Яд

В замке темно. Тяжёлые шторы мешают проникнуть свету через окна. Холод пускает мурашки по телу. Здесь всегда холодно, но он только сейчас это замечает. Когда он был здесь в прошлый раз, всё казалось другим. Было светло и тепло. Хотя, возможно, дело не совсем в шторах, которыми перекрыт свет. Он сжимает бутыль с ядом в кулаке. Неужели он сделает это? Сердце бьётся быстро-быстро. Оно не способно пережить то, что его обладатель хочет сделать. Он старается не думать, не вспоминать холодные руки, в которых тепло было находиться. Слишком трудно. Но он долго к этому шёл, нельзя оставлять всё на полпути. — Зачем ты пришёл? — грубый голос раздаётся совсем близко. Жёлтые глаза из темноты смотрят так проницательно, что рука с ядом вздрагивает. — Мне казалось, ты сказал всё, что хотел. Он опускает взгляд. Воспоминания кружат голову. — Не всё, раз пришёл. В ответ звучит усмешка. Горькая усмешка. Из темноты выходит он — причина его боли и счастья, тоски и радости. Жёлтые глаза блестят, бледная кожа кажется в темноте фарфоровой, каштановые волосы растрёпаны. На губах всё ещё усмешка держится крепко, словно она приклеена. Но он знает, что эти губы могут улыбаться ярко, обнажая дёсна, они могут целовать страстно. Не всегда на них усмешка горечи. — Зачем ты пришёл, Пак Чимин? Звучание собственного имени заставляет вздрогнуть, что не укрывается от глаз существа напротив. — Боишься меня? — шаг ближе. Чимин заворожённо смотрит в жёлтые глаза. Сердце бьётся в бешеном ритме, оно надеется, верит в лучший исход, но яд в руке отрезвляет. — Я монстр. Тот, кем пугают детей. Тот, к кому тебя отдали в дань. У тебя достаточно причин, чтобы меня ненавидеть, не так ли? Чимин не отходит назад, позволяет к себе приблизиться, а потом проводит кончиками пальцев по холодное щеке, от чего существо вздрагивает и отшатывается. Чимин не позволяет расстоянию между ними увеличиться. Он, теряя самообладание, целует с напором, кусает нижнюю губу. Яд в руке морозит кожу, Чимин роняет его на пол. Он притягивает к себе ближе, целует с отчаянием. Слёзы катятся по лицу, но он не может оторваться от того, в ком больше всего нуждался каждую ночь. Слова, сказанные напоследок бьют точно в сердце, словно это не он говорил их, а ему настолько, боль в жёлтых глазах ощущается, как своя. — Ты безжалостный монстр. О, я понимаю, почему тебя выгнали. Дело даже не в том, что ты не человек. Дело в твоём эгоизме. Ты думаешь только о себе, хочешь, чтобы все принадлежало только себе. Каждая минута с тобой сравнима с пыткой! — он не дал тогда коснуться себя, оттолкнул руки, протянутые к нему. — Ненавижу тебя, не смей меня касаться! Я ненавижу, когда ты трогаешь меня! Ответом ему послужило сухое: — Никто тебя не держит, уходи. И этот ответ тогда принёс невыносимую муку. Но вместе с тем понимание — Чимин никому тут не нужен. Он всего лишь использованная игрушка. Дань, которую приняли. Сколько было таких, как он? Тысячи. И все, как один были использованы. Воспоминания возвращают боль, и Чимин с отчаянием целует тонкие губы, раньше его прижимали к себе в такие моменты, сейчас всего лишь отвечают на поцелуй с осторожностью. Чимин отстраняется. — Ненавижу тебя, — шепчет, глядя в жёлтые глаза. — Да, я тебя тоже. Чимин отчего-то слышит в голосе отчаяние, а в глазах видит боль. Он тянется за ещё одним поцелуем, но от него отдаляются, делая шаг назад. — Хватит, — звучит строго и всё ещё отчаянно, — уходи. — Стой, Юнги, — Чимин хватает его за руку, не давая уйти в глубь замка, — ты не можешь меня выгнать. — Ты пришел меня убить? — в жёлтых глазах боль и отчаяние. Чимину кажется, будто он отравил себя. Настолько больно видеть страдания того, кто страдать не может. — Что ж, давай. Там яд? — Юнги указывает взглядом на выроненный Чимином бутыль. Он не дожидается ответа, просто поднимает сосуд с жидкостью, способной убить его. Чимин, словно в замедленной съёмке, видит, как Юнги открывает бутыль и тянет его к своим губам. Пак не успевает подумать перед тем, как оказаться рядом и выбить из рук Юнги яд. Бутыль падает на пол, жидкость выливается. Она некрасивыми чёрными пятнами украшает ковёр. Чимин тянет Юнги подальше от опасного места. Он чувствует, как монстра трясёт, но ничего не говорит. Вместо слов поцелуями покрывает лицо. Он руками обхватывает щеки, приближаясь к Юнги так, чтобы кончиками носов касаться. — Я должен быть причиной твоей смерти, — шепчет Чимин в губы. — Ты и так ей являешься. Чимин усмехается. Он смотрит в жёлтые глаза вспоминает, как боялся, когда впервые пришел сюда, как предлагал свое тело взамен на жизнь. Ему ответом тогда послужил тяжёлый вздох. — Ты говорил, что мир… — дыхание перехватывает, Чимин чувствует, что эмоции берут верх. — Ты отвечал, что тебе страшно. Чимин вспоминает, как подскочил посреди ночи от кошмара, в котором его отец отправил в лес не его, а маленькую девочку — сестру. Только вот она оказалась не у Юнги, а у кого-то другого. Юнги успокаивал его каждую ночь, говорил, что с Дасом все хорошо. — Я говорил, что люблю тебя. — Это страшно. — Что страшно? — Разве ты мог бы полюбить меня? Меня… — Юнги прикрывает веки. Чимин упирается в его лоб своим. — Я боюсь, что это всё игра. Уж лучше яд. Ты говорил, что тебе противны мои прикосновения. — Я врал. Обними меня. Юнги прижимает его к своей груди так отчаянно, будто боится, что всё это исчезнет. Растворится. Его всё ещё трясёт. Чимин всё ещё целует его лицо. «Ненавижу» звучит в ушах так  ужасно противно. Пак заменяет его на трепетное «люблю». Он сцеловывает слёзы, которые катятся по щекам монстра. Тупая боль грызёт сердце. Он хотел отравить того, в ком нуждается больше, чем в жизни. Перед глазами вновь мелькают воспоминания. То, из-за чего Чимин накричал на него. Юнги не разрешил ему увидеть сестру перед её уездом. Это было сравнимо с предательством. Чимин только сейчас понял, что Юнги боялся остаться один, боялся, что с ним что-нибудь случится. Все в деревне был уверены в его гибели. Появление на один вечер и последующее исчезновение могли навлечь подозрения. Чимина сегодня отпустили, потому что он сказал: «Я убью его». Он действительно хотел это сделать. Но родные жёлтые глаза… Чимин слишком слаб перед ними. Юнги длинными пальцами с бледно-жёлтыми ногтями ведёт по ребрам. И Чимина трясёт от неприхотливой ласки. Он цепляется за плечи, позволяет поднять себя на руки, жмётся к груди. Юнги несёт его в спальню, он аккуратно опускает на кровать Чимина. Луна светит в открытое окно. Это единственная комната, где шторы раздвинуты. Юнги целует мягко, без напора, но Чимин заставляет его проявить больше страсти. Он отстраняется, пьяно осматривается. Юнги поцелуями покрывает его шею, спускаясь к ключицам. — Подожди, — Чимин отстраняется, с теплом смотрит в жёлтые глаза. Юнги послушно замирает. В его глазах так много покорности и любви. Чимин тонет в его чувствах. — Я хочу побыть с тобой, — Чимин голосом выделяет последнее слово. Юнги улыбается уголками губ. — Вина? — он хочет отойти к шкафу, где хранит напитки, но Чимин мешает ему. — Тебя. Чимин тянет его на себя, укладывает на грудь. Он зарывается пальцами в каштановые волосы, перебирает жёсткие пряди, прислушивается к дыханию. — Я чуть не потерял тебя, — поражённо шепчет Чимин. Он только в этот момент осознал, зачем пришёл сюда и что хотел сделать. Юнги фыркает в ответ. Он находит руку Чимина и переплетает их пальцы, поглаживая грубым пальцем нежную кожу. — Я не знал даже, что ты у меня есть. — Теперь знаешь. — Теперь знаю, — как-то заторможено вторит Юнги. Чимин чувствует то, насколько открыт сейчас Юнги. Такой доверчивый. Сейчас он не страшный монстр, а прирученный волчонок. И Чимин надеется, что больше холода рядом с Юнги не почувствует, что слова: «Уходи», — никогда больше не прозвучат. Терять монстра оказалось страшнее, чем любить его.