После

Когда первый солнечный луч скользит по искореженной когтями крыше, Лоре кажется, что это — выдумка. Все это. Коттедж, превратившийся в ловушку. Помятая крыша автомобиля. Несуразная одежда и прилипшая к телу кровь — уже не разобрать, своя или чужая. Все. И только измождение, только до невыносимого тянущая боль в мышцах отрицает эту глупую, но как никогда спасительную теорию. В сути своей, быть может, такую же, какими Лора тешила себя в заточении два месяца. Теперь же ей кажется глупым о таком думать. Ведь вокруг вроде… свобода. Лес, залитый желтым рассветом, обласканный лучами помятый металл, пение ни о чем не подозревающих птиц. Не решетка и не облупившаяся стена пыльного полицейского участка. И лишь одна повторяющаяся деталь — угрюмое лицо шерифа, теперь расчерченное брызгами. Остальные празднуют где-то внутри. Кажется, Джейкоб даже налил водки в арбуз. Лора хотела бы осудить их за безрассудство, но не может. Каждый справляется по-своему. И если для них выпустить пар глупой попойкой — это выход, то не ей судить. Сама она осталась на улице. Может, хотела побыть романтичной девицей и послушать брачные переливы скворцов. Может, хотела доказать себе, что угроза миновала, что опасность не ждет ее, стоит только ступить за порог. Хотя дом Хэкеттов доказал, что и по обратную сторону бед можно отыскать не меньше. Лоре хотелось бы извиниться. Глупо. Но черт, она ведь… мать Трэвиса убила? А потом еще и брата. И племянницу. И чуть не убила отца… Да, а теперь сидела тут и рассуждала об этом так, будто составляет список покупок. Какая же чертовски странная ночь. Она словно вернула то, что задолжала жизнь за те два месяца. Хотя Лора предпочла бы отказаться. Даже если бы пришлось просидеть в камере еще столько же. — Присоединишься, может? Трэвис откашливается, останавливаясь рядом у лестницы, и неловким жестом указывает в сторону распахнутых двустворчатых дверей наверху. Теперь, при свете, хорошо видно, как слиплись его волосы от крови, сколь сильно пропитала та рубашку, видно залегшие под глазами тени и ставшие отчетливее морщины. Даже под бордовым налетом. Лора щурится, чтобы разглядеть лучше, и не сразу понимает, что делает то только одним глазом. Ей казалось, что она должна уже привыкнуть, но… Пожалуй, это наравне с ночными кошмарами будет тем, что станет преследовать ее до пенсии. Если она вообще настанет с такой тенденцией находить приключения на задницу. — Я не хочу, — признается Лора и снова опускает взгляд на залитые мыски ботинок. Если не приглядываться, то кажется, будто это всего лишь краска. Трэвис долго молчит, и Лора, так погруженная в пульсирующую по вискам пустоту, даже думает, что он уже ушел, уже сел в свою эту измятую коповскую машину и уехал к семье, о которой так трясся все это время, но… Но мгновением спустя слышится шорох, и с правой стороны появляется жар — как противовес утреннему морозцу. — Думаю, ты больше них заслужила отдохнуть, — говорит Трэвис следом и снова указывает на дверь. — Ну, после… Он быстро смолкает и отводит взгляд, стоит Лоре наконец посмотреть на него. Ну конечно… Но он прав — она действительно заслужила отдых больше, чем кто бы то ни было в этом чертовом лесу. И все же не удержалась, несмотря на усталость, от подначки: — После того, как чокнутый коп держал меня в камере с несколько месяцев? Или после того, как он привязал меня к батарее, чтобы я смотрела, как мой бойфренд превращается в жуткую хреновину? Или после того, как… — Я понял, — прервал Трэвис взмахом руки, и губы его тронула тень усмешки. После непродолжительной паузы он прибавил: — Хорошо, что язвительности не растеряла. — И все? Лора посмотрела на него с напускной сердитостью. На всамделишнюю у нее не было никакого желания. Позже, может, рассказывая обо всем этом дерьме психологу с тупой сочувствующей рожей, она еще припомнит шерифа всевозможными грубостями, но сейчас… Тратить остатки сил на бесполезные споры — такое себе решение. Да и Трэвис все еще единственный, у кого здесь есть работающая тачка. И все же зрительная конфронтация продолжается долго. Лора знает, пусть не говорит напрямую, чего ждет. И Трэвис тоже знает. Он задолжал ей много слов, но сейчас вполне хватит и парочки. — И… И ладно, — сдается он наконец, и Лора призывно вскидывает брови, мол, неужели. — Извини. За камеру и за бойфренда. И за… глаз. Но он теперь на месте, так что… Так что ты можешь испепелять меня взглядом с двойным успехом, да. Он в неловкости трет подбородок и делает вид, будто дерево напротив чертовски его интересует. Лора быстро давит в себе порыв улыбнуться. Она не знает, насколько слова эти правдивы, но… Пожалуй, что настолько, чтобы хотя бы задуматься над тем, чтобы простить этого кретина. — Спасибо, что извинился, — говорит она и приглаживает виски, чтобы хоть чем-то занять руки. — Мне тоже… жаль, что я снесла голову твоей мамаше. — Точно? — уточняет Трэвис, и Лоре кажется, что в голосе его есть мизерный, но намек на смешинку. — Ну, немного. Вот так. Она поднимает руку и оставляет совсем крошечный промежуток между подушечками указательного и большого пальцев. А Трэвис… улыбается. Сперва уголки его губ приподнимаются лишь малость, и Лоре думается, что ей почудилось, но рот все ширится, а у глаз залегают характерные морщинки. И глупостью кажется думать о том, что вот это — самое удивительное за ночь. Не оборотни, не мясо и не беготня по лесу. А то, что вечно хмурое лицо Трэвиса может быть… таким. Кажется, Лора улыбается в ответ. И опять сначала не понимает. Может, это нервное или просто вежливость, но от того становится легче. Лучше так, чем упрекать друг друга в попытках решить, кто пострадал больше. Потому что ответа на этот вопрос нет. Пострадали все. И все вели себя как кретины. Да и странно ждать другого в такой ситуации. — У меня что-то на лице? — спрашивает Трэвис, и Лора только сейчас понимает, как непозволительно долго на него смотрит. И от этого становится как-то… неловко. Если о неловкости вообще может идти речь после того, как она дважды обращалась у него прямо перед лицом. — Кроме литра крови? — пытается отшутиться Лора, но тут же решает, что лучше ответить честно: — Я просто впервые вижу, как ты улыбаешься. Тебе не идет. Не вот с этим. Она по контуру обводит указательным пальцем его испещренное брызгами лицо и отворачивается ко все тому же дереву, уже успевшему стать звездой сегодняшнего утра. Трэвис почти весело хмыкает: — Я еще умоюсь и стану красавцем неписаным, а тебя уже ничего не спасет. Он толкает ее плечом, и в жесте этом столько неправильного дружелюбия, что Лора… краснеет. Наверное. Тяжело определить, потому что лицо еще стягивает корка засохшей крови, но щекам становится как-то до странного жарко. И это тоже не вяжется со всем происходящим. Они долго молчат, разглядывая, быть может, одно и то же дерево. Сверху слышится дурацкая музыка — телефон Дилана, на беду всем, у кого есть вкус, пережил ночь. Громче поют птицы. А ужас ночи, последний раз облизнув шершавым языком кончики пальцев, наконец убирается прочь. Нет ни страха, ни паники, и даже остатки адреналина исчезают. Остаются только изнеможение и странная, детская надежда на то, что все будет хорошо. А за всем этим — неумолимое осознание того, что судьбы людей, по глупости одновременно оказавшихся не в то время и не в том месте, отныне и впредь неразрывно связаны. И куда бы ты не побежал — всегда наткнешься на пусть уже отмытые от крови, но до боли знакомые лица. И, может, даже в этом есть свои плюсы. Лора не помнит, когда ее настигает этот импульс, но в какой-то момент, когда где-то вдали Джейкоб слишком громко смеется над собственной шуткой, под ухом становится шершаво. Пропитавшаяся чем попало ткань коповской рубашки задубела и теперь походит на мешковину, но Лора все равно не отнимает головы от мгновенно напрягшегося и так же быстро пришедшего в норму плеча. Трэвис вздыхает, будто хочет что-то сказать, но ни единого звука так и не срывается с его губ. Он молчит, глядя на все и никуда одновременно, и все же кладет руку Лоре на плечо. И тогда ни о каком утреннем морозце уже не может быть и речи.