Сатириазис

«Когда мы прощаем других людей, мы, по сути, прощаем себя. Искупление должно быть возможным».

Ровно в половине восьмого Чонгука разбудил остервенелый стук в дверь. Стук этот был в самом деле агрессивным, громким и достаточно требовательным. Так не стучат, когда хотят предложить поговорить о боге или доставляют уже прилично остывшую пиццу. На Чимина это тоже было не похоже. Так стучат, когда точно знают — внутри кто-то есть. Грохот стоял зверский. Чонгук доковылял до двери, и понял: камеру на входе в квартиру подло перекрыли. — Да? — спросил Чонгук сдавленным, словно раздробленным в крошку голосом, зажимая кнопку связи между ним и стоявшим за дверью — тот ему уже заранее не нравился. — Открывайте, — донеслось из динамиков на панели домофона. — Это полиция. По телу прошел натыканный иглами шар, причем не единожды, а как на сеансе у массажиста — туда-сюда-обратно, вширь и вкось. Выхода не было — Чонгук открыл. И тут же на него оказалась нацелена видеокамера старой, но жизнеспособной модели Сони. Судя по красному индикатору, она давно вела запись — ещё с попыток вломиться. Держал её мужчина комплекции схожей со штопором — большая голова еле держалась на тонкой шее, а та — на плечах с взбухшими руками-рукоятками по обе стороны. Под ним и прямо перед Чонгуком (значительно ниже обоих) стоял второй мужчина — жилистый, почти щепка. Только выражение его лица выдавало в этой щепке настоящую занозу. Позади двое молодых парней — едва стукнуло восемнадцать. Ситуация, по меньшей мере, напоминала розыгрыш. Похожий на занозу человек вынул из нагрудного кармана пиджака круглые очки на тонкой оправе и водрузил их на острый нос. Пальто и куртки все уже сложили и держали в изгибе локтя, как бы подмечая, что не зайти они попросту не могут. — Мы явились на несанкционированный обыск, — объявил Заноза и помахал перед лицом хозяина протоколом, как провожающие машут платком после отбытия корабля. Чонгука отбросило, словно крошку рисового теста со стола, на несколько дней назад — в тот самый вечер, когда ему позвонил крот. Тогда они выявили, что Сокджину (этому самому кроту) нужно около шести часов, чтобы добраться до Сеула и назначили встречу как можно позже и в как можно менее подозрительной обстановке. Следуя ходу перечисленных событий, в без четверти четыре утра в кафетерии супермаркета Костко Сокджин заваривал себе чай — методично поднимал и опускал в залитый кипятком пластмассовый стакан пакетик Эрл Грей Фэнтэзи. Его велюровая рубашка бордового цвета идеально гармонировала с треугольниками салфеток в стакане перед ним. Довольно непривычно было видеть его в самом обыкновенном, приземленном месте, по тому же обыкновению предназначенном для смертных. Увидев Чонгука, он тут же привстал. — Очень занимательно, как всё выкрутилось, — произнес он и ждал от Чонгука последующей реплики, будто они отыгрывали сценку в школьном спектакле, а Чон всё никак не мог запомнить свои строчки. — И не говори, — лишь бросил он, и оба сели за стол. Сокджин залил чай пятипроцентными сливками и тоненькой, такой же, что и стакан пластмассовой ложечкой принялся его размешивать — настоящий энергозаряд для раковых клеток. Как ни крути, а небрежность в отношении своего здоровья из провинциального парня не выкорчуешь. — Опиши свои чувства: ты удивлен, восторжен? — спросил он. — А отрицательные опции есть? Позади собеседника не спеша, но с особым наслаждением прогревал выпечку конвейер. Накаленная решетка краснела, словно рудый закат, а затем вновь потухала. Джин нередко разглаживал рукава рубашки, словно даже от малейших манипуляций те могли помяться. То насколько разные, не имеющие взаимосвязи и даже исключающие друг друга черты характера уживались в нём поражало. — Их как раз полным полно, — Сокджин разломил одноразовую упаковку сахара пополам, и из самого её центра, словно пенистый водопад, посыпались белые кристаллы. — Что же, ты задумывался, почему они акцентировали внимание аудитории, хоть и сомневаюсь: кто в здравом уме станет смотреть эту программу, на том, что у него были связи со всякими там парнями? — У меня не было как такового времени подумать, — ответил Чонгук. В самом деле, тогда он заставил себя уснуть, чтобы прийти к Сокджину с чистой головой. — Но, должно быть, из-за того, что у вас есть доказательства. Сокджин восхищенно указал на себя, будто демонстрировал свою рубашку и туловище в качестве достояния общественности. — Оно сидит прямиком перед тобой. Давай начнём по порядку, — предложил он, и Чонгук кивнул — как раз этого сейчас не хватало. — Я человек самый обыкновенный: никогда ничем не выделялся, умом не блистал. Да, лицом вышел, с этим сложно не согласиться, но это так… — Сокджин махнул рукой. — Опция. Однако я смышлен и всегда чувствовал, что если где-то и есть возможность, то за неё надо, непременно, зацепиться и даже знал как. Поначалу я просто продавал информацию. То есть, не мое легкое поведение было стимулом для подпольной работы, а наоборот, и в моей жизни появилось призвание. Ну или как-то так. — Значит, с Бонхва ты был знаком до работы с Ванессой? — спросил Чонгук. Сокджин разом выпил чай, а затем бросил беглый взгляд на бойлер с водой в дальнем углу кафетерия, будто желая подлить себе ещё, но воздержался: — Я меняю покупателей ака журналистов и репортеров ещё чаще, чем клиентов ака бизнесменов и политиканов. Менял, — поправил он. — Вышло так, что дело, которое изучала Вон, начало захватывать всё больше аспектов и людей. И здесь очень пригодился я. Потом я вник и понял, что дело не только в деньгах и мести, а в искреннем желании одного человека помочь другому. Очень странная штука — желание помочь, вроде и природное — помогать слабому, вроде и прогрессивное — отдавать свои восполняемые ресурсы. Сначала я подумал: а чем я хуже? Не черствый ведь я кусок хлеба на дальней полке бакалеи. А потом, после знакомства с Намджуном, я открыл в себе многое и перекопал по самое не хочу. Благодаря Намджуну или нет, но я понял, что отталкиваться от мысли «Чем я хуже?» для помощи другим — неправильно, и решил отказаться от всего разом. А вот весь этот последний месяц только и думал: а сбегать-то правильно было? — на добрые две минуты Сокджин отвлекся и задумался. Вокруг, как ни удивительно, людей становилось только больше. — Так вот, — он вынул телефон откуда-то из-под стола и положил его перед Чонгуком. — Что у меня есть. Сокджин продемонстрировал имевшие к Бонхва отношение фото, переписки и транзакции. Мимо их столика прошел бездомный… Точнее, прошел человек, всем своим видом демонстрировавший отсутствие крыши над головой: старая куртка порвалась в локтях, и из разрывов ткани торчал пух, ботинки грязные, а джинсы и вовсе позабыли, что такое стирка. Он вышел в центр кафетерия, остановился под табличкой: «Свежая выпечка, чай, кофе» и с особым содроганием оповестил: — Скоро весь мир утонет в хаосе, и наступит вечный мрак! Около минуты оба рассматривали бездомного, никак не комментируя его действия, и взгляд Чонгука постепенно переполз на картину позади того — простое отпечатанное изображение в картонном багете, пытавшемся имитировать дерево и золото. На полотне красовался мальчик с большими, почти оленьими глазами. Он сидел за столом, за которым, очевидно, проходило пиршество, но он будто бы не имел к нему отношения — просто сидел и разглядывал посетителей кафетерия. — Я знаю в какое время Бонхва посещает казино, — продолжил Сокджин. — В какую школу ходят его дети, во сколько у него прием к дантисту, даже по какому расписанию он ходит в туалет. Чонгук без ведомой причины потянулся провести ладонями по рукавам своего свитера, но вовремя одумался: — Получается, сейчас мы идем к шантажисту с шантажом? — Скорее, с деловым предложением. Давай сфокусируемся на том, что мы имеем и что мы можем с этим сделать. Хорошо, мы можем предложить Бонхва разрешение его ситуации, но Бомгю мы посадить не сможем. По факту у тебя не было сделки через Мираж, а, значит, не было и махинации. Мы могли бы порыть глубже и достать старые архивные данные, но они уже будут неактуальны — все суды либо отыграны, либо компании давно потеряли преимущество. Мы можем дождаться следующей сделки, но… — Хан не даст мне ничего, — продолжил Чонгук за Сокджина. — Да, — согласился тот. — Судя по всему, ты уже заметно подорвал его доверие, но даже если бы получилось, нам было бы сложно справиться с этой информацией. Мираж охраняется бюрократически — здесь нужны куда более стоящие полномочия, а кто мы? — спросил он и тут же сам ответил. — Мы никто. Ну… грубо говоря. Прийти и сказать: «Они плохие, а мы хорошие» не получится. В добавок ко всему, ты ведь понимаешь, что Ванесса не одна, кто хочет вывести Хана на чистую воду? Много кто точит на него зуб. Да точит так, что там уже одни клыки остались. Но увы и ах. — Я и не думал сажать Хана, — уточнил Чонгук. Прерывать талантливый монолог Сокджина не хотелось, но ясность была необходима. — Точнее, где-то в идеальной вселенной он, возможно, и садится в тюрьму с сотней других плохих людей, даже если в такой вселенной глобальная экономика и структура трудоустройства падает, как башенка из кубиков льда. Но здесь и сейчас это ближе к невозможному. Сокджин кивнул: — Бонхва за нас, его мальчиков, тоже никто, конечно, не посадит, но сместить могут, и жена уйдёт. Да… — выдохнул он прискорбно, как старая леди над разбитой вазой. — Хотели только всего навсего спасти двух девчонок, а впутали себя по самые гланды. Здесь работает только обмен. Мальчик с картины грустно смотрел на автомат с напитками. И чем чаще люди покупали фабричный латте в тетрапаке, тем грустнее становился его взгляд. — Я часто терял ориентир, — сказал Чонгук. — Когда я помог китайцам, в моей голове щелкнуло, что всех на свете не убережешь, но что-то да сделать можно. — Кто бы мог подумать, что ты такая лапочка? — Сокджин приложил ладони к щекам, как персонаж Мунковского «Крика», но лицо его при этом выражало восторг. — Будешь чаю? Чонгук отказался. Краем глаза было видно, как бездомный, уже нисколько не страшась хаоса и разрухи, вгрызался в куриный окорок. — Вот бы что-то сделать с Дасонгом. — Вдруг пришло ему в голову. — Хромой жирдяй который? Животное, а не человек, ей богу, — произнёс Сокджин так, будто действительно говорил об отбившемся от рук псе. — Его как раз можно подтолкнуть под суд. — Что с акционером-то сделать можно? — Пун соучредитель, не просто акционер. Хорошо заметает следы. На идеальный отрезок времени в идеальном соотношении продолжительности и эмоциональной вовлеченности взгляды Чонгука и Сокджина пересеклись в идеальной точке. Чем не идеальная вселенная? План был решен негласно. — И что, я так понимаю, вы с Намджуном живете в Куала-Лумпуре? — спросил Чонгук. — Уже нет, полторы недели назад переехали в Джакарту. Там очень красиво. — Как он? — По-прежнему путает абрикосы и персики — невозможный тип, я ему говорю абрикосы — шершавые и узкие, а персики — круглые и многоцветные. Я тоже как бы не персиковед, но это у нормальных людей как-то интуитивно происходит. Не научился он и завязывать шнурки так, чтобы они не расходились, стоит ему сделать шаг из квартиры. В остальном всё хорошо. Я вот часто думаю: Намджун так бежал от любви, он хотел верить, что любит Миген, но всё это время всего лишь искусно избегал сильных чувств, и тут. — Сокджин снова провел по рукавам. — Хищный зверь попал в одну из ловушек. Уготована ли она была для него заранее или нет — я и сам не могу сказать. С одной стороны — да с другой — нет. Все любят повторять, что любовь безгранична и безоговорочна, но выходит ведь, что у неё всё равно есть половые, возрастные и статусные признаки. И оговорки — ничто иное, как её неотъемлемая часть. — Потому что если у неё не будет рамок и границ, она лишится смысла, — согласился Чонгук. — Невозможно любить всех, как невозможно любить многих. Любовь бывает разная и по-своему прекрасна. Сокджин посмотрел на Чонгука так, будто ему в лицо запустили мощный луч света: — Я понял, почему ты не подходишь всей этой системе. Ты выражаешься иначе, ты мыслишь иначе, чувствуешь иначе. Через тебя такая энергетика проходит — загляденье. И на следующий же день оба явились к Бонхва — прямиком между вторым походом в туалет и выездом всей семьи на горные катания в сторону Наксана. Умноженную на удивление тревогу на лице Хана можно было сравнить с грузовиком — невозможно не заметить. Сокджин добродушно улыбнулся: — Добрейшего дня. — Вот кто, значит, палки мне в колеса вставляет, — произнёс Бонхва, оглядываясь по сторонам. — Не без этого. Без приглашения они прошли в гостиную, где жена и дети собирались на катания — посреди студии были разбросаны походные сумки, а горнолыжные принадлежности придавливали своим весом рулоны из термобелья. Сын семейства закрутился под ногами вошедших, словно выползший из берлоги молодой медведь среди дубов и сосен. Присутствие домочадцев напрягало Хана в разы больше. Сокджин это чувствовал и потому по-хозяйски разместился в массажном кресле. Сейчас здесь он был и дирижером, и режиссером, и, того глядишь, богом. Указательный палец с отполированным ногтем на нём упал на одну из множества кнопок пульта управления креслом, и то послушно загудело. — Снова по йаботе? — спросил ребенок, выглядывая из-за спины отца. — Что эта за такая по-йабота? Жена увела его, как-то неловко усмехнувшись — как пить дать, для неё эта нелепая оговорка сына станет новой любимой темой для разговора с подружками. Чонгук присел на обтянутый песочным флоком диван: — Мы решили, что анонимность в этом вопросе только усугубит ситуацию. У нас к вам всего-навсего скромное предложение. — Слушаю. — Мы хотим приостановить деятельность Миража, — произнёс Чонгук. — Есть аспекты, которые нужно ликвидировать: эксплуатация детского труда, наркоторговля, проституция. Желательно всё разом. Бонхва предстояло выбрать между узами крови и материей. Чонгук впервые по-настоящему ощутил свою могучесть и привилегированность мастера охоты, только в этот раз жертвой пала не ищущая развлечений Домина, а такой же ранее имевший успех хищник. Только вот сложно было сказать, наслаждается ли он этим своим могуществом или раз и навсегда ставит на жажде всевластия точку. — Если двигаться последовательно, — Хан последовательно осмотрел модульный диван под Чонгуком, каждый отсек по отдельности, — то мы можем использовать ваши показания для выдвижения обвинения. Но я могу только выдать ордер на обыск, но никак не на арест. — Ибо нет показаний, — согласился Чонгук. — Но вы ведь, в любом случае, Бомгю предупредите заранее. Следовательно, мы можем говорить лишь о степени. — Поспособствуй возбуждаемому делу, — подхватил Сокджин. — Обыск сам покажет дальнейшее. Даже иначе: обыск должен показать незаконность деятельности Миража. — И еще… — Чонгук испытал высочайшую степень превосходства. — Надо высвободить из тюрьмы одного человека. Бонхва вынул платок из заднего кармана плотных штанов для зимних прогулок, протер им шею и за ушами и обратился к Чону: — Вы тоже пройдете через этапы расследования. — Конечно, всё по норме и в рамках закона. Чонгук ни в чем не виноват, — произнёс Сокджин и окончательно отдался в бережные руки массажного кресла. Сказал он это, вероятно, без задней мысли, но именно поэтому в половине восьмого Заноза и Штопор снимали Чонгука на Сони.

***

— Мы явились на несанкционированный обыск. Чонгук отступил от двери и мысленно сдался: — Проходите. — Я следователь, — Заноза назвал своё имя. — Это старший сержант. — Имя Штопора тоже повисло в воздухе, затем следователь познакомил Чона с понятыми и потребовал. — Представьтесь. — Чонгук представился. Знание собственных прав отчетливо читалось во взгляде, которым он несгибаемо орудовал. Заноза надел медицинские перчатки и на манер уролога-маньяка оттянул и шлепнул резинкой одной из них по запястью. — Приступим. Он приступил обходить квартиру по часовой стрелке. Удивительно, подумал Чонгук, во что превратился бы обыск, не избавься он от антиквариата и коллекционных экспонатов? В настоящую экскурсию по прикладному искусству: здесь у нас парные вазы в стиле Имари, вторая половина девятнадцатого века, далее за ней — «Парусник у берега» — один из двух экземпляров и тому подобное… Удивительно и очень вовремя. — С людьми юридически не просвещенными такие люди, как мы, обходятся иначе — зверски, — сказал Заноза. — Обманными путями проникают в квартиру — под видом коммунальной службы. Издеваются. Я раньше работал в отделе по особо тяжким, так там вообще жуть. Камера заходила ходуном — это Штопор так соглашался с коллегой: — Над старушками издеваются, дескать, где они прячут наркотики и оружие. Следователь замер у обеденного стола и приподнял с его поверхности конверт с письмом Чимина: — Что это, не подскажите? — Письмо, — Чонгук напрягся, как если бы его раздели и положили на стол для детального изучения. — Оно личное. Заноза вынул письмо и отодвинул лист бумаги на расстояние вытянутой руки, если думать — по привычке. Но он, судя по всему, вспомнил о наличии очков, тут же спохватился и сложил бумагу надвое: — Я вижу. Конверт вернулся в точности на то самое место, где лежал до этого. Следователь двинулся дальше, но тут, вопреки следовавшему за столом кухонному гарнитуру, его взгляд приковал сотовый, мирно себе заряжавшийся на краю комода дальше в гостиной. — Ваш сотовый? — спросил он. — Зигмунда Фрейда, — ответил Чонгук. Один из парней негромко прыснул, на что Заноза одарил его полным презрения взглядом, тот тут же притих, сцепив руки в замок перед собой. Следователь продемонстрировал будущим зрителям сотовый, спросил у Чонгука пароль и, вбив его на всеобщее обозрение, передал Штопору: — Изымаем. Чонгук был готов и потому задал лишь действительно существенный вопрос: — Надолго? — Может, день, может, полгода, — безучастно произнес следователь. — Это дело такое — никогда не скажешь. Группа обошла всю квартиру, съемка приостановилась, и Чонгук ощутил, как расслабленно распускаются мышцы спины и шеи. Заноза присел за кухонный стол, любезно спросив при этом разрешения — сама деликатность, и попросил сержанта принести его дипломат. Штопор выполнил поручение в считаные секунды. Щелкнув замком чемоданчика, Заноза вынул увесистую голубую папку, а из той — лист с ещё одним протоколом, кипу отштампованных департаментскими печатями бумаг, клей-карандаш, ручку и ножницы. — В ходе обыска с поверхности комода был изъят сотовый, — говорил он вслух так, будто не делай он этого, ручка попросту откажется записывать. — В квартире подозрительных предметов, касающихся дела прямо или косвенно более не обнаружено. Следователь смастерил из листа крафт-бумаги конверт, вложил в него сотовый, вооружился ножницами, отрезал одну печать от остальных, будто больше ими не воспользуется, и, добротно смазав ее клеем, запечатал свое творение. Каждый из причастных расписался в протоколе, а Чон в довесок — на конверте, в точности так, чтобы его инициалы ложились поверх стыка между печатью и бумагой. — Можете собираться, — сказал Заноза. — На допрос поедем.

***

Допрос прошел безболезненно. Вопросы прямые и однозначные влекли за собой столь же прямые и однозначные ответы допрашиваемого касательно его причастности, имевшихся контактов, значимых дат и отношения к ситуации. Вероятно, всему полицейскому участку было известно, что с Чонгука ничего им, в любом случае, не поиметь. — Подпишите, — приказали ему по окончании. Чонгук оставил подпись в контракте о неразглашении. Всё же выходило так, что есть опыт, который мы проживаем самостоятельно. Для него сокрытие этого опыта не было в новинку. Он в миг прожил его и отрезал с такой же лёгкостью, как и следователь отрезал одну печать от остальных. Выйдя из участка, он снова столкнулся с необъяснимой тягой курить, но та, как и прежде, осталась несформированной и недостаточно однозначной, чтобы воплощать её в реальность. С мыслью, что не суждено ему стать курильщиком Чонгук напоролся на повернутого к нему спиной мужчину в инвалидной коляске и думал было извиниться, как колеса со скрипом развернулись и явили сидевшего в ней. Усталость на лице Дасонга можно было сравнить если не с грузовиком, то с целым товарным поездом. Чонгук представил, сколько времени иной Заноза, иной Штопор и иные понятые убили на то, чтобы разгрести залежи в его квартире… и поднять Пуна с постели. На манер гангстера из старых вестернов Глок прошипел: — Твоими молитвами, Чон. — Так или иначе, — Чонгук представил, что курит воображаемую сигарету. — Но нести ответственность за свои поступки приходится всем. Каждый получает ровно то, что заслужил.

***

На пятый отрезанный от привычно бурной реальности день Чонгуку снова пришло письмо от брата. «С тобой всё в порядке? Почему не отвечаешь на телефон? Мне теперь дают им пользоваться время от времени, а ты не отвечаешь». А ведь, несомненно, он бесповоротно выпал из схемы, которую раньше мог назвать обыденностью. Ему даже не пришлось писать увольнительное — уход Чонгука из фирмы был столь же очевиден, как-то, что за окном наступала зима, а зима — это один из четырех сезонов года. Джисон рассказал, что не бедствует и даже пригласил ту самую девушку на свидание в музей антропологии. Жизнь остановилась и действительно, как говорил Чимин, в ее неспешности была своя красота. Днем ранее приезжала девушка из риэлторской фирмы с молодым фотографом и обещала, что совсем скоро подыщет ему новую квартиру в полном соответствии его запросам: просто, уютно, удобно. Чонгук составлял список покупок, стирал белье, проводил уборку, читал и обратил ожидание в медитацию, когда каждое повторяющееся действие начало привносить в его прежде лишенную равновесия жизнь порядок и закономерность. Он спустился к ближайшему таксофону у парикмахерской и, набрав номер клиники, попросил передать брату, что с ним всё в порядке, и в скором времени, возможно, даже завтра они снова встретятся. Чонгук встал на краю тротуара под дорожным знаком «Уступить дорогу» и вытянул большой палец вверх. На голосование откликнулась малолитражка Хонда грязно-голубоватого оттенка, капот и подвеску которой местами изъело коррозией. Водитель некоторое время в сомнениях раздумывал над объявленым Чонгуком адресом, но, согласившись на доплату, снял блокировку с дверей. Спустя минуту Хонда оставила позади и дорожный знак, и телефонный автомат, и центр города, направившись в следственный изолятор. Пройдя досмотр, Чонгук разделил ожидание с другими посетителями. Вокруг, куда ни урони взгляд, возвышались решетки, невзрачные бетонные преграждения и чужие унылые лица с загробными выражениями на них. Несомненно, требовать с присутствующих иного было невозможно, но оттого обстановка становилась ещё более гнетущей. Потому Чон принялся смотреть в окно, за которым бешено неслись облака, будто спешащие к водоему табуны лошадей. — Вон, — басом провозгласил человек в форме. Чонгук откликнулся, присел к указанному окошку и схватился за трубку на резиновом шнуре. Ванесса уже сидела напротив в комбинезоне цвета хаки с укороченным рукавом и порядковым номером на белой нагрудной нашивке. Каково это, задумался Чонгук, когда твоя личность упрощается до четырёхзначного кода. Размышления завели его на территорию тюремного лагеря, где заключенные, как на картине Ван Гога, ходят по кругу изо дня в день. Что принято говорить первым делом на свидании он не знал. — У нас не так много времени, — нарушила молчание Ванесса. — Можно не предполагать, какие приветствия будут уместны. Дела у меня паршиво, но ввиду досрочного высвобождения многим лучше. Что у вас? — Вчера в три часа дня в Мираж вторглась группа спецподразделения: изъяли всё нелегальное, закрыли, опечатали, рабочих оштрафовали и отправили во временный изолятор — до решения суда, а несовершеннолетних вывели и допросили. Завтра будут распределять по местам прописки. Я как раз договорился с Бонхва, чтобы мне дали пересечься с Чхве и Чои в Чорьян. По новостям уже ничего подобного не покажут. Под трибунал подвели только учредителей. Завели уголовное дело, но как прогнозируют… — Чонгук прикинул: знала ли Ванесса настоящее имя Сокджина. — Точнее, как прогнозирует крот, Дасонга не посадят — он теперь инвалид, но условный срок получит. Только Мидорима сбежал — найдут или нет я, если признаться, разбираться не хочу. По соседству, за перегородкой из серой фанеры, сидела немолодая женщина. Она то и дело поджимала губы, веки предательски подрагивали и по старательно, но не до конца вытертым подтекам было видно, что плакала. Густо намазанные ресницы тянулись вверх, словно покрытые толстым слоем гуаши. Хорошая тушь, водостойкая — хотя бы на что-то можно положиться в этой жизни. — Это ведь не в ходе расследования было выпущено постановление о моей досрочке? — спросила Вон интонацией родителя, который уже знает, что ребенок не выполнил данное поручение, но хочет услышать подтверждение от него. — Нет. Она крепче сжала трубку, и было слышно, как скрепит пластмасса под давлением её ладони: — Спасибо. — Глобально моей заслуги тут нет. — Чонгук переложил аппарат связи к другому уху. Последующую минуту они так и просидели молча, прижимая трубки к ушам. Подумать только, сколько людей из раза в раз в точности так же припадали к ним, этим трубкам, в надежде хоть ненадолго снова соприкоснуться с человеком, сидящим за пуленепробиваемым стеклом напротив. — Господин… — начала Ванесса. Казалось, в голове она выбирала между двумя религиозными течениями. — Господин Пак, я знаю, что было с вами и вашим братом. Знаю только я, как — раскрывать, с вашего позволения, не буду — уж точно не здесь. Однако я хочу сказать, что каждому человеку в этом мире уготовано испытать определённое количество боли — родился, получил порцию страданий и умер. Смотря на вас, я не могу не восхищаться вашей стойкости и… не осуждаю вас. Конечно, природа придумала и установила свои законы, а человек — правила, но каждое отдельное общество образовало свои устои. Ваш случай — как опал, под разными углами имеет разные цвета. Это просто есть. — Ванесса, — остановил девушку Чонгук. Смотреть ей в глаза после признания было поразительно легко. — Необязательно искать способы меня поддержать. Я вам верю, этого достаточно. Он хотел спросить у неё: была ли разница между стенами камеры и теми стенами, что человек возводит в своем сознании, но передумал. Каждому заключённому настолько должна опостылеть клетка, в которую его заточили, что он, непременно, должен избавиться от подобной из своей головы. Ведь разницы на самом деле не было никакой.

***

К Чимину Чонгук значительно припозднился — как ни крути, а без собственного транспорта добраться до клиники представлялось занимательным вызовом: одна пересадка на линии метро, трамвай, фуникулер. Он вошел в один из залов совместной терапии, где по расписанию у брата должен был проходить групповой сеанс, но никого в нём не обнаружил. Чонгук собирался было только развернуться, как кто-то навалился на него сзади — чувство, схожее с установкой непробиваемого щита или иначе — появлением крыльев. — Неужели, — произнесли крылья голосом Чимина. — Я ненадолго. — Чонгук повернулся к брату лицом. — У меня через три часа поезд. Чимин убрал наконец лишенные инородного отлива волосы со лба, и на его запястье, на мгновение мелькнув и тут же спрятавшись за рукавом хлопчатой кофты, порадовал своей целостностью желтый браслет. — Куда? — Я потом тебе всё расскажу в деталях, но… — Чонгук боролся с желанием высказать всё, как на духу. — Мы, если так можно сказать, победили. Улыбка, образовавшаяся на лице брата говорила: «Я в тебе не сомневался… только если чуть-чуть». Посреди зала лежал надувной матрас, на котором с лёгкостью могло разместиться пятеро человек. Ни стульев, ни столов в зале не было, и оттого Чонгук представил, как группа, лежа на матрасе, обсуждает свои насущные проблемы. Чимин вынул из кармана мягких брюк несколько тетрадных листов значительно измятых и потрепанных. — Пожалуй, прозвучит странно, — произнёс он. — Но я начал писать стихи. Хочу зачитать тебе последний. Написал вчера. Хотя, и стихами-то это назвать трудно, от рифмы одно название. Сам скажи, в общем, на что это похоже. — Давай. Взору открылись стихи брата о казни и о мольбах. Перед тем, как замять их обратно в карман Чимин повертел листы в руках, и Чонгук увидел строчки: «Хочу до мурашек, хочу до откровения» и «Таких, как я, сотни. Если не тысячи — рыцари погибшей и сгнившей почести». — Мыслей круговорот вихрем взмыл над землей, — зачитал тот. — Смёл всё с пути, а затем нежданно опал. И наступила покрытая незнанием страха и оттого мертвая тишина. — Красиво. Нестандартная поэзия. У тебя всегда была предрасположенность подбирать слова так, чтобы они могли звучать одновременно легко и в той же степени лирично-трагично. И услышав это, Чимин, словно подхваченный крепким порывистым ветром, обнял Чонгука: — Чонгук, какой же ты… — сказал он тоном человека, готового вот-вот расплакаться от переизбытка положительных эмоций. — Умный, чувственный, чуткий, милосердный. Действительно, такого второго, как ты, нет нигде. Чонгук прижал его ближе, в точности так, будто боясь, что Чимин может упасть или того хуже навсегда исчезнуть. — Это тоже входит в программу? — спросил он. На что брат закачал головой — нет. После курса психотерапии люди, в самом деле, меняются, но и становятся жертвами той тоже не без причины. Остаётся лишь двигаться дальше, терпеливо и размеренно перебирая и своими лопастями тоже, чтобы крохотный механизм тела шел вровень с духом.

***

Чонгуку, разумеется, не обязательно было возвращаться в Чорьян, но без довершения многое из им сделанного не имело смысла. В одном из вагонов того же поезда девушки ехали со служащим второй эстакады Сеульской полиции. Пока купе раскачивало Чонгука, он представлял, чем могли бы быть заняты все участники произошедшего с ним за последние несколько месяцев, связанные, как однажды сказал Намджун, тонкой нитью судьбы. Сам Ким Намджун, надо полагать, разбирал разницу между персиками сорта нектарин-четыре и абрикосами «Восточный Саян». Спору нет, разница между ними виделась незначительной, и любой не натренированным взгляд мог бы с лёгкостью ошибиться: какой из плодов персик, а какой — абрикос. Рядом, разложившись на софе, как амазонская хищная кошка, за ним сонно наблюдал Сокджин, в душе которого с каждой минутой укоренялось чувство, что он ничем не хуже всех остальных. Хан Бомгю выходил с игры хоккейного клуба. Сложно было сказать, повлияли ли на его жизнь наложенные санкции или он, словно белка, которая без затруднений раскалывает фисташковый орех, быстро и невзначай разделается с ограничениями. Пун Дасонг судорожно искал адвоката, съеживаясь, подобно слизняку без панциря, при каждом подозрительном шорохе. Орочи Мидорима распутывал колтуны непослушной бородки в темной области своего лимузина. Ёнсон, раскачиваясь взад-вперед, проверял устойчивость и эргономику нового рабочего кресла в кабинете, некогда принадлежавшем Чону. А Чимин в своей небольшой палате писал стихи, в которых от рифмы одно название, читатель сам в праве решить, что они из себя представляют. Собою написанными строками он постигал истину и тоже, несомненно, ощущал, как смерч, круживший вокруг без устали смиренно осыпался на головы виновных. Казалось ли так за вихрем размышлений, но до города Чонгук добрался сравнительно быстро. Чорьян окончательно растерял краски с наступлением заморозков. Казалось, именно таким город и живет в Чонгука памяти: отшельнический, непризнанный и раздавленный; вечно на грани окончательного забытья. Хотя, подумал он, наверное, нельзя позволять нашим родным городам (какими бы они ни были) пропадать с карт, ведь тогда и наше естество исчезало бы вместе с ними.

Что-то, разбиваясь на эхо, громко и отчетливо хрустнуло.

Города нет на картах.

У города нет координат.

Растерял и позабыл, так и не сумев отыскать.

Чонгук уронил взгляд на свои ботинки из натуральной кожи от Джиотто, на которых мелкой россыпью образовались пятнышки грязи. Рядом с ними остановилась местная патрульная машина. В след за служащим уже полицейского участка города Чорьян, встретившим девушек у въезда вышли Чхве и Чои в дубленках-авиаторах кремового цвета. Когда-то они, сами ещё того не понимая, попросили Чонгука им помочь и, не смотря на все тому противоречия, он справился. Девушки поздоровались, и Чонгук спросил: — Вы готовы? Девушки уже многим отличались от тех, кто был изображен на объявлениях о пропаже. Они посмотрели на Чонгука с благодарностью, в которой дребезжала зарождавшаяся зрелость, и неожиданно, как по запланированной тактике, обняли его. Думалось, да — готовы. — Нам надо идти, — встрял служащий. — Позволите? Он указал Чои в сторону её дома, и оба направились к двери. Чонгук и Чхве наблюдали за тем, как служащий и Чои прошли к дому и как мать припала к ребенку, которого, как она считала, больше никогда не увидит. В той же мере, в какой можно застать высаживающихся на крышу инопланетян, так и внести благодать в сердце каждого на этой планете — затруднительно. Но вероятность спасти мир всё же имеется — для этого достаточно спасти хотя бы одного человека. Желание Чонгука приняло материальную форму — стоило только запустить процесс. Наблюдая за воссоединением семей, он ощутил, как и его вернули в чужие заботливые руки, а время обернулось вспять на миг и на следующий же восстановило привычный темп. Буря сошла, и наступил штиль. Чонгук прошел вдоль футбольного стадиона и оказался лицом к лицу с разбитым фасадом отчего дома. После нескольких звонков отворилась дверь — медленно и с явным нежеланием. Звуки тоже были блеклые, лишенные своих очертаний. Из образовавшейся прорези высунулась половина головы — один отцовский глаз после некоторых колебаний устремившийся прямо на Чонгука тут же сузился до ширины монетного ребра. — Это кто? — спросил мужчина. Чонгука охватило чувство собственной ничтожности, будто он никто и ничто, даже не четырехзначный код. — Чонгук, — сказал он отчего-то виновато. Его глаза более не различали лиц — стали почти хрустальными, как осколки на дне серванта. Отец опешил всего на секунду, но тут же невозмутимость тяжелым занавесом повалилась на его лицо, и он открыл дверь полностью. — А, Чонгук, — произнёс отец так, словно они были давешними приятелями и ничего, кроме нескольких совместных пьянок, их больше не связывало. — Входи. Чонгук вошел внутрь и снова ощутил себя ребенком, некогда причастным к этому дому. Мужчина же прошел в гостиную и присел в кресло напротив радиосистемы. Уныло играл «Реквием» Моцарта. Думалось, не приди Чонгук, отец бы так и раскачивался в этом кресле до заката человечества. Фоторамки над заколоченным камином потускнели, как если бы их покрыли черной вуалью. Лица за ними были счастливые, но счастье не проникало сквозь пыльные стекла. А некоторые их когда-то радостные улыбки и вовсе искривились под слоем трещин. Чонгук знал точно: стоило произнести хоть слово, оно выйдет глухим и давно, еще на моменте зарождения мертвым. — Ты, наверное, слышал, что у вас тут пропадали дети, — сопротивляясь умерщвлению, начал он. — Я занимался вопросом их поиска и возвращения… не то чтобы в качестве детектива или представителя службы спасения, а исключительно для себя. И всё только оттого, что таким образом сам хотел вернуться в те дни, когда был ребенком и многое в будущем имело смысл. После того, как ты нас оставил, мы с Чимином разом потеряли всякую возможность до этого будущего дотянуться. Время шло, но ничего не менялось. Да, проходили годы, нашлась работа, но жизни, как таковой, у нас уже не было. И только сейчас мы заново начинаем дышать. Чимин теперь сидит в психиатрической клинике. И я рад, что он смог прийти туда и приложил усилия, чтобы оставить твой облик в прошлом, потому что именно ты положил начало этому пути из страданий и разочарований. На добрые две минуты повисла абсолютная тишина. Казалось, она тягучей пастой заливала уши. Отец переваривал услышанное, как змея переваривает крупную жертву. — Что ты хочешь мне всем этим сказать? — спросил он. — Что я не состоялся как отец, муж и человек: не уберег свою жену и детей? Думаешь, я сам не знаю? Осознание своей вины не равнялось искуплению — и сын, и отец это понимали. — Я хочу сказать, что… — Чонгук запнулся; так бывает, когда бежишь на полной скорости и тут же спотыкаешься о распустившийся шнурок. Вечера один за другим всегда подкрадывались незаметно. Сидя на кухне под веером серых фотографий мужчина чувствовал, как трясутся его руки, а капли соленого пота стекают по лбу и капают в бокал, замыкая круговорот его природы. Он обречен жить в вакууме из былых пропитанных сожалениями воспоминаний. Каждый получает свою порцию страданий, вспомнил Чонгук слова Ванессы, и порция эта равняется содеянному и проигнорированному. — Да? — спросил отец, утомленный присутствием сына. Рука Чонгука во внутреннем кармане пиджака болезненно сжимала конверт, вот-вот — и он превратится в ничтожный бумажный ком. Поначалу Человек терпит из любви, затем из уважения, после — из принципа. Однако пока Человек терпит, он проходит столько внутренних монологов и стадий осознания, что в решающий момент не выговаривается, а тихо и без лишних слов уходит. Отец не заслуживал Чиминового откровения, не имел и права коснуться этой легкоранимой части его души. Простить и отпустить. — А, впрочем… — Чонгук выпрямился и вдохнул полной грудью весь тот кислород, залетевший в пространство вместе с ним. — Прощай. Выйдя из дома, он бездумно направился вдоль прилегавшей улицы и выбросил конверт в первую попавшуюся по пути урну. Так или иначе, он свою миссию выполнил. Чонгук шел и с каждым оставленным позади километром и проделанным прочь шагом он хоронил себя старого — до ужасного боязливого и потому вырастившего вокруг себя неприступную броню. Впредь он становился мягким изнутри и снаружи, несформированным, открытым к несправедливому миру, чтобы тот, на сей раз испугавшись, отпрял в сторону. Чонгук более не боялся яда. Он сам стал противоядием к любой отраве или, того больше, техникой её выявления.

***

В этом году зима пришла, словно впервые, словно только сейчас вода научилась кристаллизоваться и с непривычки затопила город в непроходимых сводах снега. Бледное небо отрывало от себя снежные хлопья и посыпало ими землю. Обглоданные сучья иглами торчали из стволов и указывали кто куда, а птичьи следы, схожие с ветвями деревьев, пунктирной линией плелись в самых разных направлениях. Чимин уходил особенно глубоко в сугробы и каждый раз, увязнув в тех, мудрёно выругивался, а Чонгук всё ступал по следам брата и помогал тому вырваться из хватки снежных капканов. — Смотрю я на местных пациентов, и аж страх берет. — Чимин приподнял с сугроба горсть высохших ягод красивоплодника, внимательно рассмотрел и кинул обратно. — Вроде сидят они разговаривают с тобой, но внутри уже ничего нет. Тварина заснеженная. Помоги. Все эти люди давно забвенно уснули и отдались в руки своих тараканов. Их, людей этих, больше нет. Есть только болезнь. Я не хочу пополнять их ряды. — Ты с этим справляешься, — поддержал Чонгук брата. — Как там, кстати, твой поэтический прогресс? Вдали от одного белесого края горизонта до другого тянулся высокий забор, а позади, словно чертеж архитектора — очертания гексагонов. Мороз обрекал на спячку все неистовое и буйное. — Я написал с дюжину таких стихотворений, прямо как словив волну во время серфинга, а в какой-то момент просто остановился, убрал в сторону ручку, попросил зажигалку и вышел сюда, в это подобие леса. Я понял, почему начал писать, с чего вдруг меня так прорвало. — Чимин закурил и над ним, как над костром, поднялся скоп дыма. — Старый я ушел. Не сбежал, не пропал без вести и даже не умер, а, осознав свою бесполезность, просто сложил с себя полномочия и передал их мне. Старый я был безудержным, безапелляционным, корыстным и с бесконечной пустотой внутри. И появился он после того, как ты уехал тогда из Чорьян. — Временный ты, — заметил Чонгук. — Временные мы. — Оккупанты прям, завладели нами. Теперь я всё тот же резкий, местами циничный, но во многом приземленный и простой Пак Чимин, — он задумчиво повертел сигарету в руках. — Я в себе ещё не разобрался. — У нас для этого ещё впереди целая жизнь, — произнёс Чонгук, неожиданно для себя веря сказанному. — Сегодня мы как раз обсуждали этот избитый вопрос «Кем ты видишь себя через пять лет?» — Что ты ответил? Чимин запустил окурок в неизвестном направлении: — Пропустил. — Но о чем-то ведь ты подумал? — Я буду писать стихи, курить и многозначительно смотреть на горы. А ты? — Я ещё не говорил об этом с Джисоном, но одна мысль у меня есть. — Чонгук снова ступил в глубокий след, оставленный Чимином. — Открыть рекламную контору. Я знаю как вести небольшой бизнес, он знает как хорошо продавать товар. Работы у меня больше нет, сотового нет, а на новую квартиру мне осталось, разве что, собрать вещи. Он представил Джисона с закинутыми на край стола ногами и редеющим затылком; представил себя за столом напротив. Оттого, насколько просто было воплотить это в жизнь перехватило дух, как если бы его, Чонгука, уносило вместе с облаками в их внезапной спешке. — А какой ты сам через пять лет? — Уравновешенный, стойкий и, конечно, харизматичный. — Чонгук следил за полетом сойки меж запутанных крон, на лицо падали колкие снежинки. — Хочу просыпаться с желанием прожить последующий день, нормализовать свой режим сна и найти работу по душе, чтобы вровень работать и отдыхать. — Чонгук, — позвал его Чимин. Он уже весь был покрыт снегом. — Ты видишь меня рядом через пять лет? — Как иначе? — Нужны конкретные ответы, — дежурно поставил в известность брат, но было видно — ему важно услышать как можно менее дежурный ответ. — Да, — без колебаний выдал Чонгук. — Я не знаю… не могу даже предположить, к чему приведет всё то, что мы сейчас собираемся построить, но уверен, что отречься от тебя я никак не могу. Мы уже, как ни посмотри, не можем снова разбрестись… по крайней мере, до того момента, пока сами того не пожелаем и не будем к этому готовы. Не знаю я и того, что есть правильно и неправильно. Я всего лишь человек — как ты говоришь, кусок мяса на косточках, который двигается, трещит языком и не может быть мерилом морали для столь необъятной жизни. Я могу лишь решить, что правильно для меня самого. — Необъятная жизнь, — повторил Чимин, смакую словосочетание на языке. — Диковинная штука. Я в какой-то степени огорчен её однозначностью и в той же мере восхищен многогранностью. По пути к директрисе они заглянули в палату. Чимин долго копошился в ящиках прикроватной тумбы. Исписанные листы тетрадей так, чтобы не оставалось ни единой свободной строчки шуршали в них и норовили вылететь, как застрявшие в клетках птицы. Только в отражении зеркальной дверцы шкафа напротив Чонгуку было видно себя и стоявшего рядом брата полностью. — Я тебе столько глупостей говорил, когда мы были детьми, — сказал Чимин неясно отчего. — Пытался в чем-то нелепом убедить, а ты всему верил. — Я никогда не подвергал сомнению то, что ты говоришь. — Руки Чонгука были сложены на груди. — Это и сделало из меня человека, которым я являюсь. Даже в тусклом, залитом лишь бледным светом затерянного в небе солнца отражении было видно, как лицо брата снова налилось жизнью, как когда-то неизмеримо давно, и под кожей разливался нежный румянец. Любовь, в самом деле, имела свои четкие границы — смотря на Чимина, Чонгук знал до куда они простираются. Единственный человек, перед которым он имеет право быть слабым, к которому может примкнуть в самые трудные и тягостные часы, а в момент вселенской потерянности спросить: «Понимаешь?» и обязательно получить в ответ подтверждение, стоял и копошился в тумбе. — Знаешь, что? — Чимин бросил взгляд в сторону, где располагалось зеркало и снова вернулся к своим запискам. — Ты уже около десяти минут смотришь прямо на наши отражения. — Да, я как-то не заметил, — признался Чонгук. — Не могу найти, тут был, стих несчастный. Потом прочту. — Чимин повернулся к нему и прислонился носом к щеке, легонько и невзначай вдыхая ту ауру, что, подстать атмосфере планеты, вращается лишь вокруг одного Чонгука и не выходит за рамки — во внешний всепоглощающий вакуум. Непривычно было безотрывно следить за собой со стороны, но происходившее в зеркальной дверце манило Чонгука; завораживало. Чимин тоже теперь смотрел на них в отражении, прислонившись к Чонгуку, как люди, войдя утром на кухню, прислоняются к дверному проему, чтобы насладиться видом готовящего завтрак партнера и ароматом еды. — Я, наверное, нашел, — тихо сказал Чонгук. — Что? — Свой икигай.

***

Поддаваясь привычному ритуалу, директриса прошла за спинами Чимина и Чонгука, грузными вздохами демонстрируя непосильную ношу совершенной ею добродетели. Накрахмаленный халат совершил пируэт вокруг их кресел и оказался напротив. — Возможно, подтверди вы наши опасе… — женщина впервые за всё то время, что Чонгук её знает, запнулась. — Предположения. Подтверди вы наши предположения раньше, лечение Чимина прошло бы куда более эффективно. — Тогда была непростая ситуация, — произнёс Чонгук и не соврал. — А сейчас? — Сейчас всё хорошо. Директриса посмотрела на их с Чимином сплетенные руки с неким подозрением, но отпустила его так же легко и быстро, как отпускают край небесного фонарика перед запуском. Уверенность, с которой она говорила, стойкость, с которой она смотрела, вселяли веру и надежду — бессмертные постулаты всего сущего во вновь начавшее биться сердце Чонгука. — Как уже было обговорено, — женщина села за стол и собрала пальцы в домик перед собой. — Сатириазис лечится медикаментозно, но самое главное — подкреплять процесс психологически. Вам необходимо пройти курс совместной терапии, проводится он при наличии постоянного партнера. Вы должны проявить стойкость и уверенность, чтобы был ощутим прогресс. Насчет Чимина мы знаем — желтые браслеты просто так не выдаются. А вот вы… — Директриса перевела взгляд на Чонгука. — Чонгук, вы готовы? Её взглядом Чонгук посмотрел в самую глубь себя, как в прозрачный и бездонный пруд. Он будет жить нажитой болью, ведь каждый человек на этой планете, способный дышать, способен и чувствовать. И боль каждого живого существа не проходит бесследно или не проходит вовсе, но она сбрасывает шипы, притупляется и высвобождает пространство для чистого и светлого настолько, насколько её хозяин того заслуживает. Они с Джисоном откроют контору. Того глядишь, этот вечно лысеющий, но прыткий парень женится и пригласит их с Чимином на свою свадьбу, которая впредь не вызовет в Чонгуке чувство досады и раздражения. Он сможет искренне радоваться чужому счастью и даже, да будет так, являться тому причиной. Он избавит себя и брата от всей грязи, что на них застыла и превратилась в броню. Он научит Чимина вновь шутить и смеяться со своих шуток — задорно и от всего сердца; сердца, тоже способного любить. Он, бежавший, достигший, страдавший, обрекавший на страдания, возненавидевший, полюбивший, потерянный, найденный, потерявший и обретший Пак Чонгук… — Готов.