Позволь мне

Раннее утро в Мондштате было тихим и спокойным. Бескрайние поля Долины Ветров были укутаны пеленой росы, а о Пик Буревестника бились слабые, ленивые волны. Торговые лавки ещё не были готовы встречать первых покупателей, и по улицам не сновали городские жители. Винокурня тоже была погружена в глубокий сон. Рагнвиндр неспешно прогуливался меж виноградников, удерживая в руке пару тяжёлых сапог. Ночь, в отличие от рассвета, была неспокойной, поэтому сейчас Дилюк мог насладиться тишиной и покоем в одиночестве, чтобы ни одна живая душа не видела его опущенных плеч и небольшой сутулости, которую мог себе позволить юноша только тогда, когда оставался один. Никто не должен видеть в нём и намёка на слабость, никто, кроме одного единственного человека, который, видимо, снова налакался до посинения и уснул прямо под кустами винограда. Кейя мирно посапывал, оперевшись спиной о лозу. Грудь медленно поднималась и опускалась в такт ровному дыханию, губы всё еще отдавали бордовым от вина, а с щёк не успел сойти мягкий румянец. "Опять всю ночь ловил кристальных бабочек" — думает Рагнвиндр, опускаясь на колени перед спящим. Пару секунд он всматривается в лицо Альбериха, а после аккуратно перекладывает его к себе на колени, от чего тот что-то бормочет во сне, но не просыпается, а лишь удобнее устраивается на тёплых ногах. Как Кейя, имея такое хрупкое тело, умудрялся выстоять и победить в бою, Дилюк не понимал. В детстве они не раз в шутку боролись на деревянных мечах, но тогда, в силу возраста, он казался более массивным, а сейчас через распахнутую рубашку выглядывали острые, как бритвы, ключицы, линия живота была плоской, и только ноги, обтянутые плотной тканью брюк, выглядели сильными. Дилюк никогда не признается, что любит смотреть на Альбериха, пока тот этого не видит. Без напускной серьёзности и раздражения. Нежно, украдкой, скользя взглядом от аккуратного лица до тонких запястий, спрятанных в перчатках кистей, по этому глупому вырезу его блузы, оголяющему грудные мышцы, по стройным ногам. Он любовался им, как любуются античными статуями в музеях, восхищаясь и изучая каждый изгиб их стана. Рагнвиндр знал чуть ли не каждый шрам на его теле, и каждый раз сдерживался, чтобы не провести по рубцам кончиками пальцев. Кейя был слишком легкомыслен и прост. Он никогда не замечал (или делал вид, что не замечает), как за каждым его движением пристально следили алые, пылающие огнём, глаза. Когда он, сидя с Розарией и Венти в таверне, крутил в руках хрупкий хрустальный бокал, как собирал длинные, густые волосы в хвост, и как при этом, буквально на секунду, оголялась линия шеи, заставляя Дилюка нервно отвести взгляд, чтобы не залиться краской. Хотелось дотронуться губами до аккуратного кадыка, чувствуя, как он опускается от напряжения, хотелось стянуть перчатки и целовать каждый миллиметр этих изящных кистей, чтобы чужая рука запуталась в собственных волосах, когда проводишь носом по ложбинке меж груди, и слышать растворяющийся в воздухе вздох, когда мозолистая ладонь оглаживает линию чужих бёдер. Рагнвиндр не мог сопротивляться этому чувству. Хотелось убить каждого, кто посмел оставить на этом прекрасном теле даже еле заметный шрам. Хотелось вдыхать сладкий запах лилий, смешанный с потом и чем-то особенным, не поддающимся совестному описанию. Хотелось чувствовать его кожа к коже, горячо и мокро, громко и прерывисто, чтобы дыхание сбивалось, сердца стучали в унисон, чтобы вся спина в царапинах, а плечи в укусах, чтобы взор покрывала пелена, сквозь которую бы синим пламенем горели чужие глаза. Дилюк аккуратно проводит ладонью по мягкой щеке, убирает с лица непослушные пряди волос, перебирая их пальцами. Кейя медленно открывает глаза, всматриваясь в лицо напротив, и мягко улыбается, накрывая чужую ладонь своей. —Позволь мне...— шепчет Рагнвиндр, и замирает, когда тонкие, сладкие от вина губы, накрывают его собственные в осторожном, мягком поцелуе.