tell me where (to put my love)

      Каллиопа Бернс опаздывает.       Она никогда не опаздывает, глубоко вздохнув, она смотрит на свое отражение в зеркале. Это указывает на то, насколько она уверена в своем выборе.       — Ты можешь это сделать, — говорит она вслух, изучая свое отражение в зеркале. Она выглядит хорошо, чертовски хорошо — никогда не ожидая от себя меньшего, чем то, что ожидают от неё.       Она сделала этот выбор, делает его после того, как Тео сделал ей приглашение — впервые за многие годы любопытство взяло верх над ней.       Каллиопа откинулась и сделала глубокий вдох, готовясь к волчьему логову, в которое она вот-вот войдет.       Она знает, что драматизирует ситуацию, как и то, что глупо было даже думать об этом, глупо было принимать приглашение, которое лежало в её электронном почтовом ящике.       Каллиопа больше не часто общалась с Тео — брат, которого она знала, давно умер, несмотря на боль в сердце при мысли о нём. Всю свою жизнь она была воспитана в убеждении, что больше всего нужно бояться чудовищ под кроватью.       Она не могла предположить, что он станет одним из таких чудовищ.       Она не могла поверить, что полюбила одного из них.       Каллиопа разразилась смехом, достаточно резким и звонким, чтобы избавиться от нелепой мысли, что то, что она разделяла с этой девушкой, было чем-то хоть отдаленно похожим на любовь.       Она была молода, глупа — ребенком почти во всех отношениях. Каллиопа не держала обид, как не держала и горящих факелов: её подростковые обещания покончить с ней и ей подобными исчезли, как только она покинула Саванну.       Её выбор привёл к разрушению всего, что Каллиопа знала и любила, разрушению её семьи, навсегда изменившему ход жизни Каллиопы так, что всё остальное стало казаться ребячеством.       Сейчас Каллиопа мало думает о девушке, которая вырвала её сердце из груди, не пошевелив и пальцем — не теперь, когда она поступила в колледж и так далеко ушла от мира монстров и существ, крадущихся в ночи.       Это был мир, в котором она родилась, но это не тот мир, который она выбрала. Её решение навестить Тео было самым импульсивным из всех, которые она принимала за последние годы.       Я скучаю по тебе. Я никогда не переставал. Ты всегда будешь моей семьёй, Кэл.       Простые предложения, и все же они попали точно в цель — первый контакт с ним за многие годы был достаточно примечательным, чтобы она обратила на него внимание.       Каллиопа уехала из Саванны после его обращения, уехала вместе со своей семьёй, пока в конце концов не покинула и их, отвернувшись от Гильдии и от всего, что она когда-либо знала.       В последний раз, когда она была в Саванне, её выбор пал на вампиршу.       Выбор вернуться из-за другого был иронией, которую Каллиопа намеренно игнорировала.       Она скучала по Тео, но больше всего она скучала по брату — по той простоте, которой когда-то отличалась их жизнь. Ей не хватало истинности, реальности, ясности, которые приходят с осознанием того, кто ты есть и для чего ты создан.       Каллиопа смотрит на себя в зеркало и гадает, что подумала бы та девушка, покинувшая Саванну, о том, какая она сейчас.       За её плечами не было ни одного убийства, ни одной драки, а из всех тренировок, которые она проходила, самой большой был бег 5 км несколько месяцев назад.       Сейчас у неё хорошая жизнь, простая. Тихая и обыденная жизнь, которую она выбрала для себя — мало контактов с прежним миром и закрытие глаз на ужасы, которые она оставила позади.       Она приняла это решение для себя, после обращения Тео, но должен ли Тео быть наказан за решение ребенка?       Если он просит её увидеться с ним, впервые, просит о том, чего она обещала себе никогда не делать, конечно, она должна была прийти.       Каллиопа однажды сказала ей, что если выбор будет стоять между ней и её семьёй, она всегда выберет семью.       Тео мог быть одним из них сейчас, но он всё ещё был её братом, о котором она отказывалась скорбеть, но всё равно скорбела.       — Ты можешь это сделать. Ты здесь ради него, — снова говорит Каллиопа в зеркало.       Женщина в отражении выглядит готовой.       А вот девушка внутри неё — совсем нет. _________________       — Кэл, — тепло говорит Тео, встречая её с распростертыми объятиями. — Ты пришла.       Каллиопа улыбается, напряжённо и натянуто оглядывая квартиру, в которой он живёт, музыка на заднем плане и гости на вечеринке.       — Я думала, это ужин, — спрашивает она, желание обнять его вступает в противоречие с желанием отстраниться, Тео видит колебания в её глазах.       Каллиопа не замечает обиды, которая проходит через его глаза, прежде чем она смягчается в знак принятия, спокойствия, которое её старший брат всегда сохранял при жизни и, похоже, сохранил в этой смерти, когда он отвечает: «Так и есть. Вроде того. Ужин, вечеринка, всё одно и то же.»       — Но это не так, — говорит Каллиопа, но ей становится тепло от того, насколько Тео не изменился, несмотря на то, насколько изменилось всё остальное в нём. — Но ты так думаешь.       Тео улыбается, ярко и открыто, и у неё в груди что-то сжимается от воспоминаний о мальчике, который рассказывал ей истории, когда они росли, — он указывает в сторону коридора, где предположительно будет проходить вечеринка.       — Пойдём познакомимся с моими друзьями, — говорит Тео с таким же нетерпением, с каким она его помнит, и её пронзает боль при мысли обо всём, что она упустила.       Во время поездки Каллиопа задумалась, не будет ли это неловко, и наполовину убедила себя развернуться и поехать прямо в аэропорт, решение столь же импульсивное, как и то, что привело её сюда.       Она здесь ради Тео, ради брата, которого она не видела, и ради связи, которую она не осознавала, как отчаянно жаждет, все эти годы, проведенные в разлуке со своей прежней жизнью, вернулись к ней с того момента, как его электронное письмо появилось в её почтовом ящике.       Он явно следил за ней и за тем, что она делала в это время, и вопросы, которые она не решалась задать о том, кто он сейчас и чем занимается, сейчас стоят на первом месте, пока она идет за ним в дом, который он построил для себя.       Каллиопа не спрашивала, потому что не доверяла себе, не верила, что её собственная уверенность и убеждённость в том, что человек, которым она была в прошлый раз, когда была здесь, всё ещё не похоронен глубоко внутри неё.       Теперь она жалеет об этом, проходя одна в дом своего старшего брата, полный незнакомых ей людей, старый, затянувшийся страх перед тем, окружена ли она людьми в конце концов.       — Не бойся, — говорит Тео, вырывая её из раздумий и оглядываясь на неё. — Никто здесь не причинит тебе вреда.       — Я не боюсь, — лжет Каллиопа, и слабая улыбка на лице Тео напоминает ей о другом — о том, откуда он знает, что она лжет, на что она легко ответит, не из-за того, насколько хорошо брат знает её, а из-за предательского биения её сердца.       Тео любезно ничего не говорит, то ли для того, чтобы дать ей проход, то ли для того, чтобы представить её остальным участникам вечеринки.       — Это Саманта. Джордж. Джордж, — говорит Тео, сияя от гордости, которую она не видела уже много лет. — Это моя младшая сестра, Кэл.       — Каллиопа, — поправляет она, потому что так мало людей называют её Кэл, ещё одно изменение за годы, прошедшие с тех пор, как она избавилась от истории своей жизни и семьи.       — Приятно познакомиться, Каллиопа, — с улыбкой говорит тот, кого Тео назвал Джорджем, игнорируя тень, которую она видит боковым зрением, проходящую по лицу Тео.       — Взаимно, — отвечает она, пожимая им руки и изучая их с инстинктом, который не смогли поколебать никакие годы, проведенные вдали.       В них не было ничего такого, что указывало бы на то, что они вампиры, но интуиция и инстинкт, которые Каллиопа тренировала годами, не давали ей покоя, когда Саманта улыбалась ей.       — Ты ведь училась в Оксфорде, верно? Мой брат тоже там учился, — рассказывает Саманта, и Каллиопа не может скрыть удивления на своем лице, когда Тео прочищает горло.       — Да ладно, Сэм. Не время для попыток наладить отношения, — говорит он, на его лице появляется непринужденная улыбка, которая не кажется ей чем-то большим, чем просто отговорка.       — Всегда есть время для знакомства, Тео, — возражает Саманта, но Каллиопа больше не смотрит на неё, а смотрит на него, что-то видит в его глазах, когда он смотрит на неё.       Это сигнал, но хороший, малейший признак того, что она была права и что он поддерживает её.       Почему он ждал этого момента, чтобы протянуть руку помощи, остается только догадываться.       Почему она так ответила, совсем другое дело.       — По крайней мере, подожди, пока раздадут еду. Да ладно, это же вечеринка. Иди. Потанцуй, — пренебрежительно говорит Тео, шутя с ними тремя, пока Каллиопа наблюдает за ним.       Он другой, едва уловимо, уверенность в том, как он себя ведет, она может объяснить только укусом.       Образы той ночи нахлынули на неё, образы, о которых она не хочет думать, образы, которые…       — Кэл.       Каллиопа напрягается, готовясь к встрече с человеком, которого она надеялась не увидеть, но подсознательно знала, что он будет смотреть через её плечо туда, где она находится.       — Насчет еды, пойдемте, — говорит он, и Каллиопа тут же поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, когда он улыбается ей, в его глазах что-то важное, чего она не может разобрать, пока он торопит своих друзей с уходом.       Это три секунды, но кажется, что прошла целая вечность, когда она смотрит, как они уходят, и в центре переполненной комнаты чувствует себя совершенно одинокой с единственным человеком, которого она поклялась себе никогда больше не видеть.       — Джульетта.       — Я удивлена, что ты пришла.       — Почему? — спросила Каллиопа, напрягаясь так, как не должна была. Она уже не та шестнадцатилетняя девочка, не охотница, которой нужно что-то доказывать, не девушка, которая рисковала всем ради возможности взять её за руку.       — Из-за всего, — отвечает Джульетта, и невысказанные слова, которые никто из них не хочет произносить, эхом разносятся между ними, как будто она закричала.       Из-за меня.       — Тео пригласил меня, — отвечает Каллиопа, осторожно, как она всегда делала, была рождена, обучена.       Так, как она никогда не делала в присутствии Джульетты.       — Я знаю, — говорит она с этой своей проклятой улыбкой, до боли похожей на ту, что была в её снах и воспоминаниях. — И все же. Я удивлена.       Каллиопа ничего не говорит, отчасти потому, что она не уверена, чего ожидать, но в основном потому, что это дает ей возможность сделать то, о чем она никогда не думала, что у неё будет шанс сделать снова то, о чем она говорила себе, что никогда не хотела этого.       Она рассматривает Джульетту.       У неё изменились волосы, стрижка короче до плеч и больше макияжа, теперь она стала старше, о чём Каллиопа не хотела думать.       Не её вина, что она сравнивала вкус любой другой со вкусом поцелуя Джульетты, несправедливо, что ослепительные, всепоглощающие чувства, терзавшие её каждое мгновение в подростковом возрасте, послужили основой для каждой женщины после неё.       Джульетта не была первой девушкой, которую она поцеловала, но было глупо думать, что она не была первой девушкой, которую она полюбила — эта истина так болезненна сейчас, когда она смотрит на неё, на девушку, которая собственноручно разрушила каждую часть её жизни.       И все же она смотрит на Джульетту и видит что-то другое, что-то новое и что-то обескураживающе манящее в том, как её глаза изучают её.       — Ты выглядишь потрясающе, — мягко говорит Джульетта, будто в трепете, и это язвительное замечание на кончике её языка умирает так же быстро, как и появляется.       — Ты тоже, — отвечает она, потому что это честно, и это правда, потому что за столько лет, сколько она провела, пытаясь отстраниться от Саванны и от воспоминаний, она не могла отстраниться от того, что она чувствовала, когда была рядом с ней.       Это совсем не похоже на то, как она представляла себе, что увидит её снова все эти годы спустя, потому что, конечно же, она представляла себе это. Сначала с яростью и местью в сердце, а затем с вынужденной безразличием, бежав из страны, чтобы избавиться от семьи и страха, что она когда-нибудь позволит себе снова ввязаться во все это.       Каллиопа чувствует себя глупо, думая, что она никогда не испытывала никаких чувств к девушке, стоящей перед ней, теперь уже женщине, когда глаза Джульетты встретились с её глазами.       — Я… прошло много времени, — говорит Джульетта, и это звучит клинически вынужденно, как напоминание о том, что Каллиопа не единственная, кто провела некоторое время вдали.       — Мы собираемся делать это? — спрашивает она, видя, как нахмурились брови Джульетты.       — Что делать?       — Это. Светская беседа. Я… я не могу вести её с тобой, — говорит она, запыхавшись и не похожая на себя, на ту женщину, которой она сейчас является, когда собирается развернуться. — Скажи Тео, что мне жаль.       — Подожди, — говорит Джульетта, в долю секунды протягивая руку.       Каллиопа изменилась, но её инстинкты всё ещё здесь, желание вырваться из её хватки противоречит чему-то другому.       Девушка в ней, которая не двигается, позволяет своей руке коснуться другой, когда мягкие руки Джульетты находят её руку.       — Не уходи. Пожалуйста, Тео так взволнован.       — Так ты знала, что я приду? — спрашивает Каллиопа, собираясь рассердиться, но не успевает — на лице Джульетты появляется разбитая улыбка.       — Я надеялась. Я хотела, чтобы ты приехала. Прошло много времени, Кэл.       — Ты это уже говорила, — отвечает Каллиопа, но не делает движения, чтобы освободить руку, всё ещё находясь в присутствии дюжины или около того людей и чувствуя, что единственная, кого она может видеть, это Джульетта.       Это ощущение только усиливается от того, как Джульетта смотрит на неё, словно Орфей, выводящий её из подземного мира.       Она не чувствует себя богом, но ощущает себя полностью человеком в нежных руках Джульетты, когда та продолжает: «Я хотела сказать, что мне жаль».       Это слова, которые кажутся дешёвыми, от всего, что она сделала, и от всего, что произошло, слова, от которых часть её хочет избавиться.       — Этого недостаточно. Я знаю, что этого никогда не будет достаточно, — говорит Джульетта, наконец отпуская её руку, тёплая тяжесть которой была мгновенной потерей.       — Но мне жаль. Мне всегда будет жаль, — тихо говорит Джульетта, и шум вечеринки вокруг них снова становится слышен.       Каллиопа теряет дар речи, но не из-за слов или её присутствия, а из-за того, что она чувствует в этот момент нечто такое, о чём она никогда не думала, когда речь заходила о Джульетте Фэйрмонт.       Не ненависть, не любовь, даже не безразличие, а жалость, сочувствие к девушке, которая разрушила её мир и, судя по её глазам, страдала за это.       Каллиопа не может так легко простить, и она не чувствует, что Джульетта хочет этого, её взгляд заставляет усомниться в том, что эти слова были сказаны не столько ей, сколько самой Джульетте.       Это не то решение, которое она ищет, и не то решение, которого она когда—либо хотела — импульсивное желание снова увидеть Тео, разрушается подсознанием, когда она снова оказывается в присутствии Джульетты.       Она не может дать ей то, о чем она просила, и не может вернуть все как было, но Каллиопа делает другой выбор этой ночью, такой же импульсивный и такой же инстинктивный, как и на другой вечеринке много лет назад.       — Мне тоже, — отвечает Каллиопа, и что-то в глазах Джульетты меняется, она слышит её голос в своей голове, как будто она говорит вслух, несмотря на то, что её губы совсем не двигаются.       Я скучала по тебе.       Каллиопа поджимает губы, и чувства, которые, как она думала, были похоронены много лет назад, возвращаются в полной силе.       Я тоже скучала по тебе.       Джульетта улыбается, как будто услышала её, улыбается и отправляет Каллиопу в прошлое, до того, как всё закончилось, все годы, которые она потратила на убийство этой жизни, которую она оставила позади, растворились в ничто.       Джульетта улыбается, и Каллиопа не может удержаться, не может не улыбнуться в ответ.       Она должна была знать, что в Саванне мертвые вещи никогда не остаются мертвыми надолго.