в обнимку с сердцем осужденным

Они встречаются два раза в неделю, в темной комнате, запертой на ключик. Ключик висит на поясе у Майка, вместе еще с тремя: от работы, от квартиры, от машины. Пояс верности у Уиллера был своеобразный. Джейн знает все прекрасно — всех это устраивало. С Майком они расстались еще в старшей школе, а наличие ее нынешнего мужа в подозрительной близости к ее бывшему ее не пугало ни капли. Джейн клеит ему пластыри и целует в обе щеки, когда отпускает на работу в субботу и в понедельник. Дни, самые удобные для встреч, потому что в субботу работа кончается раньше, потому что в понедельник будет самое лучшее, самое больное. Потому что ничего не заживает до понедельника, хоть ты тресни. Джейн оказалась асексуальна — и это многое объясняло. Уилл тоже, по большей части. Но была и меньшая, ради которой он и приходит дважды в неделю ровно в шесть в эту комнату, ради которой он снимает рубашку и сжимает зубы от боли. Ткань отрывается с хрустом — пропитанная сукровицей; и как только она отходит, порезы закровоточат вновь. Тонкими багровыми струйками, подсыхающими на бледной коже на манер застывшей на щеках туши после долгой истерики. Сегодня понедельник. Уилл приходит, и он пытается не думать, когда он приучил себя к насилию. Это случилось в тот момент, когда он впервые почувствовал возбуждение от боли? Это случилось, когда он провел несколько недель — целую жизнь — на Изнанке? Это случилось, когда его половая жизнь началась с изнасилования? Он пытается не думать. Не получается. Майк приходит всегда одинаково. Он думает, что Уилл его не слышит. Но Уилл слышит. Он слышит, какой нервный шаг у Майка, когда тот расхаживает перед этой дверью, опоздав на десяток минут, он слышит, как Майк хрустит пальцами и вздыхает. Он боится. Не Уилла. Не за Уилла. Себя. Он боится только себя. Себя, который прячется в темноте этой комнаты, который скалит окровавленные зубы и ведет себя, как одержимый истязателем разума. Майк его боится — Уилл его не винит. Он тоже боится, но для Уилла страх не тот же самый, что для Майка. Уилл садится как на покаяние, на колени лицом к стене, в одних брюках и ждет. Ждет, когда Майк снова оправдает себя в собственных глазах, когда Майк наберется смелости для встречи с самим собой. Он терпелив. Когда Майк открывает дверь, он меняется в лице. Страх выходит из него волнами, толчками, и с каждым шагом его останки падают на холодный пол и разбиваются вдребезги. Уилл почти слышит звон этого страха под тяжелыми ботинками Майка. Они никогда не здороваются и все начинается мгновенно. Майк скидывает свою кожаную куртку на пол и запирает дверь на ключ. Майк снимает ботинки и стягивает через голову свитер. Уилл продолжает сидеть молча. Он так часто рисовал этот сюжет. Мужчины в одних брюках, перемазанные в крови, как в бойцовском клубе. Только один сдался еще до начала боя. Уилл не знает, почему он продолжает приходить. Уилл не знает, почему это всегда Майк. Уилл не знает. Да и похуй. Им уже скоро тридцать, они стоят на пороге нового тысячелетия, они потеряны и даже не молоды. Это все настолько не имеет смысла, особенно по сравнению с их прошлым. Не думать. Не думать. Не думать. Не получается. Холодный дождливый ноябрь 1983, сломанный велик, много постылых страшных ночей в одиночестве, ноющий затылок. Майк. Прекрати про это думать. Майк медлит. Он всегда тянет. Не для того, чтобы продлить приятную муку ожидания, не для того, чтобы помочь им обоим. Просто Майк трус. Лампа на столе горит, в комнате три на шесть метров пусто, голые белые стены и светлый пол. Майк выбирал. Так гораздо лучше видно кровь. Майк вздыхает в последний раз и перестает быть собой. Собой из школы, который преподает детям литературу и улыбается своей жене, Собой с пьяных посиделок с одноразовыми друзьями, который не обидит и мухи и боится высказать свой взгляд на политическую ситуацию в мире, Собой из магазина или Собой с родительского собрания. Майкл щелкает замком пенала и на столе блестит острое, стальное, начищенное и отполированное до блеска. Набор скальпелей. Удобно, когда твоя дочь увлекается авиамоделированием. Боже, Господи блять, у Майка есть дочь. Он методично достает из тумбочки аптечку, откидывает крышку одним движением и достает спирт. Уилл лишь слегка поворачивает голову. Единственный момент, когда Майкл Уиллер перестаёт быть жалким ничтожеством в его глазах. Почему Майк? Почему Майк? Почему Майк? Это бьет набатом в его голове каждую встречу. Каждую чертову встречу. Майк. Его конец и его начало, его семь дней и семь ночей на Изнанке, его друг, перевернувший мироздание, чтобы его найти. Его друг, не писавший ему год, его друг, отвернувшийся от него за ничего. Его друг, которого славят подростки средней школы за его книжки, и его друг, который прячется от жены в этой комнате два раза в неделю. Его жалкий друг, который настолько боится быть собой, что пытается стать кем угодно. Майк подходит к Уиллу со спины и вздыхает. Уилл закатывает глаза, продолжает рассматривать стену, как самое интересное в своей жизни полотно. Маленькая капелька крови, брызнувшая когда-то из его плеча… или бедра. Кто знает. Черные пылинки, которые кто-то не заметил, смешивая отстоявшуюся краску. Грязный отпечаток руки. Занимательная стена. Не такая уж и белая. Майк никогда не умел начинать. Это прослеживалось даже в его романах. Дешевое чтиво, мягкая обложка, безнадежный пиздеж в рецензиях на обратной стороне, но Джейн любила сравнить то, что понаписал Майк, с реальностью. Она садилась вечером, и постранично сверяла диалоги с тем, что хранится в храме ее памяти. Дети с работы приносили ей каждую новую книжку, говоря, что она жуть как похожа на главную героиню. До пятой части отсебятины не было. Уилл считает удары сердца. Раз. Два. Три. У Майка учащается дыхание. Он садится позади Уилла на колени и кладет руку ему на плечо. Пытается справиться. Четыре. Пять. Шесть. На седьмой он делает быстрый надрез. На лопатке, так, чтобы каждый раз двигая рукой ты вспоминал, откуда взялась ранка. Глубоко, но не настолько, чтобы зашивать. Хоть в чём-то Майк поднаторел за годы. Майк не умеет мучать. Он делает очень быстрые порезы, от которых остаются белые-белые шрамы. Вся штука в том, что в момент нанесения не больно, почти совсем. Но через час или два, при любом шевелении ты будешь их чувствовать. Будет ныть и жечь, пока Джейн не превратится в Элевен и не закроет его раны, не расплатится своей кровью за его. Бесконечный круговорот боли от одного несчастного Майка Уиллера. Уиллу совсем не хочется кричать. Он представляет, какого цвета кровь на его спине. В жадном освещении маленькой настольной лампы, под желтым следом ее света, наверное, темно-красная. Интересный оттенок. Макс его раньше любила, пока не ослепла. Всегда брала этот карандаш. Майк позади него молчит и ладони у него ледяные и влажные. Он медлит какое-то время, ожидая от Уилла реакции, наверное. Но ее не будет. Им уже давно не восемнадцать, и Уилл уже давно не приходит сюда за получением любви. Уилл приходит сюда разъебаться так, чтобы была возможность жить дальше. Чтобы утром он проснулся и поцеловал Джейн в щеку, обнял ее как следует и пошел на работу в свою мастерскую: рисовать обложки для альбомов, писать картины или настраивать свет для Джонатана. Чтобы вечером он погулял с собаками и выпил горячего чая за просмотром клипов на MTV вместе с Джейн, рука в руке. Чтобы на выходных улыбаться матери и Нэнси, которая держит на руках третьего сына. Чтобы можно было все это время притворяться, что он не провел сто шестьдесят восемь часов на Изнанке подряд, а потом столько же умноженное на десять за всю жизнь. Иногда ему снятся кошмары. И когда он не может дышать от взвеси химикатов и пепла в воздухе, Джейн будит его мощным толчком в грудь. Уилл проваливается в видение почти также, как в младшей школе. И Майк как раз рядом, чтобы его подхватить. Он перехватывает скальпель поудобнее мокрыми пальцами и аккуратно выводит длинную царапину вдоль позвоночника. От лопатки до копчика, слева. Перед тем, как отзеркалить ее рядом, Майк внезапно припадает губами к самому первому порезу и целует его, пачкаясь в крови. Уилл вздрагивает. Такое периодически происходит. Упущенная возможность не жрет Уильяма Байерса. Упущенная возможность, это сказка Майкла Уиллера. И Майк Уиллер с упоением ей отдается, начиная широко вылизывать рану и кусать шею. Уилл продолжает молчать, чуть откинув голову назад. Он нашаривает пальцами скальпель и протягивает Майку из-за плеча. Майк замирает на секунду, после чего медленно отлепляется от Уилла и забирает инструмент. — Режь. Голос у Уилла осипший и ломанный. Как от крика. Неожиданная нежность проходит также быстро, как внезапно она нахлынула, и Майк трезвеет. Вытирает кровавый рот и сплевывает розоватую слюну на пол. А потом принимается за дело. Дожимает параллельную царапину, после чего начинает сосредоточенно превращать спину Уилла в фарш. Он ведет ровные поверхностные линии вдоль ребер, ровно двадцать четыре. Уилл чувствует, как кровь медленно стекает, собираясь у пояса брюк и уродливо впитываясь темными пятнами наверняка. Отстирывать их потом то еще удовольствие. Уилл думает о том, насколько ему жаль Майка. Не как человека, которого он когда-то знал, не как своего любовника или несчастную, больную привязанность. Ему не жалко Майка в контексте жизни Уилла Байерса. Ему жалко Майка как отдельную, неслучившуюся личность. Он скорбит по тому, кем Майк мог бы стать. Джейн говорит, что это высшее проявление человечности. Дастин говорит, что это нормально. Макс сказала, что невозможно скучать по тому, чего ты не знаешь. Лукас ничего не сказал, просто вздохнул и допил. Майк не ходил на их кампании больше восьми лет. После, наступает черед загривка, между шестым и седьмым позвонком. Майк режет глубоко и быстро, как на лопатке. Так, чтобы сразу было видно лишь белизну, а после начала капать багровая кровь, быстро собираясь с краев к центру. От кампаний одно название, они просто час пьют в баре, вспоминая почивших и отдавая им честь. Потому что все эти люди умерли, чтобы их мир стоял. Потому что Макс за это ослепла. За Майка тоже пили не чокаясь. Уилл закрывает глаза и видит, как комната становится серой, будто у всего выкрутили насыщенность. Будто он пролил воду на рисунок и синяя акварель размазала композицию. Будто… Будто… Плечо. Раз. Два. Три. Стены белые и нет в воздухе химикатов. Есть только Майк. И комната, запертая на ключ. Он может дышать. За занавеской крепости Байерсов сидит бритоголовая девочка в розовом платье и плачет, потому что ей страшно. За занавеской крепости Байерсов лежит его труп, с разбухшими черными венами щупалец во рту. Майк обещал ему сойти с ума вместе, но они ебнулись по отдельности, и даже не синхронно. — Зараза. Надо поменять. Майк копошится где-то на фоне, на самом деле, Уилла это не очень волнует. Он ждет. Когда появится следующая вспышка, когда он сможет глотнуть горя сполна и позволить ему залить себя до краев. Когда он сможет дышать. У них есть три часа, так что он успеет. Он успеет надышаться. Майк снова садится позади него, вплотную, так, чтобы Уилл спиной врезался ему в грудь. Когда кровь засохнет, будет очень больно отодвигаться. Если бы сейчас у Майка тоже были открытые раны на коже, они могли бы побрататься, думает Уилл. Как в детстве, когда вы сжимаете порезанные ладони друг друга и клянетесь в чем-то страшном и нерушимом. Но Майк никогда не пускает себе под кожу никого. Майк обволакивает его своим запахом и телом, его руки на руках Уилла, голова на плече. Майк вытирает ладони об штанины и начинает чертить по предплечью, мурлыча какую-то простую мелодию. Он полностью расслаблен, и это лучшая часть. Когда он способен приносить боль по просьбе, без никому не усравшихся угрызений совести и его бесполезных извинений и страха. Когда он наконец-то свободен. Это не часть того, кем Майк мог бы стать. Но это лучшая часть из того, что есть. На предплечьях сложнее всего, потому что это самая нечувствительная часть, с которой Уилл когда-то начинал сам, и чтобы можно было ощутить хоть какой-то отголосок добротной боли, нужно прорезать через плотную сетку рубцов и парочку келоидов. Но Майку это нравится, потому он позволяет. На штаны капает. Уилл смотрит, как течет. Майк начинает целовать шею и за ухом, плечо и свежие порезы на седьмом позвонке, параллельно этому выводя странные узоры на его руках. Уилл не сопротивляется. Он начинает чувствовать возбуждение, пока в его голове проносятся на быстрой перемотке яркие кадры его памяти. Его память — воспаленная опухшая гниющая рана, которую хочется спрятать, которую хочется вырезать, но трупный яд уже пошел по венам, он уже опутан тоненькой сеткой черноты, а значит, он пропащий. Осталось лишь лепить повязку и не выть, когда приходится вырывать пропитанный гноем слой бинтов. Векна его проклял, это чувствуется, это чувствуется даже сейчас. Потому что самые тайные и близкие вещи у него отняты уже давно — его творчество это травма, его секс это травма, его сон это травма. Все, что в его силах, и все, чем Уилл занимается последние десять лет — не дает яду влиться в его единственную здоровую конечность, и пока это работает, он не собирается снимать жгут травмируюшего секса с этой руки. И пока кровопускание дает ему сохранять покой в семье, он будет продолжать. — Зачем ты это делаешь, Уилл? — ее глаза темные, как у Майка. У нее кудрявые длинные волосы и рубашка Майка. У нее интересы Майка. — А зачем ты поступила на педагогический? Эл смущенно пожимает плечами, вытирая струйку багрового под носом. Ее руки на запястье Уилла, стягивают порез на тоненькой прозрачной коже. — Я хочу обеспечить детям детство… — Которого у тебя не было. Она отводит взгляд и кусает губу. Джейн очень красивая, ее хочется рисовать. Она вся хрупкая и невесомая, неземная и нелюдимая, нелюбимая. Ее хочется беречь. Уилл знает, какая жестокая и жесткая сила хранится в этом тщедушном теле. Но ее красота никогда не пугала его. — Да. — Теперь ты понимаешь? Она сосредоточенно хмурит брови, и Уилл думает, что было бы неплохо провести с ней остаток жизни. Достаточно приятно. — Да. Ты пытаешься справиться? — она спрашивает так, словно боится ошибиться. Но она всегда его понимает. — Да, именно это я и пытаюсь сделать. Когда мне больно я могу дышать. Я могу помнить. Помнить, что все это не бред. Я могу надышаться. Вдох, который я уже сделал и тот, что еще должен, чтобы идти дальше. Понимаешь? Джейн гладит свежий шрам, который только что срастила, большим пальцем. — Да. Да, понимаю. — Я хочу завести собаку. Уилл брякает это невпопад, совершенно не зная, зачем. — Я завтра буду убирать в приюте. Пойдешь со мной? У Джейн теплая улыбка и твердый стержень вместо характера. Прямая, как линия. И бесконечная, как космос. Ее все-таки надо нарисовать. Майк тяжело дышит ему в затылок, зарываясь носом в волосы. Уилл принимает в рот чужие окровавленные пальцы и проходится языком по всей длине. Вкус железа во рту и тяжесть в челюсти напоминают о том, как Векна, вездесущая паучья сеть, всевидящий божий глаз, протолкнул ему свою длань благословляющую до самого желудка. У него предсказуемо стоит. Он выпадает в реальность на какое-то время, пока на краю сознания в ушах встает крик матери. И Элевен. И Билли. И Эдди. И Бена. И Бенни. Всех. Он слышит их всех. Майк громко выдыхает, прижимаясь еще ближе и притираясь к Уиллу вплотную. Вдох, который я уже сделал. Его пальцы все еще у Уилла во рту, он гладит шелк щек изнутри и утыкается носом в соединение шеи и плеча. А потом сразу впивается зубами. Скальпель скачет по руке беспорядочно, маленькие лужи на ламинате собираются в средние и большие. Этого недостаточно, он не умрет. Но, возможно, кончит. Майк достает пальцы у него изо рта и роняет скальпель из руки, чтобы окровавленную ладонь вдавить в порезы и растревожить их, помешать им начать заживать, чтобы кровь не остановилась, а мокрую от слюны кладет Уиллу на пах, позволяя в нее толкаться. Ноги разъезжаются и он оседает на задницу, и когда он чувствует себя так, словно колени сейчас разъедутся, как разболтанный шарнир, а связки порвутся; когда боль в руке взрывается сверхновой, от того, что ноготь проваливается прямо в порез и вцепляется мертвой хваткой клеща; когда Майк прижимает ладонь к его члену через штаны — он кончает. На целую долю секунды — это освобождение. В его голове опустошающее ничего. Как у младенца. Ни черноты Изнанки, ни взгляда Джейн, ни матери, ни Майка. Никого. Он наконец-то один. Вдох, чтобы идти дальше. А потом он открывает глаза. Майк за его спиной загнанно дышит. Уилл разлепляет сухие губы. Хочется пить. — Знаешь, вчера Элли принесла мне самолет из пенопласта. Я повесил его в кабинете, — Майк шепчет это не поднимая головы. Уилл молчит. Он не знает, что ответить. С Майком такое часто. Он снова смотрит в стену и слушает дальше. Майк отдирает Уилла от себя, с шипением и болью, и отползает. Гремит пряжка ремня. Наверное, он собирается поменять штаны. Уилл смотрит на часы на столе. У них еще целых сорок семь минут. Элли. Ее зовут Элеонора, на самом деле. Красивое имя. Имя, которое носила Джейн целых несколько часов перед школьным учителем. Элеонора — имя для светских львиц в длинных зеленых текучих платьях. Совсем не для маленьких девочек с разбитыми коленками и мечтой о самолетах. В этом весь Майк — назвать ребенка, которого ему родила несчастная девушка во время учебы в коллеже, в честь псевдонима своей бывшей. Писать книги о том, что было и могло бы случиться, если бы он не проебался. Майк живет в сказке о потерянном времени. Уилл живет в ночном кошмаре, но ужас хотя бы реален, он хотя бы точно его. Уилл не думает о том, что надо было что-то сделать. Уилл мучает своего мучителя в ответ. Уилл строит карьеру мечты. Уилл — просто Уилл. Ему жаль того Майка, который не случился. Но Майка, который постоянно жалеет о неслучившемся, ему не жаль. — Знаешь, он очень большой. Первая ее крупная модель. Я тебе покажу как-нибудь. Хочешь? Он носит ее фотографию в бумажнике. Фотографию, отрезанную от фото его жены. Уилл даже не помнит, как ее зовут, но ее ему тоже очень жаль. Майк продолжает что-то говорить, об ужине вместе и о запасной рубашке в бардачке. Уилл продолжает молчать. Катарсис или кататония — еще не понял. В какой-то момент Майк затыкается на добрую минуту. Он дергает Уилла за плечо, вынуждая повернуться. — Посмотри на меня. Уилл с мучительной болью в затекших мышцах медленно разворачивается, опираясь на руки и выпрямляет одну ногу, правую подтягивает к себе. Кости неудобно врезаются в пол, но ему плевать. Он поднимает на Майка пустые глаза. У Майка забавно дрожат губы, у него пальцы в крови и глаза потемневшие. — Посмотри. На меня. — Я смотрю на тебя. Уилл тихо хрипит. Лучше бы кричал. Если бы он кричал, Майку бы не было так оглушающе пусто. Майк кладет руки ему на плечи и начинает трясти. — Посмотри на меня! — он растерян и напуган, его глаза мечутся, ищут что-то в чужом лице; и вот ему уже снова двенадцать, он стоит под проливным дождем посреди леса, а его лучшего друга нигде нет. — Мы уже даже не товарищи, Майк. Хватит делать вид, словно тебе не насрать. Уилл отмахивается от него, стряхивая руки Майка резким движением. Когда он смотрит ему в глаза, он почти слышит, как сердце Майка разбилось. Вместо того, чтобы извиниться, он вновь поднимает скальпель и вкладывает его в окровавленную ладонь Майка. — Делай то, что умеешь. Режь. Уилл неловко стягивает брюки, не вставая с пола и морщится от боли. Пусть каждый занимается тем, чем умеет. Уилл умеет рисовать, умеет делать массаж, умеет подставляться под скальпель и умеет чувствовать боль. А Майк умеет ее приносить. Значит пытаться прыгать выше головы — просто глупо. Майк смотрит на свои опустившиеся руки и молчит. Уилл ждет несколько долгих мгновений, считая про себя. Плечи Уиллера начинают мелко подрагивать и с его носа срывается крупная слеза. Она падает на ладонь, где кровавые потеки уже начинают подсыхать. Уилл прослеживает путь чужих слез и молчит тоже. Майк начинает всхлипывать и закрывает лицо ладонями, не выпуская скальпель. Уилл аккуратно достает его из сведенных судорогой пальцев и продолжает ждать. Уилл ждет около семи минут, если верить подсчетам. Майк успокаивается сам, как привык с детства. Когда он выпрямляется, он говорит. — Я люблю тебя, на самом деле. Я имею ввиду, настолько, насколько я вообще способен любить кого-либо. А этого всегда будет недостаточно. Мне жаль. В этот момент, внутри Уилла что-то ломается. Он ждал этого на Снежном Балу. Он ждал этого на выпускном. Он ждал этого давно, в прошлой жизни, когда он еще не умел скрывать свое посттравматическое расстройство. Он ждал этого даже тогда, когда впервые вошел в эту комнату шесть лет назад. Самая глупая и маленькая его часть ждала. Когда Майк снял одежду и выхлестал его связанного по спине. Он ждал. Но не сейчас. Видимо, ошарашенный взгляд Уилла был слишком красноречивым. — Не отвечай ничего. Я все знаю. Я умею только резать. С этими словами он поднимает скальпель одной рукой, а второй фиксирует ногу Уилла в одном положении. Он перехватывает Уилла под коленом, очень надежно удерживая его на месте. Одновременно больно и как самое дорогое сокровище. Так держат только то, что до дрожи боятся проебать. Уилл закрывает глаза, пока Майк начинает делать то, что умеет. Он делает три вертикальных и три поперечных, друг на друге, достаточно глубоко, чтобы куски кожи срастались как можно более криво, потому что это невозможно не потревожить и зарастить спокойно. Возможно, однажды Уилл сможет поиграть на своей ноге в крестики-нолики с одним из племянников. Если сможет объяснить это Нэнси. Уиллу впервые за шесть лет в этой комнате хочется плакать.