ноктюрн на малиновой

яркие моменты на кассеты с лентой

это похоронное бюро, а мы – твои агенты.

[уннв – трупак]

запись от 3.10.13.

бульвар тайная. всюду голубиные трупы. и голубиные труппы уродцев с переломанными лапами, крыльями, судьбами. ометаленная окраина – родное пристанище криса. он эдакий вождь огня, шестерых погрызенных собак и одного дохлого кота. последнего целую вечность зализывает один лохматый кобель по кличке хан джисон. жизнь криса впитана по железнодорожным путям и белым дорожкам. ::: маленькая собачонка извивалась под каблуками пьяной матери, шугалась злющего папашу, на чьём ремне красовалась увесистая серебряная бляшка. ею отец избивал своего сына за пролитое молоко, за громкое дыхание, за рождение. "моё одолжение – не вспороть пузо твоей шалавы-мамули, когда в нем был ты, иуда." крис дочисту не осознавал нелюбви своего родителя, опасался его да и только. со временем хрипота его голоса смахивала на самый настоящий собачий лай. отец истошно старался выбить всё человеческое. но вышло только внешне. мальчонка с огромными глазюками бежал из дома – хоть куда, лишь бы подальше от закрытых переломов и кровавых ран букетом из стеклянных роз. глупый мальчонка! глупый! спиртовая матерь-богоматерь принимала удары на себя: те, что полагались ей и те, что предназначались её сыну. и по правде, крис был совершенно безразличен ей. лишь этиловый спирт помешанный с ржавой водой или (о боги!) водка, были её усладой вплоть до смерти. чудо, что внутри неё когда-то разрослась такая огромная опухоль в виде кристофера. истинное чудо – что она сама не всадила в свой круглый живот нож, узнав, какое чудовище растёт внутри. ::: холодный сентябрь предвещал смерть. тусклая комната коммуналки согревалась в ночи четырьмя конфорками газовой плиты. крис невероятно сильно любил наблюдать за синим пламенем и подносить нежные ладошки к жару. он делал так, по-секрету, всегда. иногда перебарщивал и на ладонях пузырились ожоги. но не дай бог рассказать это родителям, руки отрежут. всю осень он ходил в перчатках с дырками на пальцах или бинтовал ожоги кухонной марлечкой. одним мерзлявым вечером была попойка в стенах его уродской цитадели. крис тайно пробрался на кухню, залез на табуретку напротив плиты и сел на коленки. морда с огромными глазами переливалась синим и оранжевым, а ладошки пеклись над огнищем. ему нравилось наблюдать за огнём, словно за питомцем, которому он всё позволяет. на тёмной кухне в щели от двери падала полосочка света, крис краем уха услышал шорох и скрип. но не успел отлететь от плиты, как дверь раскрылась. его тайна раскрылась! разъяренный отец практически со скоростью ветра стащил ребёнка с табуретки за руку, в плече что-то потянулось и треснуло. а ремень сполз с брюк и превратился в орудие пыток. удар! удар! удар! отцу кажется малым отделаться только лишь избиением. он тащит рыдающего сына обратно к плите и насильно суёт маленькие ручонки в самый огонь. крики его детища – словно мёд на уши, на запах которого прилетела и другая пчела – матерь. совершенно взбешенная, хоть и скептичная. она нелепо старалась оттащить изверга от криса, почти вышло! тот вломил одной рукой ей в грудь и она отлетела к столу. отец тогда решился приняться за мать ненадолго. поставить на место. – не твоё ёбанное дело. не её ебанное дело. поэтому стоит проучить обоих? верно. тварь повалила тварь на пол. прижавшийся к дверному косяку, крис, словно запуганная, рыдающая, псина, наблюдал за тем, как отец избивает мать до полусмерти ногами. а затем что-то сверкнуло в руках отца. острое, металлическое. и глазами ребёнка созерцалось, как отец несколько раз, остервенело, всаживает в чрево его матери кухонный нож. пол медленно заплывал вязкой красной жидкостью, спиртовый блик в глазах спиртовой матери исчез. состаренные, тонкокожные ножки-спички лежали вповалку, отец стоял словно над трофеем. животное. крис скрылся в щелочке дверного проёма вмиг потеряв детскую наивность. он успел практически в самый последний момент. до того, как тот же нож оказался в его сердце. в возрасте двенадцати лет кристофер бан чан понял, что его мёртвая, истерзанная, кровоточивая, матерь, подозрительно правдиво похожа предстоящую жизнь. осень стекала навзрыд. крошечный иуда прятался в подвале с насекомыми, ожидая момента, когда отец его забудет. а после – всё слезливое детство он провел вблизи сгоревшего, почерневшего от сажи, леса. в ту пору снег казался ему стеклом, а земля была исключительно с могилы мёртвой матери-богоматери. ::: чан вырос. курил он как обычно – как собака. штуки 2-3 на раз. на красивых мужских руках уродливые шрамы выглядели столь гармонично, словно он с ними родился. словно ещё в чреве он выпускал пламя изо рта, обжигав этим мать и самого себя. психотравмами он обвешен, как деревья летом листьями. это выражается особенно сильно в его стойкости, но вспыльчивости. и в том, как смертелен его гнев. в отца он одичалый, с тяжёлой рукой и глазами, в которые даже смотреть не хочется. в мать он, наверное, не умеет любить, но так тошнотворно старается научиться это делать, прибегая к веществам и бутылкам. как мать его должна была оказаться в кодировке от поиска любви, так он должен оказаться в наркологии. (слава богу!) не в некрологе. спину морзит сквозняк чрез открытое окошко автобуса. вокруг ни единой души. кристофера – не в счёт. он едет в богово. переступая через белые полосы зебры, добирается до огромной мутной лужи, в которой по одну сторону отражается он, по другую – хан джисон, он же грязная скотина; ли минхо, с губами циррозного цвета; хван хёнджин – ублюдок, третьей степени тяжести. – доброе утро, – шкодливо выдаёт хан, прикусывая губу. – добрые три утра. в такую рань просыпаются только черти. – правда? – уточняет хван, стряхивая с патлатой башки фантомных жуков (во всем виноваты наркотики). – правда, милый, правда. чан перескакивает через лужу. совершенно спокойный вождь племени диких животных. сам является чем-то непонятным, то ли живым, то ли неживым, но морозным, как осеннее утро. минхо молчаливый, прозрачный, как и всегда. он ещё не спал, наверное, как и все остальные, оттого под глазами красуются мазки зелёных, красных и голубых оттенков. истинная живопись – страдания. а под носом следы бодрящего порошка, что он не успел вытереть перед выходом из трухлявой квартиры. – ну что, в машину, – указывает хан и ведёт всех, как пёс-поводырь. машиной это не назвать. камера пыток? возможно. маленький притон? тепло. ритуальная пепельница? очень тепло. прежде чем впустить чана на переднее сиденье, хан проводит его до багажника и показательно открывает его с довольной мордой. а рядом вразвалочку стоят минхо и хван – как бы намекая, что сюрприз внутри и их заслуга! а там…отец чана. – и нахуя? – в смысле нахуя? он долбоёб. – тогда тоже полезай в багажник, – указывает чан, и, сжав сигарету зубами, клацает по кнопке зажигалки, подкуривает её. первую затяжку выдыхает сразу, не вытаскивая сигарету, вторую – огромным клубом дыма и убирая ее изо рта онемевшими руками. – убить его собрался? – это уж тебе решать, – хлопнув крышкой багажника, хан завершил диалог. кому как ни кристоферу, конечно. столько лет прошло, что он и забыл его рожу. видел только немного схожести в зеркале, но не более. впрочем, проучить тварь никогда не будет считаться чем-то лишним. окна внутри машины запотели: хван хёнджин чистит зубы ментоловыми сигаретами, а полоскает рот водкой. пока спирт течёт по его венам, а нос прожигает белый порошок – всё хорошо. он откинулся на заднем сиденье, чуть задремав, рядом отлеживается ли минхо, который нелепо роется в кармане, параллельно выискивая зиплок с ам-фе-та-ми-ном. нашел! и зеркальце-раскладушку со свернутой купюрой и карточкой внутри тоже. дороги он чертит прелестные, получше чем во всей россии. на скрип карты тонкий слух хвана отозвался моментально, лучше всяких будильников. – мне тоже. и всем остальным – тоже. – лучше чем утренний кофе! – бодро выкривает хан и резко даёт в поворот к панельке. – идиот, сейчас даже не утро…– тихо произносит минхо, прогрызая тонкую дугу улыбки на лице. – а мне поебать. хан тормозит машину у подвала и вылетает из неё, поторапливая других. без помощи не обойтись: тело тащили хван и чан, хан же успел уже спуститься вниз и наладить освещение, все необходимое для съёмки. минхо придерживал дверь, когда те тащили. о, это полуживое тело уёбка, чьё имя не помнит даже его родной сын. о, этот потливый безнаказанный уродец. хан отлично знает как развеселить народ, как вытащить все червивые мысли и заставить руки чесаться от желания выпустить кровь. – чан, скажи, когда он убивал твою мать, он так же пах какой-то ссаниной? – он наставляет камеру на чана, на его лице красуется улыбка из которой хочется выдрать каждый зуб плоскогубцами. – и ты помнишь выражение лица своей матери? как думаешь, она шла на рожон или хотела тебя спасти? – если ты продолжишь я скорее убью тебя, чем его. – и, скажи ещё, для протокола, как думаешь, он бы её все равно убил или это случилось из-за тебя? я думаю, ты в этом не виноват. камера перевелась на мужчину, сидящего на стуле с привязанными конечностями. в распоряжении чана есть ракетница, церковные свечи, газовая горелка и…молоток. – ну! давай! он убил твою мать! и тебя хотел убить! пусть получит то, что заслуживает. – голос за кадром был хванов, чан улавливает каждый шорох и любой шёпот между тремя наблюдающими, хотя стоит к ним спиной. лицом – пялится на рожу никудышного отца. – вы ебанные извращенцы. и чан тоже ебанный извращенец. он берет горелку и медленно проводит огнищем по щеке папы. как же больно смотреть на пузырящуюся кожу родителя. нет, как же ему похуй. – расправься с ним и всё будет кончено! это наш личный сеанс психотерапии для тебя. крис уловил. эта ебанутая жестокость действительно выражение преданности его друзей. он ставит один стул напротив отца, очнувшегося от боли. подкуривает сигарету горелкой. – ты мразь. – тыкая пальцем, твердит чан. и снова подставляет горелку, но на этот раз к ладони. бешеный крик, но никто ничего не услышит. – моя ошибка – не вспороть пузо твоей шалавы-мамули, когда ты был внутри, иуда. – напомню, ты припозднился и сделал это у меня на глазах, – медитативно. – да, когда в её животе была твоя нерожденная сестричка. я бы не выдержал ещё одну тварь. избавился сразу от двух. вернее, трёх. – прерывисто кричит ублюдок. раз-два-три. осознание. чан залипает, а пламя жжёт кожу ладони, которая медленно сползает вместе с мясом на мокрый пол. – что? – сестричка. сестричка. родная. по сути, зарезанная ещё в утробе. несчастная, поэтому наверняка красивая до совершенства. чан воображает, воображает. хватая в руки молоток, замахивается над лицом отца и словно в пиньяту: крик; брызги крови. словно в пиньяту: по макушке; крик чана. словно в пиньяту – третий, четвёртый, пятый, шестой раз. пока от головы ни осталось только скромное напоминание. нескончаемый крик и слезы, крик и слёзы. страх, боль, страх. – ебанный пиздец! ебанный пиздец! – орёт, сотрясая стены, до крови из ушей всех присутствующих. все, абсолютно каждый, пребывает в ахуе. каждый, абсолютно каждый, готов лично подойти и изуродовать мёртвое тело. хан встаёт первым и ракетницей целится в живот. тот разверзнут, выпотрошен. уж очень сильно нравятся ему брюшные части. хван с ноги сбивает стул с трупом на пол и бьёт, пока брызги мерзкой крови полностью ни покрыли его кеды. минхо аккуратно идёт за канистрой, разгоняет кучу разъяренных людей рядом с человеческим фаршем, поливает его бензином из ёмкости и протягивает чану зажженную церковную свечку. пахнет мёдом и расплатой. пламя горит с синеватым оттенком. хан забирает плёнки, опрокидывает ещё одну канистру, уже выходя из подвала, и с полным спокойствием закрывает дверь. чана настигла странная гармония, сев в машину он в очередной раз закуривает. – знаешь, когда мы ездили за этим ублюдком, мы поймали его на том, как он душит собаку ремнем. хван забрал её себе. – это правда. теперь его зовут химеер. твой отец чёртов насильник. это заслуженная смерть. – никогда не называйте его моим отцом. – хорошо. все запомнили и соблюдали обещание до самой смерти. они скрылись с места в бушующей цитадели богово. в семнадцатой квартире, где вечный шторм. на следующий день все забыли о том, что случилось. но плёнка ласточки будет храниться и помнить целую вечность. запись от 3.10.13 стала фаворитом хана и помечена синим фломастером.