Лови меня, лови

– А это ещё чего такое? – изумлённо (встревоженно, недовольно) спрашивает Олег, разглядывая растянувшегося на влажных простынях Серёжу. Тот расслабленно дремлет, закинув руки наверх, просунув ладони под подушку, обнаженный и красивый до умопомрачения. Игорь лежит по другую сторону, не совсем в обнимку ("фу, Гром, не наваливайся, жарко!"), но очень близко, перекинув руку через его живот. Пальцами касается Олегова бока. Все они горячие и приятно уставшие, одеяло сбилось где-то в ногах. Прикрыть бы сейчас глаза и проснуться часов через семь, когда нос пощекочет солнечный луч, но и сейчас не темно – вполсилы горят лампы по периметру комнаты. И в свете этих ламп отлично видно сеточку тонких розовых шрамов, похожих на рваную паутинку, на по-зимнему белой Серёжиной груди. Справа, у самой подмышки, немного заходя на бок. Игорь поднимает голову и смотрит вопросительно. Серёжа любопытно приоткрывает глаз, но чувствует на шраме пальцы Олега и быстро опускает руку, закрывая доступ. Почти отворачивается. Олег хмурится сильнее. Что тут опять случилось, пока он был на задании? Каких-то три месяца, ёлки-палки! Провожают его каждый раз как на войну, заливая слезами (Серёжа) и угрюмо наказывая себя беречь (Игорь), хотя в точки боевых действий он ездит добро если раз через десять, а сами тем временем то жгутся, то травятся, то ловят пулю, то получают сотряс в уличной драке, то ломают себе руку, скатившись с лестницы. Олег больше нервных клеток сжигает по приезде, после этих новостей, чем собственно на заданиях. И вот. Снова. – Серёж? – с нажимом тянет он, но Серёжа деловито возится, натягивая на всех троих одеяло, и как будто не замечает ни пристального взгляда, ни особенного тона. Игорь вполголоса ругается, отпихивая его от себя ("с ума сошел, Серёга, ты чего, жарко же!"), но тут же смотрит на Олега, когда тот с той же интонацией зовёт: – Игорь? – А? Чего? – говорит. – А-а, шрам этот? Да Серёжка прос… – Нет! Не говори! Не говори, не рассказывай! – тут же вопит Серёжа, забывает про одеяло и валится на Грома, пытаясь закрыть ему рот ладонью. Тот ловит его со смехом и какое-то время они барахтаются, сбивая простыню и не обращая на Олега никакого внимания. Упругий матрас приятно пружинит, и в другое время Олег бы обязательно присоединился к веселью, защекотал Серёжу до визга или обездвижил Игоря, чтобы Серёжа тоже мог кого-то защекотать, но сейчас ему тревожно. И обидно от их секретов. Что такого случилось, что ему, Волкову, знать об этом нельзя? Практиковали найф-плей и не рассчитали? Да, за такое он их обругает, идиотов, но ведь не убьёт же. Серёжу похитили и пытали, Игорь его вытащил, а теперь они не хотят рассказывать, чтобы Олег не нервничал лишний раз? Да ну, бред. Хотя если правда, то Волков быстро перекинется в Волка, возьмёт след и загрызет всех, кто был к этому шраму хоть как-то причастен. Он подгребает к себе поближе одну из подушек и устраивается спать, демонстративно игнорируя возню слева. Чего уж, и во время взрывов спать доводилось, неужели здесь не уснёт. (И информацию он добывать умеет. Просто нужно набраться сил). Замечает первым Серёжа, а не выдерживает – Игорь. И трёх дней ещё не прошло, а он уже крутится рядом виноватой псиной, разве что хвостом не машет, преданно заглядывает в глаза и норовит перехватить любое дело на подлёте. Олег терпеливо вздыхает и берется за следующее. – Чего смурной такой? – окончательно сдается Гром, когда Олег покорно уступает ему миску с яйцами и венчик, а сам раскладывает орехи пекан на деревянной доске и принимается крошить их огромным ножом. Со стороны выглядит внушительно, он проверял. – Болит что? – Нет, – сдержанно отвечает Олег, не отрываясь от своего занятия. – Обиделся? – понижает тон Игорь. – На меня? На Серёжу? – Нет, – так же кротко повторяет Олег. – Ну и какого морозишься тогда? – теряет терпение Игорь. – Мы же переживаем, блин! Серёжка вон… Олег резко разворачивается (без ножа, нож остается на доске, но Игорь всё равно напрягается, будто на него замахнулись) и смотрит мрачно из-под нахмуренных бровей. С этой бородой он похож то ли на террориста (мнение Игоря), то ли на оборотня (мнение Серёжи), но вид у него однозначно пугающий, это и в зеркале заметно. – А я, значит, не переживаю? – обманчиво ласково спрашивает он. Игорь, умница, понимает всё сразу же и вжимает голову в плечи. – Ладно тебе, – говорит примирительно. Его метафорический хвост снова начинает виновато мотаться туда-сюда. – Было б чего серьёзное, мы бы тебе сразу сказали! – "Несерьёзное" – это царапина. Ссадина на коленке. Порез от кухонного ножа на пальце. Ушибленный о ножку стола мизинец или синяк на заднице, потому что слишком задорно трахались и скатились с кровати. А такие шрамы, Игорь, остаются надолго, если не навсегда. Мне кажется, у меня есть право знать, что оставило отпечаток на человеке, с которым я планирую провести жизнь, ты не думаешь? Голос Олег не повышает, но с каждым словом Игорь опускает взгляд всё ниже и ниже и под конец обвинительной речи разглядывает плитку пола, как школьник, разбивший окно в директорском кабинете. Ха, быстро он. С Серёжей такое уже давно не прокатывает. – Да не сильно это и отличается от синяка на жопе, – наконец говорит Игорь. Смущённо хмыкает, но продолжает: – История-то дурацкая, было бы с чего психовать... Мы сидели вечером, выпивали немножко, потом как-то, знаешь. Ну. Накатило. Волна страсти, все дела. Прямо в гостиной. Я побежал за презиками, а Серёжа упал голой грудью на столик с бокалами. Расхреначил оба, осколками изрезался. Так что вместо ночи любви пришлось устраивать ночь первой помощи. Игорь явно умалчивает что-то ужасное, что-то вроде "повредил грудную артерию, крови натекло, как в скотобойне". Он щедр на такие подробности, когда рассказывает о своей работе – но только Серёже: тот в нужных местах вскрикивает, охает и ахает, будто в театре, у него яркое воображение и страсть иногда пощекотать себе нервы; Олег старается не слушать, у него воображение на нуле, зато отличная память. Сейчас тоже не уточняет. Зачем? Серёжа жив и бодр, всё давно зажило. Обстоятельства ранения известны, никого убивать не надо. Лучше убедить себя, что смертельной опасности нет и не было, чем услышать, что была, и просыпаться от кошмаров ближайшие пару недель. – А чего упал-то? Так напился? – для проформы спрашивает он, снова принимаясь за орехи. Кивает Игорю на позабытую миску с яйцами и брошенный прямо на столешнице обтекающий венчик (вот свинячья душа, нельзя было на тарелку положить, что ли?), и тот нехотя возвращается к взбиванию. Хмыкает, мнётся. Улыбается себе под нос. Подходит вплотную, будто они тут секретничают. Почти шепчет в ухо: – Запнулся. О трусы свои. Снять до конца не успел, рванул ко мне, а я далеко был, не поймать, вот и… В коридоре слышны шлепки босых ног по полу, через пару секунд в дверях кухни возникает заспанный, помятый Серёжа, и Олег до боли прикусывает щеку. Если он сейчас заржёт, достанется всем. И Игорю за то, что раскрыл секрет, и Олегу за то, что заставил его признаться. А себя Серёжа вообще сожрёт с потрохами, просто так, за компанию. За то, что не так ловок и изящен, как персонажи любимых картин и легенд, за то, что попадает в нелепые истории и после не умеет сам над собой посмеяться. За то, что стесняется быть собой. – Чего это вы тут? – сипло спрашивает он, подозрительно оглядывая близко стоящих Игоря и Олега. – Омлет готовим, – радостно машет ему венчиком Игорь. Брызги яйца летят во все стороны. – Блины, дурилка, – поправляет Олег. Целует его в щёку (зря, что ли, рядом стоят?) и ссыпает нарубленные орехи в миску. Улыбается Серёже. – С пеканом и кленовым сиропом. Ты вроде любишь? Серёжа ещё секунду буравит их недоверчивым взглядом, потом расслабляется, расцветает ответной улыбкой, нежной, как мартовское солнце. Подходит вплотную, обнимает обоих сразу и говорит шёпотом, будто тоже секрет: – Очень. Очень люблю.