спокойного сна, любовь моя

Полночная прохлада шуршит, охаживая разгоряченное тело. Мышцы сводит от усталости и изнеможения, но он опять тут, опять стоит. Снова дом, всё тот же дом, на который он вновь — имеет привычку, — облокачивается. Они оба знакомы в немом немолчном согласии. Стены дома уже изрядно настрадались, сейчас же по-солдатски стойко выдерживая все раны полученные в далёкой молодости. В их общей чудесной молодости. Дазай готов поклясться — дом его считает чудаком. «Ну вот, пришёл опять. Снова стоять, всю ночь не спать, чего-то ждать. И мне ведь уснуть не даст перед тем, как вдоволь не принасытит своей душевной болью!» всплывают в мыслях до уморы смешные монологи шершавого одиночки. Но на деле это ничуть не смешно, дом грустную правду лепечет, да и в описаниях они с Осаму схожи. До дрожи в коленях, до боли в разбитых костяшках схожи. Помнится, что именно здесь Дазай сделал первый шаг в сторону неприступного Чуи. Трясущимися руками позволил себе прижать удивлённого Накахару ближе к сердцу, которое уже с ритма сбилось, настукивает, словно вырваться из груди хочет. И с подрагивающим волнением, наконец отлипнув от ближнего, он взглянул в эти чарующие глаза, топившие в своей туманной глубине. Напоровшись на понимание и ответное тепло сердце все-таки выпрыгнуло, растаяв в трепетном чувстве влюблённости. Мысли путаются, в голове печально знакомый звон. Сердце щемит, но на бледном и осунувшемся лице счастливая улыбка. «Ну вот, задумался опять. Снова стоять, всю ночь не спать, чего-то ждать и вспоминать будет.» недовольно заскрежетал дом. Дазай же витает в ночном небе, вглядываясь в светящиеся вкрапления; — и, ей-богу, они так ярки и ослепительны не из-за пелены, которая обволокла его взгляд! Под несущим успокоение покровом темноты Дазай, искренне улыбаясь, опрокидывает голову и смотрит наверх, туда, где он, Чуя, обрел покой, и — Осаму в этом уверен, — остался счастлив, став наконец подобно своей мечте частью небесной шири, составляющей сказочного космоса. Может даже частичкой звёзды, золотой пылью, сыпящейся с небесной лазури. Рукой невесомо, словно до звёзд дотянуться хочет, он прочерчивает имя Накахары, зная, что он там, звездой стал, за Осаму наблюдает. Бережно вырисовывает каждый символ, вдыхая запах неба, то, чем пахнет его Чуя. Чуя там, следит за Дазаем, ждёт их встречи, но раньше положенного срока встретиться не желает, и негодующему смертному приходится сладострастно ожидать скорейшей кончины. Поэтому каждую ночь, окружённый тишью пустых дворов и сведённых мостов, он с надеждой тянется к своду мирскому и извлекает, что выше нет на свете высоты. Никак не может он хотя бы на миг коснуться Чуи. Дом теперь тоже окунулся в путы хворой тишины, изредка покашливая шумами и шелестя лестничными пролетами. Все спят, кутаясь в тепло любви и заботы, обнимают близких и с нетерпением ждут начало нового рассвета. Один Дазай в силу своей неблагодарности корит каждую подаренную ему щедрыми звёздами минуту. Знает, что Накахара выдал бы: «Глупый ты, Осаму. Смотри, — и всенепременно указал бы на небосвод, устланный серебряными, золотистыми, а иногда и медными огоньками. — Ты видишь это? Вглядись, ведь эти мерцающие огоньки прекрасны. В нас с тобой есть частичка бескрайнего космоса. В нас с тобой есть любовь, Осаму, некоторые люди многое бы отдали за это. И после ты способен быть настолько недовольным укладом судьбы, пренебрегая все ее дарования? Ну и угораздило меня влюбился в такого дурня как ты, — его Чуя, который вовсе не тактильный по натуре, в этот раз не побоялся бы и приобнял за плечи. И Дазай вновь давится своей дурацкой влюблённой улыбкой, окидывая взглядом фонарь Луны, только разжегшийся в темноте людских домыслов. Капля. Опять. И вновь. Осаму немного вытягивает руку вперёд и ловит влагу, предупреждая ее падение. Дом во сне ворочается и по-старчески скрипит, негодуя возникновению плохой погоды. Но темнота в окнах-глазницах не сменяется светом, жильцы спят крепким сном, вполне возможно, наслаждаются неритмичными постукиваниями. Сквозь дуновенья промёрзлого ветерка, расплёскивающего капли, Дазай слышит, что дождь интересуется: «А не пора ли тебе домой?». Хмыкает в ответ, наваливаясь на мокрую стену спиной, вовремя не вспомнив о цвете футболки, которую теперь придётся отстирывать. И плевать ему хотелось на пробирающий до костей дождь, пугающую тьму, постепенно поглощающую всю прострацию вокруг него. Хочется лишь самому понять причину, по которой он здесь и почему каждую ночь тут проводит. А подсознание коварно шепчет: Чую ждёшь. Дождётся ли? Сердце разбито твердит: Нет. Твоего Чуи больше нет. Смирение возникает неожиданно, принося блаженный выдох. На лице снова расплывающаяся под дождем улыбка, увидев бы которую любой сказал: «Несладко ему приходится». И неизменной походкой прошёл бы мимо, рассуждая о планах на день. Все просто смотрят в его сторону и молчат. По себе знает Дазай, как людям жалобы надоедают, хотя вслух никто и не признается, продолжая многозначительно кивать на каждую фразу, с умным видом произнесённую раздражающим собеседником. Осаму больше не верит, зачастую напоминая себе одно и то же. Чужие проблемы не волнуют остальных, поэтому люди страдают в одиночку, никого не виня. Люди погибают от щемящей тоски и грусти, никого не виня. Бросая тех, кому они были дороги по-настоящему. Они не ценят и губят тех, кто в них влюблён. Грубо играют чувствами и не жалеют ни о чем. Слеза, пропитанная невыносимой болью, одиноко скатывается по холодной щеке, оставляя за собой теплящийся след. Дождь прекратился и недавно хмурое небо счастливо просветлело. На часах уже четвёртый час, а он все стоит, ощущая за спиной прозябший бетон. Фонарь Луны давно погас, уступая место Солнцу. Дазай отбрасывает скуренную, уже намокшую сигарету, тушит ее кроссовкой и уходит. Даря возможность дому в полной тиши наслаждаться долгожданным сном. И снова Осаму не хватит дня. Тешит надежду лишь мысль о скором погружении города в огни. И эта полночь вновь спасёт его. Оперевшись на дерево неподалёку, Дазай затягивается новой сигаретой и, смотря в сторону молчаливого здания, тихонько напевает: — Моя любовь на пятом этаже, — улыбается, заглушая боль. — Почти где Луна. — Знает, что Чуе наверняка бы там понравилось. — Моя любовь, конечно, спит уже, — сдавленный смешок, Дазай на грани истерики. Со злостью отбрасывает куда-то в траву пачку ментоловых, горячо любимых Накахарой прежде. И шепчет, прикрывая уставшие глаза, повидавшие за краткий срок жизни многое. — Спокойного сна, любовь моя. Соскальзывает по цепляющей коре дерева, падает на мокрую траву и, закрыв лицо ладонями, беззвучно рыдает, встречая новый день. Его Чуи давно уже нет. Чуя спит в сырой и холодной земле вечным сном. Это Дазай, глупец, надеется, что его любовь наблюдает за ним с небес. А в голове, словно заведённая пластинка: Моя любовь на пятом этаже — Почти где луна, Моя любовь, конечно, спит уже — Спокойного сна! Моя любовь на пятом этаже… Моя любовь на пятом этаже… Моя любовь на пятом этаже…