Награда для Крысолова

— Папа, расскажи мне сказку? — Дай угадаю, про крысо… — …лова! — Может быть лучше про Колдуна и Бабочку? Или про Зеленые Витражи? — Нет, я хочу про крысолова! Она моя любимая! — Ладно, как скажешь, Педро. Ты такой упрямый. Весь в свою тетю. Антонио натянул повыше одеяло, укрывая сына. В детской, почти погруженной во мрак, лишь тихо дергался огонек маленькой свечи. У них давно было и электричество, и механические часы, которые размеренно тикали где-то за пределами комнаты. Но маленький Педро больше любил шепот песка, который его убаюкивал даже лучше, чем отцовские сказки. Он полусонно улыбнулся, прижимая к себе толстую белую крысу, поблескивающую пуговичными глазами. Антонио перевернул склянку песочных часов и начал свой рассказ, который повторял много раз до этого, и который, он был уверен, повторит потом еще столько же. До тех пор, пока Педро не станет взрослым. Между высоких гор, усыпанных сочными и влажными джунглями, притаился небольшой городок, скрытый от чужих глаз. Появившийся от большого горя, городок процветал и благоухал, принося жителям большую радость. Благодатная почва позволяла выращивать и кукурузу, и бататы, и авокадо. В лесах водились дикие звери, часть из которых удалось приручить. По городу протекала широкая река с такой чистой водой, что ее можно было пить, просто зачерпнув с берега. Благословен был тот край, и жили люди в согласии с природой. Ослики тащили по улицам тележки, полные зерна и муки. В городских лавках продавали красивые и прочные ткани, а ювелиры выделывали такие украшения, что они переливались ярче солнца. И если бы сюда забрел чужак, он бы сказал, что этот город — маленький рай на земле. Но никто в этот город не приезжал и никто из него не уезжал. Люди женились, рожали детей, старились и умирали, не видя ничего, кроме ярких домиков и мощеных улочек. Не было выхода из райского местечка, но никто и не стремился уходить. Ведь за пределами гор было опасно. Там были войны и болезни, злые люди и голод. И смерть бродила ближе, чем можно было представить. В Энканто же — а городок звался именно так — была волшебная, действительно волшебная, семья, которая оберегала всех жителей, помогая своими дарами. Мудрая Джульетта пекла такие вкусные и целебные арепы, что каждый, кто съедал хоть кусочек, тут же излечивался от ран и жил еще долго-долго. Ее сестра Пепа управляла погодой, и если вдруг она была расстроена, то над полями проливался благодатный дождь, а если радовалась — ярко светило солнце. Были у Джульетты и Пепы мужья, что не обладали особыми дарами, но зато помогли им зачать и воспитать прекрасных детей. У Пепы было два сына и дочь. Долорес могла услышать самый тихий шепот за много-много миль. Ее братец Камило — умел превращаться в разных людей и часто развлекал этим местных детишек. А самый младшенький — Антонио — понимал язык зверей, птиц, насекомых и даже рыб, хотя они казались безмолвными. У Джульетты же подросли три замечательных дочки — Исабелла, Луиза и Мирабель. Красавица Исабелла была настоящим украшением Энканто. И дар ей достался самый прекрасный — одним мановением руки она могла вырастить целый сад благоухающих цветов. Луиза — средняя среди сестер — могла с легкостью перенести церковь или пустить бурную реку вспять. А Мирабель… Малышка Мирабель не имела никакого дара. Никто ее за это не обижал, но и всерьез — не воспринимали. Зато она умела шить яркие наряды, вышивать искусные узоры, что походили на картины, танцевать и петь так, что невольно заслушаешься. Она была ничуть не хуже других. Просто была другой. Главным в дружном семействе была абуэла Альма. Она тоже не имела особых способностей, но зато была хранительницей семейной магии. В ее комнате, на подоконнике стояла волшебная свеча, которая не гасла ни от ветров, ни от дождей, которая не уменьшилась ни на дюйм за прошедшие пятьдесят лет. Потому что основой ее была Любовь, которая переживет все и всех, если продолжать любить. И все в Энканто было хорошо. Семейство Мадригаль щедро делилось своим волшебством с жителями, помогая всем по мере своих сил. Даже неугомонная Мирабель бабочкой порхала по улицам, то разнося мамины арепас, то утешая детей, то перенося большие корзинки. И так бы продолжалось бесконечно, сколько им всем отмерил Бог. Если бы не пришла беда. Крысы. Они явились с последним ливнем, который случился даже не по воле Пепы. Жители уснули, слушая стук дождевых капель, а проснулись от оглушительного писка голодных зверьков. Крысы и раньше забредали в дома, но прятались под полами или за стенами, и, в общем-то даже не мешали жить — Антонио удавалось с ними договариваться. Теперь же — от них не было спасу. — Мама, они меня не слушаются! — рыдал Антонио, размазывая по щекам уличную пыль. — Они меня совсем не понимают и, кажется, хотят укусить… — Ох, Тонито, mi sol… — падала на колени Пепа, прижимая к груди свое дитя, и над ними проливался горестный дождь. Крысы — жадные завоеватели — портили урожаи на полях, пожирали зерно в амбарах, хозяйничали на кухнях, роняя кастрюли и котелки. Они разносили болезни, и даже еда Джульетты не всегда могла помочь несчастным. От них не было покоя: они копошились под кроватями, в простенках, во дворах, бросались под ноги людям и животным. И пищали, пищали, пищали. Бедная Долорес перестала спать, потому что ей казалось, что крысы окружают ее живым одеялом. Касита — волшебный дом — защищала Мадригалей, как могла, запирая двери, окна, вынося лазутчиков на улицы и разбрасывая по углам мышеловки. Но и этого было мало. Нет-нет, и запищит на кухне пухлый крысенок, которому вздумалось полакомиться запасами фруктов или сыра. Не помогали ни лозы Исабеллы, ни заграждения Луизы, ни дожди Пепы, которые и так лили почти постоянно от всеобщего напряжения. Жители города, лишенные магии, роптали от бессилия, требовали помогать им, будто семейство Мадригаль не делало этого раньше. Но как бы они все не уповали на свечу, на ее чистый свет — решения не находилось. Город пожирали крысы. Он пришел с первой песчаной бурей. Человек в поблекшей зеленой накидке, по краям которой змеился узор из песочных часов. Он был высок и худ, будто не ел много дней. Лицо его скрывал глубокий капюшон, а голова повисла так, что совсем нельзя было различить его черты. Он вступил в город, пропахший болезнями, смертями и голодом, ровно в полдень, когда жители только-только собрались разойтись по домам на сиесту. Они застыли на порогах, едва донеся ладони до блестящих ручек. Может быть, в любое другое время, никто бы не обратил внимание на чужака. Но теперь они, как завороженные, наблюдали, как крысы, наглые и бесстрашные, разбегаются в стороны от каждого его шага. — Они его боятся… — А вдруг он волшебник?.. — Может быть, он поможет нам? Шепотки несмелым потоком зажурчали по улицам. И вот, с той же прытью, с какой разбегались крысы, к чужаку потянулись люди. Пожалуй, он не был волшебником, просто пах смертью, что чуяли животные, но не чуяли жители. Впрочем, он сам выбирал какое впечатление и на кого производить. Человек шел по главной улице, и за ним, едва заметно тянулся след из песка, который нещадно затаптывала толпа. Он, казалось, и вовсе не замечал выросшего у него “хвоста”, и, не торопясь, брел без остановок вперед и вперед, пока не достиг красивого и яркого La casa Madrigal. На пороге показалось все семейство, узнавшее о прибытии гостя благодаря Долорес. — Приветствуем тебя, незнакомец. Скажи откуда ты и как сюда попал? — быть может, Альма Мадригаль и устала от навалившихся на нее проблем, но держалась, как и прежде, с достоинством. К тому же, ее изрядно беспокоил человек, появившийся из неизвестности. — Откуда я прибыл — вы не узнаете, — голос незнакомца звучал надломлено, сухо, будто падали песчинки в часах. Альма едва заметно нахмурилась. Может ли он быть преступником? — Кто я такой на самом деле — я тоже не скажу. Но… — он сделал многозначительную паузу, и можно было услышать, как тоненько звенят в воздухе мушки в установившейся тишине. — Можете называть меня Бруно. — Бруно, Бруно, Бруно… — тут же разнесся быстрый шепот. Люди повторяли имя, показавшееся им очень важным. — И зачем же ты пришел, Бруно? — Его боятся крысы! — выкрикнул из толпы кто-то особо нервный и нетерпеливый. — Пусть он поможет нам! — За тем я и явился, — повернулся к жителям Бруно (они тут же попятились, испугавшись, что слишком напирают), и в его голосе явственно прозвучала улыбка. — Я зарабатываю тем, что хожу по городам и избавляю их от крыс. Меня зовут Крысоловом, если угодно. Вам это интересно? — если бы не капюшон — Альма была в этом уверена — он бы посмотрел прямо на нее. Глава семейства Мадригаль, а заодно и всего Энканто, поджала губы, сплетая пальцы. Какой-то частью себя она отметила, что крысы не кишели больше под ногами, и даже их писк был не так слышен. Но можно ли заключать сделку с тем, кто пришел невесть с какой стороны? Да и точно ли с добром? На другой чаше весов были урожай, здоровье горожан и всеобщее благополучие. — Интересно, — наконец произнесла она, когда вот-вот толпа могла взорваться возмущением. — Отлично. Теперь о цене, — и Бруно, словно его кто-то приглашал, двинулся прямо в дом, минуя его хозяев. Касита, к неудовольствию Альмы, даже не стала ему препятствовать. Незваный гость расположился в столовой, добравшись туда, ни разу не замешкавшись. Словно знал, где она точно находится. Стул Альмы жалобно скрипнул под худым телом, будто Бруно нес в себе гораздо больше веса, чем вмещала его “оболочка”. Альма Мадригаль недовольно посмотрела на Бруно, но так ничего не сказала, решив сначала его выслушать. Притихшее семейство неслышной тенью встало у нее за спиной. — Я почти никогда не снимаю капюшон, но все прекрасно вижу. Вас одиннадцать, среди них четверо мужчин (в том числе один мальчик) и семеро женщин. Вы не простые люди. Отличаетесь от всех жителей города. Даже вы, юная сеньорита, — его костлявый палец указал прямо на Мирабель, которая крупно вздрогнула и спряталась за отцом. — Плату я требую небольшую. После выполнения своей части сделки я сниму капюшон, и заберу то, что первым попадется мне на глаза. Альма ощутила, как по коже пробежала дрожь. В комнате сразу похолодало, и семейство сбилось в тесную кучу, чтобы быть ближе друг к другу. Огоньки свечей нервно дернулись, будто испугавшись. — Это может быть что угодно? — Или кто угодно. Альма возмущенно открыла рот, чтобы возразить и отказаться, но тут вдруг раздался тихий писк и из руаны Бруно показалась острая белая мордочка. Испуганный вздох пробежался по толпе (жители города, сколько их влезло, тоже набились в патио). “Крыса, крыса, крыса…” — Меня не просто так зовут Крысоловом, — снова послышалась усмешка, и Бруно обвел кончиками пальцев вытянутый нос. — Я могу ими управлять. Крыса снова пискнула и повалилась на спину, подставляя брюшко. — И… как же вы собираетесь их ловить? Бруно сунул руку под руану и выудил оттуда дудку цвета слоновой кости. Кончик ее скрылся в глубине капюшона, и в столовой зазвучала музыка. Крыса, до этого любовно мнущая его колени, вдруг вскочила, поднялась на задние лапки и начала плясать, смешно подбрасывая передние. Все пораженно уставились на представление, а потом раздался робкий смешок Антонио. — Она такая забавная, — шепнул он. Мелодия лилась по гостиной, отражаясь от стен и закручиваясь под потолком, как клубы дыма. Крыса уже соскочила на пол, кружась вокруг себя, а потом… потом, покорная музыке, двинулась в сторону лежащей мышеловки. Альма будто онемела и застыла. Она догадывалась, что сейчас произойдет, но никак не могла этому помешать. И все догадывались, и никто не мог все прекратить. Крыса добровольно влезла в мышеловку, та защелкнулась, сдавливая белое тельце, и тогда только из ртов вырвался пораженный вскрик. — Вот так. Толпа зароптала, в ужасе переглядываясь. Конечно, они хотели избавиться от грызунов, и, признаться, их мало волновал способ, но увидеть воочию смерть… — Нам… надо подумать, — наконец, сумела выдавить Альма. — Плата слишком высока. — Думайте. Я приду завтра за час до полудня. Зловещий гость поднялся с места, и теперь уже люди рассыпались в стороны, напуганные “представлением”. Белая крыса красноречиво осталась лежать в самом углу. Семейство загудело, отмирая и расходясь по столовой. Не слишком ли дорого это обойдется? А не мошенник ли он? Справится ли Бруно с полчищем крыс? И одна только Мирабель не осталась в доме, бросившись вслед за незнакомцем. Душа у девушки была добрая, так что она не могла не спросить, еле-еле догнав чужака: — Сеньор Бруно, а где же вы будете ночевать? — Мирабель едва не схватила его за руку, чтобы остановить, но он вовремя одернул пальцы. — Не беспокойтесь, сеньорита. Я почти не устаю. И в особом комфорте не нуждаюсь. Не столь ценна внешняя оболочка. Куда важнее то, что внутри, — Мирабель показалось, что Бруно ткнет ее куда-то в солнечное сплетение, но он только взмахнул рукавом и пошел по мостовой, оставляя за собой клубки пыли. Крысы вылезали на улицы, вслед за каждым его шагом Той ночью грызуны совсем разбушевались, пища и обжираясь пуще прежнего. Даже Касита справлялась с ними с трудом. Они сновали по улочкам, покрывая их так, что даже мостовую едва можно было различить. Той ночью никто не спал, и жители города едва дождались одиннадцати часов, чтобы с любопытством собраться у Каситы. — Мы согласны. Альма до самого утра гипнотизировала свечу, надеясь на ответ. — Ох, Педро, что же нам делать… — приговаривала она, поглаживая фотографию мужа, который пожертвовал собой ради их благополучия. Что, если кому-то из семьи придется сделать это вновь? Но не добровольно, а по указанию незнакомца… От Бруно исходила угроза, и Альма невольно думала о том, что он может влиять и на людей своей музыкой. Вдруг он причинит им вред? Но куда больше забот и вреда доставляли крысы. Сидя у окна, Альма с ужасом наблюдала, как хвостатые твари заполняют город живой рекой. Они пищали так громко, словно были бы в этой самой комнате. А ведь запасов зерна оставалось все меньше, и если они откажутся, то скоро их всех ждет голод… — Мы согласны. — Замечательно. Я начну в полдень. И не вздумайте потом меня обмануть. Альма не собиралась обманывать. Лишь хотела спрятать семью от всевидящих глаз. Ровно в полдень Бруно, застыв у дверей Каситы, вскинул дудочку и заиграл. Жители, опасливо выглядывающие из домов, однако не могли удержать вскриков, когда пухлые, отожравшиеся крысы кинулись на улицы, шныряя мимо их ног. По указанию Бруно на мостовой солью очертили тропинку, и крысы, вот чудо, заходя внутрь, уже не могли выйти вон. Впрочем, они и не хотели. Флейта манила: “Бегите со мной, я дам вам столько еды, что вы не будете ни в чем нуждаться. Это будет целый город, полный ароматного сыра, мягкого хлеба, свежих фруктов и зерен. И никто вас не тронет. Никто не бросит в вас табуретом, никто не поставит мышеловку на ваших детей. Вы будете свободны и сыты” И крысы бежали вслед за благодетелем, околдованные яркой и сладкой на вкус сказкой. Высокая фигура Бруно в зеленой накидке проходилась по всем улицам, улочкам и переулкам. Куда бы Бруно не свернул, отовсюду он выводил полчища крыс. Он не остановил музыку ни на мгновение, будто в его легких было столько воздуха, что хватило бы на целый город. Жители Энканто, оправившись от первого шока, несмело выбирались на чистые улицы. Всем было интересно, куда же Бруно поведет хвостатых вредителей. Дудочка звучала где-то впереди, Бруно почти добрался до площади, а здесь, ближе к Касите уже слышался смех. Люди радовались свободе, тому, что каждая, даже самая маленькая крыска покинула их дома. Люди почти бежали за Бруно, но, что странно, отчего-то не могли зайти за соляную границу. Будто там встал невидимый щит, который не пускал тех, кому не предназначалось волшебство дудочника. Так что, жители рассыпались по обе стороны от тропинки и растянулись по главной улице, как огромная змея. Спустя время, под звуки флейты, они все выбрались за пределы Энканто. По правую сторону раскинулись поля, засеянные еще уцелевшей пшеницей, по левую — изрядно покусанные виноградники. Возмущение поднималось в людских душах. Вот, что с ними сделали крысы, вот, чего они их лишили! Всего, что было нажито трудом, окроплено потом и слезами. Все пропало в зубастых пастях жадных зверьков. Смерть. Смерть. Смерть! Смерть. Бруно дошел до глубокой ямы, выкопанной неизвестно кем и как. Видно, загадочный гость, трудился всю ночь, выпросив у кого-то лопату. Однако, ни один из жителей не мог вспомнить, чтобы Бруно заходил к нему в гости. И слава богу. Вокруг ямы лежали вязанки хвороста и стояли кувшины, полные масла. Никто не знал, где Бруно раздобыл такое хозяйство, но каждый думал на соседа. Крысы, покорные музыке, бросались в яму и устраивались там поудобнее. Наконец, они поместились там все, киша на поверхности, и край ямы возвышался над ними на каких-то жалких полметра. Песня все лилась и лилась, успокаивая зверьков, который затихали, словно засыпая. Бруно обходил их по кругу и четкими пинками сбрасывал на шерстяные спины вязанки хвороста. Общий выдох прокатился по толпе. Люди, наконец, догадались, и самые смелые рискнули подойти ближе и помочь. Они подкидывали дров и опустошали кувшины с маслом, внутренне дрожа не то от предвкушения, не то от ужаса. Никому из них не приходилось ощущать смерть так близко. Никому из них не приходилось творить смерть своими руками. С последним звуком флейты крысы замерли, словно сброшенный на них груз никак им не мешал, словно масло не окропило их глаза и уши, не заставляло скользить и липнуть друг к другу. Они замерли, готовые пойти в сладкий и пахнущий хлебом мир, куда их позвал Бруно. Оглушающе тихо чиркнула спичка. Пламя не трепетало на ветру, поднимающемуся вокруг из-за Пепы. Она, занервничав, не смогла сдержать себя. На ясное до этого небо стремительно наползали тучи. И это могло бы все испортить. Но… кажется Крысолов был уверен в своих силах. Пламя вспыхнуло сразу и взвилось в небеса вместе с пронзительным писком тысяч несчастных зверьков. Они, наконец, прозрели, стряхнули морок, но выбраться — не могли. В ноздри проникал гнетущий запах паленой шерсти и поджаренной плоти. Тысячи маленьких тельц изгибались на фоне огня, пытаясь спастись, убежать, но соляной круг вокруг ямы (и почему никто сразу его не заметил?) не пускал их дальше геенны огненной. Казалось, земля разверзлась под ногами, открывая дорогу в ад. Жители, задыхаясь от смрада и дыма, отступали все дальше, смаргивая обжигающие слезы. Пепа Мадригаль рыдала навзрыд, громче всех, и дождь все-таки пролился, окропляя сгорбленные спины и испуганные лица. Но почему-то, ни одной капли не упало в яму, и пытка для животных продолжалась. Над пламенем уже клубился черный столб дыма, который ел глаза, распространяя гнилостный запах. Дети плакали, размазывая по закопченным лицам слезы, от души жалея бедных зверьков, который принесли им столько горя. Взрослые дрожали от ужаса, не в силах отвести глаз от творящегося возмездия. И только Бруно, стоя ближе всех к яме, наблюдал за происходящим мракобесием с удовлетворением творца. Поза его была расслабленной, а пальцы, играючи, перекатывали все такую же ослепительно светлую, как кость, дудочку. Тем же вечером Энканто, дождем очистившийся и от смрада, и от переживаний, и от нескольких месяцев болезней и страхов, решился праздновать победу. На блестящую от ливня площадь были вынесены столы, хозяйки наскоро сготовили блюда из остатков запасов. Горожане, приодевшись, с упоением и счастьем слушали праздничную мессу об избавлении и отдохновении, о благодарности и милости Божьей, который не отвернулся от них, а послал им Крысолова. Жители города преисполнились радости, но обнимать чужака, качать его на руках так и не решились. Достаточно было одной его поднятой руки, чтобы все отступили. Они лишь бросали на него молчаливые благодарные взгляды, пока он стоял в самом углу церкви, сложив руки на груди. Мирабель не была исключением. У нее болела душа за Антонио, который так искренне сокрушался, что никому и ничем не может помочь с крысами, что теперь она мнила незнакомца, если не за божество, то за повелителя. Могущественного и независимого. Пусть она не видела лица Бруно, но оно представлялось ей красивым. Может быть, у него были такие же густые и черные кудри, как у нее. Может быть, у него были глаза зеленые, как его руана. Может быть, у него была красивая и яркая улыбка. Мирабель так хотелось верить в то, что незнакомец, пришедший из-за гор, благородный и хороший, что она, даже танцуя на празднике, то и дело бросала на него взгляды. Бруно притаился в тени деревьев, ни разу не выйдя на свет. Казалось, он лениво наблюдал за людским весельем, видя сквозь ткань капюшона. Он отказывался от напитков и еды покачиванием головы, не соглашался на танцы и явно был недоволен тем, что к нему вообще кто-то подходит. Но Мирабель (и почему ее так к нему тянуло?) все-таки собралась с духом и бочком подобралась к чужаку. — А почему вы сидите тут один? Почему не танцуете со всеми? — Мой праздник случился раньше. И завтра меня ждет награда. Сейчас — не мое время, — туманно пояснил Бруно, однако слегка наклоняясь к Мирабель. — Еще какие-то вопросы или, может быть, просьбы, сеньорита? — стойкий запах гари и старой ткани проник в ноздри. — Сыграете для меня? — она хотела спросить совсем не это, но слова сорвались с языка раньше, чем она успела их удержать. Раздался сухой смех, от которого почему-то ее обдало холодком, осевшим вдоль позвоночника. — Что ж, если юная сеньорита так хочет… Сыграю. Не сейчас. Но позже. Да смотри, не пожалей о своей просьбе. — Не пожалею. Мирабель осторожно отступила из тени, а потом развернулась и бросилась в яркий, полный свечей и людского гула мирок. Там, где было тепло, светло, и вовсю бурлила жизнь. Уже ночью, раздевшись до ночной рубашки и собравшись лечь, Мирабель вдруг услышала тоненькую свирель. Мелодия тихой птицей проникла в комнату, распахивая ставни пошире, чтобы заполнить девичью спальню полностью. Флейта звала: “Хочешь, я покажу тебе мир, полный цветущих садов и мягких облаков? Там все равны, никто ничем не выделяется, но все хороши в своей простоте. Вокруг растут диковинные деревья со сладкими плодами, мимо текут бурные реки, по которым можно пускать кораблики. И целый день можно гулять, не страшась, что опоздаешь к ужину или не успеешь что-то сделать. Там никто ничего не требует, и все друг друга любят. Там ты познаешь любовь, Мирабель” Мирабель не заметила, как забралась в постель, как укрылась одеялом, как погасла свеча, укутывая комнату во мрак. Мелодия сладко лилась, убаюкивая, унося в волшебную страну, где можно было быть такой, как все, без изъянов и условностей. И где ее, очевидно, ждали, иначе почему флейта так красиво играла? На следующий день Бруно, ровно в полдень, снова оказался у дверей Каситы. Только на этот раз его накидка будто бы посветлела, стала ярче, как сочная трава. Узоры в виде песочных часов играли на солнце золотыми нитями. — Время платить. — Можем мы… предложить вам денег? Столько, сколько сможете унести. Или еды, одежды, украшений… — Альма, пережив эту ночь, которая поставила точку в истории с крысами, наутро воспряла духом. Быть может, их избавитель будет милосерднее? Они и правда вынесли во двор все, что им не жалко было отдать Бруно. — Я заберу то, что увижу первым. Альма махнула рукой, веля семье укрыться в Касите, запоздало подумав о том, что если Бруно увидит первым их дом, заберет ли он и его? И в тот момент, когда Бруно длинными пальцами сдернул с головы капюшон, случилось непоправимое: Мирабель шагнула к нему, чтобы вручить сплетенный браслет. — Я благодарю вас… — Стой, Мирабель! — Я забираю тебя. Мирабель тихо вскрикнула, поднимая глаза, и отшатнулась. Крепкие тонкие пальцы обвились вокруг ее запястья, удерживая на месте. Голова у Бруно была седая. Волосы иссохшими волнами падали на серое, будто безжизненное лицо. Казалось, что кожу просто натянули на человеческий череп — таким худым оказался Бруно. Остро выделялись скулы, линия челюсти, шея и ключицы. И только глаза, сидящие в темных глазницах, светились яркой, потусторонней зеленью. — Не жалеешь? — словно продолжая вчерашний разговор спросил Бруно, искривляя сухие, в мелких трещинках, губы. Мирабель лишь тихо пискнула, наконец, вырывая руку и отпрыгивая в сторону. — Она не пойдет с тобой. Альма, такая прямая и стойкая, подала голос. Это стало сигналом для толпы (а горожане снова собрались у Каситы), которая загалдела, выражая свое недовольство. — Я заберу то, что увидел первым, — Бруно обратил на нее свой взор, и Альма все-таки отступила, не выдержав взгляда. — Я не позволю… — Даю сроку до завтра. Пусть она соберется. Вздумаете меня обмануть — придется заплатить куда больше. Капюшон скрыл болезненно худое лицо (к большому облегчению присутствующих), и Бруно снова, никем не остановленный, вскоре исчез в конце улицы. Мирабель смотрела ему вслед, перебирая ниточки и бусины. Конечно, Мадригали и не думали отдавать часть семьи незнакомцу. Пусть Мирабель была “не полезна” в общем понимании слова, но все-таки ее ценили. Больших усилий стоило успокоить рыдающего Антонио, который вцепился в юбку кузины. Он не хотел ее отпускать. Они все не хотели. — Давайте пойду я, — предложил Камило, оборачиваясь Мирабель и вызывая новые потоки слез. Ко всему добавился оглушительный и холодный ливень с грозой, потому что Пепа, конечно, и слышать ничего подобного не хотела. — Да вы подумайте, у меня ведь есть дар… — Именно поэтому… — Да послушайте же! Я ведь парень, мне будет куда проще сбежать от этого злодея. Если что, смогу что-нибудь придумать. А Мирабель совсем беззащитна. — Я не… — Мирабель, пожалуйста, не спорь! Я спасти тебя пытаюсь! Несмотря на возражения Мирабель, Пепы, Антонио… (да в общем-то все были не в восторге), но Мадригали все-таки решили испробовать этот способ. Кто знает, вдруг все получится? Полдень. Сухой настолько, что во рту ощущались песчинки. Пепа с самого утра была, как на иголках, но пообещала держать себя в руках, чтобы ничего не испортить и никак себя не выдать. Бруно, в неизменном капюшоне, стоял напротив выхода, где толпилось семейство. Позади него снова растянулись хвостом жители, которые с нетерпением ждали развязки истории. Мирабель предусмотрительно спрятали в патио, а Камило, выглядящий точно, как она, замер перед Бруно, сжимая ручку чемодана. — Вот то, что ты просишь, — голос Альмы все-таки дрогнул. Она меняла внучку на внука, пусть неугомонного, но все же любимого. Она бы отдала никого из них, будь ее воля. Но уповала на хитрость и таланты Камило. — Это не то. От ответа, повеявшего холодком, горожане испуганно вздохнули. Он очень умен. Или кто-нибудь ему проболтался о сути семейства? Каждый подумал на соседа, но никто не общался с Бруно. — Меня не обмануть. Бруно вынул дудочку почти, как волшебник. И заиграл. Видимо, чужак был куда могущественнее, чем они все могли представить. Камило, словно был марионеткой, медленно превращался в себя, как змея, теряющая кожу. Его волосы распрямлялись, таяли очки, белая блуза стремительно желтела. — Я знаю, она в доме, — заметил Бруно, когда Камило потрясенно принялся себя разглядывать и бормотать дрожащим голосом: “Это не я… это все не я…” — Ты ее не получишь! — нервы лопнули, как натянутые струны, больно хлестанув по сердцу. Альма выступила вперед, загораживая семью. — И никого из нас! — Воля ваша, — пожал плечом Бруно и снова поднес к губам дудочку. Он пошел по главной улице, мимо расступающихся горожан. И у всех отлегло от сердца. Легко отделались! И от крыс избавились, и от непомерной платы. Жители Энканто приготовились уже ликовать и, не стесняясь, смеяться вслед Крысолову, когда вдруг из толпы по одному начали выбираться дети и подростки до пятнадцати лет. Они потянулись за Бруно, и на их лицах появлялись довольные улыбки. Флейта пела: “Пойдемте со мной в страну беспечности и радости. Туда, где нет взрослых и можно есть сладкие пирожки с утра и до позднего вечера. А ночами можно вовсе не спать, прыгать на кроватях, и болтать до самого рассвета. В волшебной стране можно купаться, даже если посинеют губы, и лазать по деревьям, чтобы сорвать самые вкусные апельсины. Там нет взрослых, которые будут ругаться и наказывать. Вас ждет полная свобода и бесконечное счастье” Дети, кто уже был на площади, сбились в едва-едва гомонящую кучку. Те же, кто остался дома, выбирались на улицы (двери, казалось, открывались сами собой) иногда толком не одевшись — в одной сандале или вывернутой наизнанку рубашонке. Те, что постарше, несли совсем маленьких на руках. Из дома Мадригалей выскочил Антонио и припустил вперед, чтобы догнать Бруно. Жители, наконец, отмерли, и бросились вслед за детьми, родными кровиночками, которых пусть и, порой, ругали, но все же любили. Но как бы они не бежали, дети, казалось, уходили все дальше и дальше. Соляных границ уже давно не было — их развеял ветер и дождь — но подойти к живому “хвосту” Бруно было невозможно. И взрослые, напуганные и кричащие, могли только бессильно спешить рядом, не в силах спасти детей. Флейта предупреждала: “Вы выродитесь и ваш город станет кладбищем. Некому будет исследовать мир за пределами гор, некому будет продолжать ваши рода. Многие из вас не в том возрасте, чтобы снова рожать. Те же, кто еще способен, умрет раньше, чем увидит свадьбы потомков. Души младенцев, что лежат в ваших руках, я тоже заберу себе. Город вымрет. Вы больше не увидите своих детей” Бруно не останавливался, ведя за собой новое поколение Энканто. Обезумевшие от горя взрослые отставали, бросались к детям и натыкались на невидимую стену. Ребятишки никак не реагировали на крики, возгласы, материнские слезы, только завороженно смотрели на чужака, шлепая маленькими ножками. Оставалось только воззвать к Бруно. — Сеньор Бруно! Сеньор Бруно! Я согласна! Продираясь сквозь толпу, Мирабель, запыхавшись, бежала к самой “голове” зловещей “змеи”. Музыка вдруг стихла, Бруно остановился, и за ним послушно столпились дети, верные молчаливому приказанию. — Возьмите… лучше… меня, — задыхаясь пробормотала Мирабель, наклоняясь и шумно выдыхая. — Мирабель! Это безумие! — где-то там, далеко, спешила Джульетта, плачущая и безутешная. — Доченька, не делай этого! — Пусть лучше я, мама! Я всех спасу! Мирабель, убрав с мокрого лба волосы, повернулась к Бруно. — Я пойду с вами. Бруно склонил голову, принимая ее ответ, а потом выпустил тоненькую трель из дудочки, и дети пришли в себя, принявшись озираться по сторонам. Впрочем (какой же он все-таки хитрец!), выбраться из зачарованного “тоннеля” они пока не могли, видимо, до тех пор, пока Бруно и Мирабель не покинули бы Энканто. Крысолов протянул сухую руку с выпирающими косточками на запястье. Мирабель, поколебавшись, вложила пальцы в мозолистую, еле теплую ладонь и даже нашла силы несмело улыбнуться. Бруно сжал руку. Теперь Мирабель принадлежала ему. И так они ушли, вперед, к жаркому солнцу. Их не могли остановить ни жалобные крики, ни пролившийся дождь Пепы, ни попытки догнать. Они уходили, держась за руки, словно и не могли их расцепить, и ни разу не обернулись. Вскоре загадочный Крысолов со своей “наградой” скрылись из виду, оставив позади скорбь и привкус горечи на губах. Антонио тяжело вздохнул, завершая, кажется, совсем не детскую сказку, которую почему-то так любил его сын. Педро завозился, так и не уснув, и, видимо впервые дослушав до конца, серьезно спросил: — И Мирабель больше никогда не вернулась? — Никогда. — А Энканто?... — Все было хорошо. Никакие крысы больше не приходили, а потом вовсе открылся проход в горе, так что жители смогли повидать новый интересный мир. — Это хорошо… — успокоившись, пробормотал Педро, прижимая к себе игрушечную крысу, которая вообще-то досталась ему от отца. — Спокойной ночи, папа… — Спокойной ночи, mi corazon, — Антонио поцеловал сына в лоб и подоткнул одеяло. Задул все свечи, прикрыл окно и бесшумно, как ягуар, выскользнул из комнаты. Эта сказка про Крысолова каждый раз отзывалась в нем тянущей болью. Педро заставлял его вспоминать то, что он бы предпочел оставить в глубине памяти на долгие-долгие годы. Нет, он правда любил Мирабель, и, если мог, то отыскивал самые лучшие воспоминания о кузине, которая так о нем заботилась. Но ее отобрала Смерть в образе бродячего Крысолова и унесла в те края, откуда не было выхода. Тогда, лет сорок назад, Энканто действительно одолели крысы. Откуда они взялись — один Бог ведает. Правда, Касита как-то справлялась, но, стоило выйти на улицу — и можно было напороться на острые зубы. Вот и Мирабель… попалась. Антонио повалился в продавленное кресло у декоративного камина с электрическими лампочками вместо огня. Камила болтала с подружкой по телефону, уговорив мужа уложить сына, который и так обожал папины сказки. Зато папа после них часто выходил сам не свой, пересказывая сыну события прошлого, от которых было никуда не деться. Масато с легким журчанием влился в граненый стакан. А что еще оставалось делать? Мирабель, пусть и не имела дара, но всегда была своеобразным украшением семьи Мадригаль. И потому ее смерть принесла им так много боли, что они, справившись с первым приступом, начали ругаться и обвинять друг друга в ее гибели. Жизнь Мирабель не удалось выторговать ни волшебными арепами tia Джульетты, ни смутными знаниями недоврачей Энканто. Она скончалась в лихорадке, никого не виня, но каждый винил себя. Из-за бесконечных ссор магия Мадригалей начала иссякать и, в конце концов, треснула вместе со свечой и горой, стоящей на страже города. Они превратились в обычных людей, и это стало еще одним ударом для все-таки пожилой Альмы Мадригаль. Она, однако, оправилась (Антонио тогда понял, что никого сильнее его бабушки не существует). И когда все более-менее улеглось, наконец, начала действовать. Бог их все же помиловал, и крысы (те, которых жители не успели умертвить), покинули город через открывшуюся трещину. Вскоре, вслед за животными таки потянулись смельчаки. За горами их ждал другой мир. Не райский и не волшебный. Жители впервые выбрались за пределы Энканто за пять лет до гражданской войны La Violencia. Вскоре эйфория сменилась страхом. Мир, оказывается, так сильно изменился за пятьдесят лет. В нем были диковинные технические устройства, машины и самолеты. А еще наркотики, оружие и насилие. Либералы и консерваторы? Из какой партии ты? За кого ты будешь? От резких перемен пухла голова, и не все выдерживали наступления Нового Времени. Некоторым удавалось вернуться, и они с ужасом рассказывали о том, что происходит. Кто-то больше никогда не вступил на родные земли. Жених Долорес — Мариано — был из таких. И, наверное, Антонио больше никогда не видел сестру в таком отчаянии. Она рыдала ночами напролет, и они даже начали опасаться за ее здоровье. А потом сестра вдруг потухла, как свеча, и осталась безжизненно серой на долгие недели, месяцы, годы. Старшее поколение наотрез отказалось покидать Энканто впредь. Но разве удержишь жаждущую приключений молодежь? Камило удрал одним из первых и, вероятно, угодил в самый водоворот событий, потому что когда они, наконец, смогли получить от него письмо, туда была вложена пожелтевшая фотография любимца семьи. Камило улыбался, опираясь на костыли. Ноги у него не было. Брата Антонио так больше и не увидел. Потом в Энканто потянулись люди, которых никто не звал. Они не слишком напирали, но находили скрытый от чужих глаз городок очень выгодным для своих планов. Энканто быстро превратился в военную базу, и Альма уже не имела сил этому сопротивляться. Один из командиров положил глаз на Исабеллу, и, в конце концов, они поженились. Спустя два года они покинули Энканто насовсем. Все было прямо как в сказке Антонио — они вырождались, их род разветвлялся и терялся в пучинах времен. Луиза вместе с Долорес оставалась вместе с родителями, а Антонио, чем старше он становился, тянуло наружу. Не потому, что тот мир обещал быть интересным. А потому, что находиться дома после смерти бабушки стало просто невыносимо. К тому же, он пообещал себе найти старшего брата, чего бы это ему не стоило. Это стоило ему многого. Слез матери и сестры. Ранений и всепоглощающего страха. Попыткой вернуться домой. Заваленного прохода и дымящихся крыш. Работы ветеринаром в столице. Встречи с Камилой. Рождения сына. Без вести пропавшего Камило. Миллиона выкуренных сигарет. Алкоголя, в котором, порой, хотелось утонуть. Может быть, лучше бы его тогда, сорок лет назад, забрала Смерть с белой, цвета слоновой кости, дудкой? Антонио почти задремал, глядя в ненастоящее пламя, которое казалось живым. Стакан был опустошен и отставлен на низенький столик. Как и в прошлые подобные вечера. — Mi amor, открой, пожалуйста, дверь! Кто-то так долго стучит! Он заворчал себе под нос, поднимаясь с кресла. Он страшно любил Камилу, но она была неисправимой болтушкой. Шаркая тапочками, он с тоской думал о Педро, которому не так давно исполнилось семь. Иногда Антонио казался себе таким старым, рядом с жизнерадостным сыном. И кого это принесло в такой час? — Ну, здравствуй, mi hermano. Как поживаешь? Ну, что смотришь? Это протез, куда деваться. Пропустишь или так и будем стоять на пороге? Не вздумай рыдать, Тонито. Ты же знаешь, я всегда теряюсь от чужих слез. И совсем не умею успокаивать детей. Я тоже скучал, hermanito. Как твои дела?