мятное тофу и мысли о будущем

Вокруг очень громко. Отвратительный запах пресной воды лезет в ноздри. Воздух — влажный и тяжёлый, а люди совсем уж отвратительные. Духота сдавливает дыхательные пути, словно оковы цепей на руках. Иллюзорная реальность оказалась на редкость мучительной ношей кроваво-красного оттенка. Мерзко, унизительно, противно. Феликс уверен, что вокруг него — сплошной Ад. Феликс уверен, что из этого Ада ему никогда не выбраться. «Ты есть то, что из тебя сделали люди.» Человек красив в своей простой непорочности, а жизнью испытывается с самого рождения. Зачем быть тем, кем не хочешь быть? Сплошная загадка неприступного мира, но не изменённая со временем. Краска угасает и превращается в серое пятно, что расползается по асфальту и становится алым, точно свежая кровь. Будь, существуй и старайся соответствовать самому себе. Общество. Прогнившее насквозь. Оно смрадит с каждым днём всё больше и больше, и спрятаться от этого ненавистного запаха нет ни сил, ни возможности. Станет идти по пятам, напоминая о себе. Станет дышать в спину. Оно вцепится колючими руками в кожу без шанса на спасение. Феликс уверен, что Ад — это его жизнь. Его прошлое, настоящее и даже будущее. В голове голос: «А хочешь сказать иначе?». Нет, Феликс не хочет сказать иначе. Феликс хочет почувствовать себя счастливым. Он так много читал об этом! Счастье, радость, любовь, удовольствие, смех. Эти слова… Они ему знакомы, но, к несчастью, он так давно не испытывал их на себе. Как это? Почему? Насколько приятно ощутить «счастье»? Наверное, оно тёплое и мягкое, сладкое и совсем безобидное. Он уверен, что и «радость» станет для него таким же невероятным явлением, к которому хрупкая душа привяжется за долю секунды. Избитый жизнью осколками минувших дней. Но как? Душу нельзя украсть, а уж тем более починить. Она разбита. Лекарство от боли ещё не изобрели. Нет, не от той боли, которая физическая. Та боль страшнее, ужаснее, от неё человеку совсем уж худо дышится. — Я хочу стать твоим лекарством! Феликс много раз прокручивал у себя в голове эту фразу. Всего пять слов отделяют его от чувства счастья. Всего пять слов, и он ответил бы: — Сделай это. Украсть чужую душу нельзя, но Феликс так сильно хочет. Он хочет сделать его душу своей. Хочет заточить её в золотую клетку и любоваться изо дня в день. Он желает заполнить этот разлом в себе тем, что украдёт. Феликс уверен, что эгоистичный поступок сделает его счастливым. Уверен, что его полюбят за это; что сделает всё правильно и не станет жалеть о последствиях. Феликс каждый день думает о том, насколько хорошо ощущать носом не противный запах пресной воды, а его одеколон. Каждый день представляет тёплые объятия и приятный голос у себя над головой. Представляет и долгие прогулки поздним вечером в парке, где никого нет. Феликс желает этого. Он одержим своими мечтами о том, с кем не суждено быть. И от этого его душе становится ещё больнее. Едкая тошнота с привкусом желчи на языке, словно чай по утрам. Привычная в своём мерзком проявлении. «А ведь ты такой же, Феликс, мерзкий и гнилой.» — Неправда. «Ты всегда врал и сейчас врешь. До сих пор не научился говорить правду, мелкий мальчишка.» Феликс лишь выдыхает. Правда? Что это и зачем она нужна? Нет человека на свете без лжи за душой. Ложь — неотъемлемая часть жизни, а правда — её тусклая тень, которую никто не замечает. Так зачем мучаться и искать то, чего нет на самом деле? Остаётся забыться во тьме и просто плыть по течению скоротечного времени. — Потому что, когда я лгу, я чувствую себя немного живее. Феликс говорит это в пустоту, сам себе, оперевшись спиной о холодный кафель на стене. Он говорит, а на руках мелкие осколки. Они пронзили его кожу и оставили раны. Неглубокие, с ровными краями, противно-эстетические. Он говорит, а по запястьям течёт кровь и капает на пол. Капля крови разбивается на множество себе подобных, так, словно она — это драгоценный рубин. Качнув головой, Феликс выдыхает. Из его глотки рвётся ядовитый крик, но всё, на что он способен — грустная улыбка, граничащая с его гнусной душонкой. Феликс хочет посмотреть в зеркало, чтобы взглянуть самому себе в глаза и спросить: — Во что ты превратился? Феликс — никто. Пустая оболочка без души и сердца. Феликс — никто. Ничто. Он вынимает осколки из ран. Его небрежные движения с трясущимися пальцами делают раны глубже. Кровь мелкими рубинами продолжает сыпаться на пол. А осколки стекла точно его рассыпавшаяся душа. Феликс и сам не верит в происходящее. Может, всё вокруг — это сон? Нет. Боль настоящая. Мысли настоящие. Слёзы настоящие. Кровь тоже настоящая. Пропади всё пропадом, но от всего сбежать невозможно. Оно станет преследовать до конца, пока окоченелый труп не будет найден в углу сырой комнаты. Что? Кто? Хёнджин прекрасен во всём: его голос, глаза, лицо и тело. Движения, которые наполнены завораживающей грацией. Потрясающие знания. Манера общения. Всё в нём очень нравится Феликсу, и тот уверен, что душа у Хёнджина самая тёплая из всех. Он хочет эту душу, но понимает, что одно простое «хочу» не вернёт его в реальность и не сделает преданным судьбе. Феликс видит в Хёнджине замечательную сторону и ту часть, что делает из него предмет для воздыхания. Это одержимость, которая тянет на дно. Она не живая. У нее нет ни души, ни сердца. Субстракция простого «есть» внутри Феликса. Она отбивает свой ритм в такт его существованию. Каждый день и каждую ночь, без перерыва, с крошечной долей надежды на запястье. Как давно? Уже давно. Насколько сильно? Сильно. С сожалением о случившемся? Да… Любовь не равно одержимость. Феликс хочет сказать, что любит Хёнджина, но это не так. Любовь для него непостижимое препятствие, а одержимость именно то, что идет с ним рука об руку. Феликс не умеет любить. Всё иллюзия, и мечте не суждено сбыться. Он несчастлив. Наивное живое существо, что блуждает во тьме. Ему не добраться до света и не найти ответы на вопросы. Судьба равно несчастье. Меньше всего на свете Феликс боится оказаться там. В яме ему не место, но у реальности щупальца цепкие. Феликс берет в руки свой рюкзак и достает из наружного кармана бинты. Глаза у него цвета молочного шоколада, и смотрит он ими на свои запястья. Кровь все ещё идёт, но сильнее там, где синие под бледной кожей вены. Феликс знает, что сама она не остановится, нужно перетягивать. — Я устал, — тихо слетает с его губ. «Ну так отдохни». — Не могу, — все так же тихо, взглядом скользнув по белым раковинам. Феликс подворачивает рукава толстовки, а из отражения на него смотрит лишь тень того, что осталось. У тени худое лицо и мешки под глазами. Край. Он будет сегодня, завтра, через месяц и, возможно, через год. Тот, который «тень», совсем некрасивый. А ведь когда-то был. Но это было давно. Феликсу грустно, но он не может плакать. Он выплакал все слезы, а душу так и не смог сделать целой. Ему стоит понять, что не все в жизни будет так, как ему хочется. Прошлое никогда не вернуть, настоящее не изменить, а будущее… О будущем у Феликса смутное представление. Он не видит его и не хочет думать о нём. — Я уверен, что у меня нет будущего. Холодная кровавая вода убегает по стоку в канализацию. Остатки осколков вымывает собой плотный поток из крана, и Феликс кусает губы, прикоснувшись пальцами к ранам. Они щиплют. Все так, как было и будет. Запястья Феликса обмотаны белоснежными бинтами. Чуть ниже локтя он клеит пластыри и одергивает рукава, выдыхает. Его толкнули на осколки от разбитого окна. Местные хулиганы, но Феликсу уже все равно. Он не обижается на них, не злится, а просто продолжает выживать с одним единственным чувством. Одержимость… Феликс скоро сойдёт с ума. Отовсюду голоса. Стены этого Дома с каждым новым днем все сильнее давят на сознание. Они становятся таинственными, а на чердаке хранится фотопленка с целой историей. Закрытая школа с исписанными внутри стенами. По ночам надписи совсем другие. Черные, пугающие, а пройти мимо них — значит застать всю эпоху от начала до конца. В Доме нет ни чужих, ни своих. Все равны, а тайны учеников надежно хранятся в его темных углах. Феликс хочет сбежать, но разве сбежишь из родного Дома? Он проходит мимо лестницы дальше по коридору в жилое крыло. Пахнет старостью, а по Дому до сих пор ходит легенда о выпуске учеников пятнадцатилетней давности. Говорят, что все те люди в день своего выпускного погибли. Неизвестно как и почему, но всё, что произошло в ту ночь стало потрясением для всех. Младших заперли в кабинете биологии на всю ночь. С ними не было ничего, кроме пижам и пары одеял, которые старшие любезно забыли. Найденной тростью они колотили дверь изнутри, и только утром они смогли выйти. Бежали по коридору, кричали, кто-то плакал, а за поворотом багрово-красное озеро с тонущим в нём белым носовым платком. Все разом, и директор тоже. Говорят, что их призраки до сих пор слоняются из угла в угол в поиске пристанища своей душе. Тот выпуск и стал переломным в истории Закрытой школы. Феликс, если и не призрак, то точно уже мертв. Хёнджин живёт в десятой комнате. Это по правую сторону коридора, немного дальше комнаты Феликса. Белые стены, а на них каракули. Изображены птицы, животные, где-то предметы обихода или просто слова, фразы, целые предложения. Феликс знает наизусть каждую, что возле двери комнаты Хёнджина. Потому что стоит подолгу перед ней. Потому что хочет встречи, но боится. Потому что прислушивается к голосам посреди ночи. Потому что Феликсу нужна душа Хёнджина. Бродящие по Дому души и в сравнении не стоят с той, которую желает осколок сердца. — Эй, ты! Феликс вздрагивает и поворачивает голову в сторону голоса. Хёнджин не смотрит, а пытает глазами и ждёт объяснений. Феликса поймали, и бежать ему точно некуда. Дальше — лишь окно, а в паре шагов Хван, который стоит рядом с дверью своей комнаты. — Прости, — шепчет. Феликс прячет взгляд. У него отлично получается прятаться от всех. Прятки — его любимое занятие в Доме. — Тебе что-то нужно? — спрашивает Хёнджин. Феликс думает: «Ты мне нужен». И почти слетает с языка, но у него получается вцепиться зубами в губу и ответить всё такое же тихое: — Нет, я дверью ошибся. Если сам Дом — это хозяин живущих в нём душ, то Феликс очень хочет отобрать у него одну из них. Никто не может пойти против законов Дома и взять у него что-то, не отдав ничего взамен. Хёнджин моргает и смотрит этими своими черными глазами на Феликса сверху вниз. Где-то рядом бродят призраки. У них холодные руки и горящие красным зрачки. Беззубый рот. Они пахнут гнилью и тиной. У мертвых всегда так. Бледные, страшные, остатки себя живых. — Ты врёшь, — говорит Хёнджин. Он слышит, как стонет Дом. Ему неприятен этот звук. Феликс поджимает губы. Хвост. Как крыса. Он делает глубокий вдох и глотает горькие слюни. Эта Школа — их Дом, место, из которого не сбежать; место, в котором не спрятаться от тайн, что хранят толстые стены. Шаг влево, вправо, и везде ждет он — ядовитый ужас настоящего времени. У Хёнджина душа светится золотым. От неё веет приятным теплом, и пахнет она мятным тофу. Что-то красивое, но страшное. — Нет на то причины. Это игра, которую затеял между ними Дом. Выйти победителем равно погибнуть. — Для вранья всегда найдется причина, — говорит Хёнджин. У него спокойный и мягкий голос. — Я пойду. Тороплюсь, извини, — Феликс обходит Хёнджина с правой стороны и уходит. Феликс не мог ошибиться дверью, потому что вокруг его родной Дом. Именно он делает Феликса несчастным. Нужно бежать, но нельзя. Нужно бороться, но нет сил. Нужно забыть, но нет возможности. Дом, как тюрьма. Хёнджин живет по законам Дома с самого начала, а Феликс выживает по законам Дома. Столкновение произошло внезапно. Негаданно. Словно снег посреди июля. Этого захотел Дом, а значит, что всё творящееся — вплоть до слоняющихся по ночам призраков — не просто так. Хочется во всё верить, но Законы не позволяют. Не просто так и то, что, зарывшись ночью под одеяло, Феликс дышит через раз. Очень жарко, кожа пылает огнём, а в голове ворох из мыслей. Раз, два, три, четыре, стервятник идёт по пустырю. Идёт и ищет добычи сквозь стеклянные глаза. У стервятника черные перья и желтый клюв, а в клюве этом он свежее мясо несёт в свое гнездо. Он сыт, но ему всё мало. Феликс сглатывает. Под белыми бинтами болят свежие раны. — Это всё… Феликс чувствует, как Дом высасывает из него последнее. Они жалки, остатки эти. Месяц, другой и за ним захлопнутся двери, что ведут наружу. Ему жарко, кожа пылает, а свежие раны кровоточат. Белые бинты стали красными. Феликс делает глубокий вдох. Слышно, как сопят соседи по комнате, как завывает свои сказки ветер, а пульс стучит в ушах. Он слышит истории, что рассказывают ему стены Дома. То есть неприятные и скрипучие истории. Их слушать совсем не хочется. — Из-за тебя, — выдыхает Феликс, выныривая из-под душного одеяла. Под пальцами что-то горячее, а ступни совсем холодные. Он скидывает с себя одеяло и смотрит по сторонам. Все спят. Комната погружена во мрак долгого сна, и лишь Феликс не может окунуться в этот сон. Его терзают боль, страх и сомнения, на чердаке Дома копошатся мыши, а в углу сидит Арахна. Он ждет добычи. Феликс знает, что ему нужно бежать. Через месяц начало лета. Что-то обязательно должно произойти. — Мне нужно сделать это, пока есть возможность, — шепчет Феликс. Он выходит в коридор и тут же растворяется среди темноты. С босыми ногами и каплями крови на пальцах. Правило первое комнаты номер десять: Любые правила становятся недействительными, если ты живущий в комнате номер десять. Хёнджин оборачивается, когда слышит звуки за своей спиной. Там никого нет, как, впрочем, и всегда. Призраки? Живые люди? Нет, никто из них. Это всё Дом. Он пугает, чтобы потом сковать цепями тех, кто плохо спрятался. Что ты хочешь услышать? Красивую историю с хорошей концовкой? Нет! Не жди такой и не думай о таком. Всё, что было раньше не то, что происходит сейчас. Это как две параллели. Они не пересекаются. Он идёт по коридору и заворачивает за угол. Если подняться вверх по лестнице, а потом свернуть направо, то упрёшься в большие двери актового зала. Но Хёнджину это не нужно. Он проходит мимо неё. Ночью Дом совсем другой. Темный, мрачный, скрипучий и пугающий. Большая птица стервятник ночью спит, как и многие живые существа, а Хёнджину и кактус не нужен, чтобы быть главарём своей шайки. — Сколько времени? — Я не знаю. — Ты не носишь часов? — В Доме время течет совсем иначе. Так сколько же времени сейчас? Сколько? Почему так темно? А, сейчас же ночь… Но, может, и раннее утро. — Долго ждешь? Человек вздрагивает и оборачивается. — Успел подумать, что ты не придешь. — Зря подумал. — Ты прав. — Твоя записка была очень краткой, так еще и почерк. Мне сложно было разобрать слова, прости. Хёнджин хмыкает. Он отлично знает, что будет дальше. Это как игра в угадай последовательность. Шаг за шагом ты приближаешься к финишу. А потом долгожданное облегчение и немой крик. Феликс молча стоит и смотрит. Надписи на стенах оживают и движутся, так быстро, что невозможно уследить. В углу коридора стоит коляска, но в ней никого нет. Возможно, она стоит уже давно. Её оставили, а потом забыли, как ненужную вещь. В этом углу она будет долго стоять, запылится, потом ее найдут ночные бродяги и не придадут никакого значения. Стоит и стоит, ну и бог с ней. Развалится от старости, станет ночным призраком, чтобы пугать детей. И Дом тоже когда-нибудь развалится. — Мне нужна твоя душа. Хёнджин осекается. Смотрит на Феликса, но это не он. — Что? — Я хочу забрать её, чтобы стать счастливым. Ты не понимаешь. Отдай мне её, свою душу. Хёнджин уверен, что услышал, как вместе с Феликсом говорит и сам Дом. Словно одно целое, один — продолжение другого. Начало и конец. Это пугает, и Хёнджин уже не уверен, что Феликс способен убежать из Дома. По нему видно, что он уже ни на что не способен. Худой, с темными кругами под глазами. Он, словно призрак, вроде жив, а вроде и нет. Тень того, кто существовал раньше. — Почему именно моя? — Хёнджин дёргает уголком губ. Феликс замирает. Его мысли — ловушка, а в Доме их и без того достаточно. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Он давно это понял, но продолжает ходить по лезвию и искать конец. Вокруг становится шумно. А, может, это всего лишь очередная иллюзия. Дом играет с ними. Ему хорошо от этих игр. Страдания подростков, их мысли и чувства, всё, что происходит внутри каждого из них. Они умирают, их убивают, они уходят или остаются. Дом забирает их души, а тела оставляет. Никто не знает, зачем ему это. А если и узнает, то будет молчать до конца своей жизни. Феликс молчит, а Хёнджин гадает. Никому из них не нравится это молчание. Но и найти подходящие слова нет возможности. Или нет желания. — Так почему? Ты ответишь мне на этот вопрос? — сглатывает. Феликс грызет свои губы. Они у него уже кровоточат, но это его не останавливает. Зубами продолжает терзать мягкое мясо, а раны горят огнем. Белые бинты на запястьях стали красными. Хёнджин пугается. — Я хочу её, отдай, Хёнджин, пожалуйста, — всхлипывает Феликс и делает небольшой шаг навстречу. — Или он меня не отпустит. Мне страшно. Хёнджин делает глубокий вдох. Дом слышит их. — Мы все уже давно обречены. — Не стоит, — Хёнджин подходит к Феликсу, — я и сам устал. — Давно думал об этом, — Феликс утыкается лбом ему в плечо. — И хотел уйти. — Чем она пахнет, душа моя? Феликс тянет носом воздух рядом с шеей Хёнджина. Мягкий и едва ли нежный запах, приятный. — Мятный тофу. — Я так и знал. Правило второе комнаты номер десять: Смотри правило первое. Дом следит за всеми, кто живёт в нём. У Дома есть глаза, уши. Он видит и слышит. Существует в своём времени. Хёнджин вдыхает, а Феликс выдыхает. Они спрятались в проёме между стеной и лестницей. Для них двоих в этом проёме очень мало места. Но никого это не смущает. Феликс прижимается к Хёнджину всем телом, чтобы ощущать то, как бьётся чужое сердце в груди. Целое, живое и мягкое. А душа пахнет. Приятный запах, он разжигает аппетит. Душу с таким запахом хочется сожрать. — Как ты себя чувствуешь? — у Хёнджина черные глаза. Они красивые, и сам он весь сделан из чего-то таинственного, притягательного. Феликс вздрагивает. Внутри него жарко. Не тепло. Он горит. Это пламя точно спасет его, если не уничтожит раньше. — Поцелуешь меня? — Феликс глотает слюну. — Это сделает тебя счастливым? — Я надеюсь. Целоваться с Хёнджином оказалось даже лучше, чем он себе представлял. Теплые губы, влажный рот, горячий язык и ладони на бедрах Феликса. Всё такое реальное, удивительное. Феликс никогда не надеялся, что с ним может случиться подобное. Это, наверно, и зовется счастьем? Хёнджин целует с напором и вжимает небольшое тело Феликса в стену. Тот мычит в поцелуй. И плевать на всё в этот момент. Жадный мальчишка. Он не желает делиться тем, что получает. Душа, что заполнит разлом в его собственной. Феликс забирает у Дома его собственность. Разве так можно? Нельзя! Никто не имеет право так поступать. Дом может отомстить. Но Феликсу наплевать. Хёнджин реальный, теплый и большой. Такие, как он идут в спортсмены. Но он в Доме, и с этим ничего не поделать. Феликс кладёт свои ладони Хёнджину на шею. Оглаживая большими пальцами мягкую кожу, он жмётся ближе и двигает бедрами. Хёнджин возбуждён. Его тёплое дыхание на губах Феликса, а мутным взглядом бегает по лицу. — Разве это правильно? — Он сжимает пальцами чужую талию. — Не совсем. — Тогда, — Хёнджин сглатывает. — Стоит прекратить? Феликс ведёт носом по чужой шее и вдыхает запах. У души Хёнджина золотой оттенок. Она красивая, под стать хозяину. Феликс влюблён в свою одержимость чужим существованием. Лучше так, чем быть без ничего, с одной единственной мыслью: «Что будет завтра?». А завтра может и не наступить. Длинная ночь, и неизвестно когда взойдёт солнце. Дом устроил эту игру, чтобы пугать, наводить страх среди детей и подростков. Так он привязывает к себе всех, кто живет в нём. Феликс тихо стонет и кусает кожу Хёнджина в основании шеи. Тот вздрагивает, выдыхает и целует Феликса горячими губами. Они целуются долго, касаются друг друга, и кажется, что замедляется время в Доме. Тягучий и нежный. Поцелуй. Он разжигает возбуждение в груди и от чего-то становится совсем невыносимо. Хёнджин цепляется зубами за кожу Феликса на шее. Тихий выдох и мальчишка жмурится, вжимаясь своими бёдрами в чужие. Член болит от напряжения. Хёнджин накрывает пах Феликса своей ладонью. Тот запрокидывает голову назад и тихо стонет, кусает губы, а потом чувствует на языке вкус крови. Слишком хорошо и слишком приятно. Феликс ощущает, как медленно рассыпается, и все проблемы вмиг исчезают. Языком мажет по губам. Хёнджин дрочит Феликсу, а сам почти на пределе. Его член дергается от чужих стонов и вида. Из раны на губе Феликса срывается капля крови и течёт вниз по подбородку. Хёнджин наклоняется и слизывает её, накрывает его рот своим. Разрядка приходит внезапно, в тот момент, когда своими большим пальцем Хёнджин давит на головку. Феликс дышит тяжело. Лоб покрыла мелкая испарина, а в трусах влажно. Феликс падает лицом Хёнджину на грудь, слушая, как бьется чужое сердце. — А ты? — тихо спрашивает. Хёнджин улыбается. — А я уже всё. Феликс вынимает из кармана небольшой мешочек. Внутри него что-то хрустит, наверно, крысиные кости. Мешочек на верёвочке, наверняка амулет. Феликс вдыхает носом воздух, зажимая в кулаке мешочек. Предмет обжигает кожу, в голове голоса, а тело почти не слушается. Хёнджин здесь, рядом, его душа открыта для Феликса. Бери и делай с ней что хочешь. — И что тебя останавливает? — Мне и так осталось совсем немного, — шепчет Феликс, обнимая Хёнджина. — Постарайся сбежать из Дома и обрести новую жизнь. — Так ли легко это? — Нет. Правило третье комнаты номер десять: Скажи, что значит для тебя жизнь. Мешочек с крысиными костями висит у Феликса на шее. Это амулет, а в нём должна была оказаться его душа. Должна была, чтобы сделать Феликса счастливым. Одна попытка, и та оказалась жалкой. Он не смог воспользоваться ею, а значит проиграл. Как? Почему? Феликс и сам не знает. Был уверен, что она ему нужна. Терзая себя мыслями и убеждениями, Феликс не заметил, как стал таким же, как Дом: жадным, мелочным, хитрым. Он нашел истину, но так и не смог её понять. Феликс смотрит себе под ноги и выдыхает. Ночью воздух куда приятнее: свежий и чистый, а мысли легкие, простые. Ему немного осталось. Тот самый кусочек жизни, который можно было заполнить красочными мгновениями с друзьями, он проживает не так. Феликса заслонила туча, сквозь которую не видно солнца. Он так и не смог разогнать эту тучу. Смотрит на свои запястья. На них бинты чистые, белые. Феликс аккуратно поддевает узелок и тянет его, разматывая. Под бледной кожей синеют тонкие вены, а раны стали точно тонкие розовые черви. Бинты уносит порыв прохладного ветра. Наверно, застрянут на каком-нибудь дереве. — Ты не смог удержать меня, — голос пропадает. Феликс смотрит вперёд и улыбается. — И я ухожу. Ты хотел оставить мою душу себе, но я не позволю. Право выбора за тобой, кого хочешь, но… Феликс замолкает. Он не нашел счастья, не обрел свободу и не стал любимым. Не познав любви, Феликс остался тем, кем был. Одержимый одним человеком, он не в праве называть это любовью. Хёнджин заслуживает большего. Четыре этажа — это так много. Отсюда, с крыши, расстояние до земли — самый длинный путь. Словно на вес золота. Пройти его и освободиться. — Но я рад, что повстречал его. Хоть Феликс не узнал любви и счастья, он смог освободиться от страха. А душа больше не кажется разбитой. Она цела в его груди. Феликс не получил ничью душу. Его забрала смерть. Тело найдут утром. Оно будет холодным, на шее всё тот же мешочек с крысиными костями, а на лице улыбка. Тот, кого Дом не смог забрать целиком. Но Хёнджин… Дом заберёт его. И никто никогда не узнает, что стало причиной всему этому — одержимость или любовь?