь которых и собралась непробиваемая толпа у аттракционов и различных ларьков с уличной едой. День детей был неплохим вариантом подзаработать больше, чем обычно, в одном из приевшихся Юнги центральном парке города, поэтому, как бы там ни было, ему приходилось сосредотачиваться на раскладывании шариков мороженого по рожкам или стаканчикам, — это уже на усмотрение маленьких покупателей, — а затем через силу улыбаться им же и невольно засматриваться с едва скрытым отвращением, когда дети приступали неаккуратно поедать ледяное лакомство, размазывая его по собственному лицу, рукам и всему тому, к чему они прикасались. Было тяжело контролировать все чувства в себе, раздражение только охотно увеличивалось в размере вместе с гневом, видя то, как грязные чужие маленькие пальцы трогали стеклянную витрину его ларька. Вся прозрачная поверхность становилась настолько грязной и отвратительной каждые десять минут, что без агрессивно сжатых кулаков, в которых находилась для таких случаев специальная резиновая тряпка, было не обойтись. Наверное, будь Мин таким, каким был в прошлом, измазанный ребёнок бы истошно плакал из-за выбитого мороженого с рук на асфальт плохим парнем в его лице. Эта досада в детском вопле затмила бы раздражение удовольствием. Однако сейчас же Юнги пытается быть другим, он изменился, теперь он более уравновешенный, но, и в данный момент Мин не мог оставить всё, как оно было — заляпанным. Его сознание требовало, скорее, молило хотя бы об успокоительном порядке, без которого он ощущал необъяснимые приступы дрожи. Ему трудно с этим бороться, но он старается переступить через себя и жить, как обычные люди: пробует игнорировать посторонние шумовые эффекты и быть не слишком зацикленным на мелочах, этим же самым пытаясь отвлечься от негативных чувств. Поэтому вместо того, чтобы протирать витрину после каждого клиента, теперь же он это делает после десятого. Уже какой-то прогресс, и он пытается себя хвалить за каждый сделанный им шаг к любому крошечному достижению, ведь то, что он, Юнги, который когда-то, лет пять тому назад, не был способен покинуть пределы своего дома, сейчас находится в людном месте — уже невероятный успех. Его попытки социализироваться вновь начались с малого, например: вместо того, чтобы просиживать свою депрессию дома в одиночестве, он стал не заказывать еду, а ходить за ней; вместо того, чтобы жить на родительские деньги, Юнги стал их самостоятельно зарабатывать, пускай и через интернет. Уже со временем, через большие усилия, он устроился раздавать листовки, затем официантом и бариста в кафе, а сейчас он находится здесь, спустя усердно пройденный им долгий путь. Весной и летом Юнги подрабатывает на продаже мороженого, уровень уже будет посложнее однозначно. Глубоко в своём подсознании парень понимал, что далеко никуда не уйти, если оставаться обречённым на апатию до конца своих жалких дней, потому из дерьма этого решил выбираться. Мин так всегда считал, — никто кроме самого себя ему не поможет. Про поддержку родителей, конечно, он не забывал, однако неосознанно игнорировал какое-то время её очень умело. Так было проще поначалу — никого не видеть, не слышать и ни с кем не разговаривать, желательно всё проспать без сновидений. И опять же, таким способом далеко от проблем не убежишь, а жить в школьных воспоминаниях тоже не было достойным вариантом, когда всё самое худшее, что произошло с тобой, следует за тобой по пятам, что наяву, что и в самых мрачных снах. В тот период жизни он и осознал, что карма без жалости настигнет каждого, кто её заслужил, он на себе это прочувствовал, к своему сожалению и к счастью другим. Издевательство когда-то над собственными же одноклассниками обернулось бумерангом. Его жертвы смогли найти в себе смелость и решили действовать вместе на одного: ожоги от сигарет на руках Мина, шрамы на коленях и локтях от разбитого стекла на асфальте, с которым ему не раз доводилось обниматься и вместе с этим уворачиваться от нехилых ударов, и давно сломанный нос, как и треснутые рёбра, всё же, да будут напоминать ему о прошлом. Сейчас, естественно, Юнги понимает, что заслужил отмщения от тех, кого когда-то он лично также позволял жестоко избивать. Только не думал, что продлится это так долго, пока в последний учебный год не пришлось перевестись, позорно сбегая, а потом и вовсе учиться на дому, полностью закрываясь ото всех и в себе в целом. Хочется верить, что своё наказание Юнги отработал, оставалось дело за малым, и он действительно считал себя молодцом. Сколько себя помнит, эти слова его всегда утешали, а слыша их от кого-то, давали совсем не тот эффект, как ему предполагалось. Мин просто знал, он верил, что у него получается самостоятельно разбираться в себе, пускай не сразу, а лишний раз видя, как кто-то говорит ему напускную похвалу, только немного раздражался. И кстати об этом. — О, замечательно, Юнги. Мороженое почти закончилось, отлично поработал. Даже такое могло бесить просто из-за ничего. Чимин правда выглядел всегда дружелюбно. Изначально, когда Юнги только взялся за продажу мороженого, его сосед, Пак Чимин, который работает на того же хозяина, что и он, выглядел чересчур… мягким? Воздушный, как та же самая сахарная вата, что тот каждый раз делает детям с умиротворённой улыбкой, которых, по-видимому, очень даже любит. Ведь спокойно смотреть без отвращения на то, как мелкая шпана, без положенного воспитания, омерзительно облизывает все свои десять пальцев — невозможно. Чимин либо псих и лжец, либо по-настоящему настолько добрый и понимающий. Пришлось через силу склониться ко второму варианту, как бы сильно Юнги это не раздражало. И, если быть точнее, он пока что не определился — на самом ли деле это раздражение или, быть может, что-то совсем другое. Однако он смирился и безмолвно принимал чужое слишком вежливое обращение, предложения внезапной помощи, слова поддержки и похвалы. Что самое удивительное, действия Чимина и вовсе не кажутся лживыми или неестественными, сколько бы Мин не пытался поймать младшего на обратном. В такие моменты мерещилось, что до обычной жизни Юнги далеко, потому что человек должен на доброту отвечать взаимностью. А он просто-напросто не способен пока что на это, как положено, реагировать. Главная для него задача — не вредить другим грубыми фразами и тем более физически. — Ага, — и это всё, что он в итоге ответил Чимину. Тот грустно усмехнулся, накручивая верёвочку от фартука на палец, и в груди, по правде говоря, что-то неприятно зашевелилось у Юнги. Эта ситуация происходила с ними не раз за всё время их «совместной работы», пока их места находились в двух шагах друг от друга. Они молчат. Небо над ними всё быстрее насыщалось глубоким оттенком ночи, огни становились ярче. Здесь звёзды никогда нельзя увидеть сквозь растянутые облака и городскую пыль. Безусловно, красиво, и было бы лучше, если бы мир ненадолго замер. Народ в какой-то момент собрался в одну кучу на приличном от их уличных ларьков расстоянии. Вероятно, там началось какое-то выступление с детскими аниматорами, а это даёт возможность на небольшой перерыв в поздние двенадцать часов вечера и время разложить новую партию мороженого. Обычно в такие праздники ночь мерещится долгой, вероятнее всего, как и для детей, которые толком ползать не научились, а родители — Юнги таких никогда не понимал и презирал — их уже таскают по не тихим регионам. Ребёнок должен спать спокойно дома, а не орать на улице в глубокий шумный вечер города от дискомфорта. Между ними тишина растянулась приличной. Это время от времени могло неприятно напрягать их обоих. — Последи за местом, — всё-таки сухо бросил Юнги. Вой толпы достаточно далёк от них, в округе никого. Он должен вернуться быстро, ему нужно всего лишь пополнить некоторые более популярные вкусы мороженого. Когда Юнги вышел из-за прилавка, он мельком глянул со стороны на состояние витрины. Нос всё же морщится от разочарования: лучший результат можно было и не ожидать. Чимин вдруг подорвался вслед за ним, поправляя на макушке что-то наподобие кондитерской беретки и щебеча: — Давай составлю компанию и помогу. Всё равно никого нет, ничего страшного, думаю, не произойдёт, если отлучимся вместе. — Нет, — вышло снова сухо, но более грубо, и Юнги, правда не хотел, но и к тому же не хочет никакой поддержки со стороны. Донести один ящик он сможет и сам. Его шаг только ускорился, лишь бы Чимин отбросил затею преследовать его. Ему не нравится то, что он чувствует, только из-за того, что не понимает эти ощущения. Чимина не хочется к себе подпускать ближе того расстояния, которое он позволил им сохранять в течение полугода совместной работы. И знать бы почему. Но то, что Пак хотел всегда сблизиться с ним, тот не скрывал никогда. Но именно Юнги становился тем, кто сводил разговоры до минимума, не поддерживал беседы больше нужного, прятался за книгой, до того, как набегал народ по вечерам, или скрывался от окружающих, затыкая уши наушниками и слушая уже то, что ему действительно нравится, а не детские бесконечно повторяющиеся мелодии с аттракциона позади. Чимина как будто и не было, но в тоже время Юнги чувствовал его всё это время. Настораживало его это крайне сильно, но как такового желания избегать его на постоянной основе не было. Разве что в такие моменты, когда тот слишком настаивал с чем-то помочь и оказаться ближе, чем оно дозволено. — Ну, Юнги, таскать каждый раз тяжести не дело, позволь хоть раз помочь тебе. Мы могли бы чередоваться. Который раз Мин эти слова слышит, а его ответ всегда был неизменным и кратким. Чимин сравнялся с ним, идя шаг в шаг в сторону небольшого трейлера с их товарами. Машина стояла в более неприметном месте от общей парковки городского парка. — Я сказал нет, причины объяснять не обязан. Ситуация почему-то стала накалять его изнутри, ведь ранее Чимин так далеко с предложением о помощи не заходил. Он быстро отступал, только почему-то не сегодня. — Вообще-то принято разногласия между людьми решать разговором, — с беззаботной улыбкой продолжает младший. Его руки в кармане фартука, когда тем времени ладони Мина снова бесконтрольно сжались в кулаки. — Кто-то должен поделиться тем, что беспокоит его в общении, а другой должен выслушать, понять и исправиться. Как нормальные люди. Поэтому было бы проще обоим, если бы ты сказал мне эти причины. Юнги замедлился и глупо заморгал, смотря в глубь высаженных деревьев. Нормальные люди? Чимин считает, что он не? Но тот не заметил изменений, всё также шёл в шаг за другим. — И мне бы действительно хотелось не оставаться в неведении и узнать, почему ты так относишься… ко мне, — теперь же чужой голос звучал иначе. — Поговори со мной, скажи, почему ты отказываешься от моей дружеской помощи и предложения нормально пообщаться. И снова это слово. — А почему я должен оправдываться? — Юнги всё-таки не сдержался, тон его груб и сильно бьёт по парню, испуганно замершему в полушаге от него. — Юнги, я не это имел в виду… — Как раз таки это ты и имел. Почему не считается нормой принять простой ответ «нет» от человека. Этого тебе недостаточно? Почему я должен что-то кому-то объяснять? Его челюсть с каждым предложением крепко сжималась, будто он говорит сквозь зубы. — Ты не должен, но мог бы попытаться… — Да ты мне никто, чтобы я тут свою душу выворачивал, чтобы ты почувствовал себя лучше от правды. Они оба затихли, пока голоса людей галдели отдалённо, приглушённо, тихо. Как в вакууме. Лицо Чимина за всё их проведённое время вместе никогда не выражало такие эмоции, от этого Юнги только паршивее. Он не знает, что в нём творится, крутится, разрывается, и просится наружу: злость, сожаление, раздражение или жалость к себе, так как не может принять возможность того, что в словах Чимина есть доля истины. Чтобы поддерживать хорошие отношения — нужно говорить друг с другом, часто, много, всегда. С самого начала Юнги было не сложно догадаться о том, что он отличался раньше от остальных чрезмерной жестокостью, но спустя столько времени и труда, слышать в словах Чимина то, что он ведёт себя в итоге не так, как свойственно «нормальным», будто льдом по сердцу. Всё-таки правду слышать неприятно. Но Мин ведь старался все эти года, улыбался, когда того потребует ситуация, вёл себя вежливо со старшими, даже с детьми и Чимином, и он правда в такие мгновения не ощущал искры злости. Он чувствовал себя обычным, правильным. Но почему теперь он должен нарушать свой комфорт ради других. Юнги не готов оправдывать своё слово «нет» на просьбу раскрыть себя кому-то. Если он не хочет, он не обязан, и от этого человек не должен стать хуже. Однако от Чимина звучит именно так, а тот даже ни черта не знает о том, как же он старается быть нормальным. Наверное, Мин снова себя накручивает и не хочет слышать других. Чимин дрожаще вздохнул и тихо выдохнул. — Хён, я... эм, ни в коем случае не хотел тебя задеть, — он делает робкий шаг к нему, не переставая облизывать нервно губы. — Просто ты меня и не отталкиваешь, и в тоже время не идёшь на контакт, а мне хочется узнать тебя ближе. На самом деле, ты мне кажешься интересным. И я решил, что ты бы мог рассказать о том, что тебя во мне не устраивает. Восприятие Юнги внезапно становится непослушным, часть чужих слов пролетела мимо него. Ему нехорошо от того, что всё в глазах вертится и кружится. Дико знакомое состояние для него. — Тогда мы могли бы решить эту проблему, чтобы лучше общаться… — тараторит Чимин, пока его не обрывают. — Да, блять, я не хочу. Не могу я, — рычит. — Меня всё устраивало до этих пор, а ты всё лезешь. — Я не хотел делать хуже, прости, но не думаю, что мы должны оставить всё в таком состоянии, — младший не сдаётся. Руки юноши тянутся к Юнги и невольно цепляются за закатанный рукав на чужом локте. — Нам когда-нибудь всё же нужно поговорить и… Чимин выглядит таким отчаянным, Мин бы так посчитал, если бы мог сейчас трезво анализировать, и впервые за долгое время, как дурацкий воздушный шар, разрывается. — Да отвяжись ты от меня со своими «нужно» и «должен», — дыхание было изначально сбито, и оно вдруг прекращает насыщать лёгкие кислородом, когда он дёргает свою руку. И внезапно сил у него оказалось достаточно, чтобы Чимин смог отцепиться с грубым рывком и оступиться, пропуская небольшую ступень, подвернув ногу и рухнув. Глядя на то, как Чимин болезненно стонет, хмурит брови и потирает локоть, сидя на земле, Юнги чувствует знакомый звоночек настигающего цунами ужасных и страшных для него ощущений, которые предупреждали его ещё пару минут назад о срыве. Дрожь вместе с ознобом и онемение рук охватили его. А дыхание возвращается к нему, как только он увидел, как белая рубашка парня на ушибе принялась впитывать её алые результаты. Но вместо того, чтобы дышать, Юнги задыхается, от этого голова только закружилась сильнее, чем когда-либо. Ему так плохо было несколько месяцев назад. И именно сейчас он оказался вновь в ненавистно знакомом ему вакууме, в самом для него пугающем и тошнотворном, в прямом смысле. Он думал, что пережил это, что сумел разобраться в том, как организм его работает в той или иной ситуации. Но ему вновь так страшно, и больше от того, что в подобном состоянии он не сможет помочь младшему. — Чимин… Господи. Прости, — он сам себя не слышит, не видит лица Чимина, физически просто не может, да и не хочет видеть. Это последнее что он желает — ощутить на себе взгляд чужой ненависти. Он так давно с ней не пересекался, со времён самой школы. — Я не…да… не хотел… Каждый неразборчивый слог следовал за его мелким шагом. Юнги шёл спиной вперёд, не замечая ничего, что позади и что впереди, но даже так он подрывается с места и бежит. Спотыкаясь о свои же ноги, но бежит, скорее, трусливо сбегая от своей же допущенной ошибки. Юнги оказался у трейлера, объяснить это можно только тем, что в стрессовой ситуации мозг подсознательно направил на знакомое и безопасное место. Но не успевает он в него зайти, как скатывается по двери машины и дышит так, словно и вовсе разучился. Пахнет сыростью из-за склада в паре метров, совсем так же ощущается и в груди. Ему хочется жалко рыдать из-за своей уязвимости сейчас. Из-за вины сильнее. Но думать ему нужно в данный момент только о том, чтобы срочно успокоиться, как бы страшно ему не было, как бы сурово паническая атака на нём не отыгрывалась. Даже её развёрнутая форма не упрощала ему жизнь, могла редко, но спонтанно его настичь. Тогда он мог её контролировать, мог контролировать ситуации, чтобы этого не произошло, но не сегодня. Сердце бьётся так сильно, как будто вот-вот прекратит это делать. Даже если это и случалось, Юнги успокаивал себя сам, но вместо этого он как по чёртовому закону подлости вспоминает Чимина, его боль в глазах, причиной которой снова стал он. В итоге вместе с дыханием задрожали его руки, в глазах пелена, а пот настолько ледяной, что пальцы только сильнее завибрировали от его холода. Дикая паника по его телу бегает как в хаосе. Как же он заебался. — Ох, боже, Юнги, — невесомое тепло коснулось пугливо его плеча, голос Чимина обеспокоен, вероятно, как и его лицо, к сожалению, которое Юнги не может разглядеть из-за вспышек перед глазами, или из-за замерших слёз вместе с дыханием. Счёт времени потерян, ему мерещится, что он в таком состоянии пробыл вечность, пока мелодичный голос обращался к нему. — Юнги, слышишь? Давай вместе сделаем дыхательную гимнастику? Да? Ну же, вдох и выдох. Будем тоже считать вместе. Чимин что-то по-прежнему щебечет, такой взволнованный, но он сумел ловко среагировать и понять, что требуется делать, а Юнги и не замечает, как послушно повторяет за чужими действиями, слепо промаргиваясь и сухо всхлипывая. Чимин всегда был хорошим. Слишком искренен в своих эмоциях, и те всегда были только положительными и невинными. Для Юнги в том числе и в большей мере. Мин, правда, младшего никогда не отталкивал далеко и надолго: не подпускал и не отпускал. Чимин метался между этими границами и в результате привязался к нему, желая просто с ним дружить, по-взрослому решить проблему и обсудить всё, как, ранее ему сказали, делают нормальные люди. Быть может, тот бы оставил его в покое, если бы Юнги и правду от него отстранился окончательно, красноречиво игнорируя вовсе. Но их интерес друг к другу был взаимным, пускай Юнги это и скрывал ненароком, но так неумело. Всё же никого не видеть, не слышать и ни с кем не разговаривать было намного комфортнее, легче. А теперь он облажался, теперь, как будто и не было тех пяти лет, когда он, как думал, прожил правильно, как он всегда так грезил: мирно, без зла к другим и насилия. Никого он после школы и пальцем не тронул, никого не оскорблял и ни на кого не кричал, как когда-то себе позволял. Чимин не тот человек, который заслужил хоть крупицу этого. Когда-то белая ткань рубашки Чимина на правом локте стала тёмной, в ночи цвет алой крови не разглядишь, да и сам Юнги едва видит дальше своего носа, но всё равно замечает, как её много. Рана будет глубокой, по-видимому, а шрам будет всегда напоминать Чимину о его жестокости. Юнги так ненавидит себя за то, что это всё произошло из-за него. — И выдох. Это уже девять, так ведь? — Прости, прошу, прости меня, пожалуйста, Чимин, — его непрерывный шёпот, насыщенный диким, искренним сожалением, перебивает нежный голос младшего. — Прости, хорошо? Мне очень жаль… — Хэй, ничего страшного, успокойся… — младшему снова не дают возможность договорить. — Мне так жаль, чёрт, мне так жаль… Чимин хмурится сразу же, как Мин снова задышал подозрительно тяжело, будто намереваясь впасть в то состояние, из которого он только-только смог выйти благодаря чужой помощи. Паническое состояние жаждало вернуться в объятья Юнги, а вот слёзы обратно под веки нет. Солёные дорожки морозили щёки, а взгляд его такой же потерянный и пустой. — Я не хотел, Чимин… Непременно, младший понимал, что Юнги нужна помощь, чтобы справиться сейчас, наверное, и не только сейчас и не его вовсе, однако всё, что Пак может, это отвлечь, поддержать, может быть, обнять и приласкать. Он не профессионал, с которым Юнги должен иметь дело, но Чимин может просто быть рядом. Он попытается, всегда пытался. — Хён, могу я обнять тебя? Ты не против? — он знал, что ответа сразу не последует, потому и не ждал его вовсе. Аккуратно смахнув большими пальцами влагу с чужих скул, он просто крепко обнимает, неудобно склонившись на коленях между чужих ног, но обнимает Мина всё равно, сжимает в своих руках влажную шею, гладит пальцами плечи в надежде, что тот сконцентрируется раз уже не на его голосе, то на его касаниях. Юнги пахнет немного потом, каким-то дорогим одеколоном с нотками чего-то цитрусового и морозной свежести, и ещё самим собой. Здесь нельзя было не прижаться носом к чужой коже, мышцы под которой напряглись сразу же из-за поначалу вновь учащённого дыхания, а потом те и вовсе вдруг расслабились. Пальцы старшего держатся за старую траву у пыльных шин их трейлера, как за спасательный круг, а та под натиском рвётся, совсем как и самообладание Чимина. У Пака получилось успокоить парня в своих руках. Чужое крепкое тело теперь по-настоящему чувствуется не напряжённым, только дыхание немного сопящее, как будто пугливое из-за того, что Чимин теперь мягко прижался губами к сгибу плеча и шеи. Он чувствует себя подлым, пользуясь таким шансом, чтобы сделать, как всегда мечтал — быть настолько близко к старшему. Чимин в то же время эгоистично рад, что Мин никак не реагирует против его вольных действий, Юнги только обмер ненадолго, чтобы слепо уложить руки на талию Чимина, дорожка лёгких поцелуев которого в этом момент вдруг оказалась на линии челюсти. Пухлые губы чувствуют солоноватую плёнку пота с чужой кожи. Чимин только становится жаднее и немного смелее. — Как ты? — теперь он осторожно целует чужой лоб. Там влаги больше, соли тоже, но ему искренне плевать. Юнги совсем тихо мычит, невольно хмурится, жмуря веки, чувствуя следом губы на своей переносице. Сердце теперь колотится по другому поводу, более трепетно, а дыхание совсем немного сбито. Но это не плохо, как было до. — Хорошо… да. — шепчет Мин. — Нормально. — Я рад, что с тобой теперь всё в порядке… Так напугал меня. Может быть, сейчас с ним, Юнги, и правда всё в порядке, наверное, оно так будет и завтра, и послезавтра, вдруг и неделю он так протянет, но он всё ещё находится в заднице. Находился в ней все эти годы, надеясь, что справится со всем дерьмом сам. Оказалось намного труднее, чем он предполагал. Без помощи справляться, как выяснилось, тяжко, и оказывается её не так уж и страшно принимать, если человеку доверяешь, если это Чимин. Младший ведь всегда внушал доверие, просто этому доверию всё равно было крайне нелегко отдаться в первый раз. А теперь не сложно, как и не трудно было позволить горячему дыханию Чимина оказаться напротив его уст. От мелкого пахнет пряностью, сахарной ватой, которую тот без зазрения совести мог делать себе по несколько штук за час, пока не было посетителей. Аппетитный аромат отвлекал от страха, который так внезапно стих, запах вынудил отвлечься также от ощущения липкости под рубашкой и больше сосредоточиться на чужих губах. Глаза он так и не открыл, но тепло дыхания Чимина в миллиметре от его рта, что на встречу невольно приоткрылся, чувствует прекрасно. То, как был Пак взволнован, Юнги ощущает ладонями на чужих лопатках, вздымавшихся от жадных вздохов, перед тем, как тот робко клюнул чуть выше его верхней губы. Тогда Юнги и приоткрыл глаза, наверное, впервые за всё это время осознавая всю обстановку более трезво, чтобы после бездумно впиться с аппетитом, как изголодавшийся по кислороду, в рот Чимина, на чьём лице было сомнение, в миг испарившееся после. Стон с мычанием смешались где-то под их подбородками и между языками. Не разобраться, где чьи звуки, разве что можно понять нетерпеливый бредовый шёпот Юнги между поцелуями. — Прости меня… Я сожалею, что сорвался на тебя… Мне жаль… — и целовал между словами. Чимин на это мстительно сжал чужие волосы на затылке, из-за того, что тот по-доброму надоел просить об извинениях, но потом всё равно бережно зачесал всё ещё влажные локоны мужчины, убирая с широкого лба, не отрываясь от крепкого, такого сладкого поцелуя. Боль на локте незначимая вовсе, упал, с кем не бывает, может, немного заслужил, так как чужие границы пересёк. Но раз Юнги так просит, он всё забудет, взамен на то, что Мин примет не только его помощь, но и профессиональную; взамен на то, что старший не узнает, о том, как он искал любую возможность быть с хёном на смене, договариваясь с хозяином ларьков каждый раз, когда Юнги хотели поставить с другими; а может ещё взамен на то, что теперь Юнги должен быть не просто другом, а кем-то большим, делясь всем, что на душе творится. Слишком много требует, но он хочет быть сейчас жадным, как никогда, потому что Юнги был всегда манящим, несмотря на его холод. Совсем как самое настоящее мороженое, перед которым Чимин всё же не смог устоять.