Макабр

— Можешь открывать.       Эйстейн послушно распахнул веки. Рука, крепко сжимающая его ладонь, ослабила мертвецкую хватку, но пока не отпустила. — Ох. Чего-то подобного я и ожидал. — Нравится? — Пер задорно улыбнулся. — Безусловно. — Коротко ответил Евронимус, продолжая осматривать местность.       Тяжёлые кроны деревьев почти полностью скрывали свет небес. И само небо было хмурым. Тучи затянули всё, стоял густой сумрак. Тела пронизал холод. Где-то невдалеке с ветки сосны кричал ворон, надрывая горло. — Такой злой крик, эта птица явно была послана самим Дьяволом. — Хмыкнул Дэд, выслеживая взглядом несчастную.       В лесу среди массивных деревьев было влажно из-за недавно прошедшего дождя. Волнистые волосы блондина теперь лежали на плечах кудрями. — Ага, но твои крики будут получше. — Безучастно произнёс норвежец, шагая среди крестов и надгробий.       Швед закатил глаза и, встряхнув шевелюрой, опустил голову так, что кудри закрывали его лицо. Угрожающе поднял руки со скрюченными пальцами и сгорбился. Пытаясь выглядеть угрожающим. — Это потому, что я был послан самой Смертью.       На старое кладбище осела серая дымка. Ядовитый туман обволакивал могильные плиты, закрывал собой болотно-зелёную траву и корни крепких деревьев. Здесь стоял аромат плесени, холодного камня и сырости. Атмосфера была поистине замогильной. — Хей, Мертвец, знаешь, что такое Макабр? — Лукаво задал вопрос Евронимус.       Он присел на мраморную скамью, закинув ногу на ногу. Обсидианового цвета мантия струилась с его плеч, то отдавая чёрным, то тёмно-сиреневым.       Пелле снова встряхнул волосами, откидывая голову назад. Теперь его лицо можно было разглядеть. Чёткие скулы, нежно-персиковые губы и глаза. Такие глубокие, залитые кровью и болью, но по прежнему остававшиеся столь светлыми и чистыми. — Неа. Я читал, что это связано с каким-то обрядом, но дальше не смотрел.       Эйстейн хмыкнул. Под мантией блеснул нож. — У меня свои правила этого обряда.       Швед смотрел заинтересованно, и, кажется, на губах мелькнула слабая улыбка. — Продолжай, Ошет. — Непринуждённо произнёс Мертвец.       Он подошёл ближе и, обойдя скамью, быстро взобрался по ступенькам склепа позади. Из кармана джинс он достал свой новый, как следует отточенный нож и принялся перебирать его пальцами в ожидании.       Евронимус вальяжно поднялся и выпрямился. Лезвие ножа блеснуло около его шеи, и спустя секунду зловещая мантия пала на землю, оголяя плечи. Он обернулся, дерзко улыбаясь. В тёмных как ночь глазах, Пелле заметил странную искру. Эйстейн что-то задумал. Безопасное — или нет? Долгое — или на пару минут? Ради очередного громкого слова — или по воле чувств? Оставалось только ждать и гадать. — Пелле. — Начал Ошет, медленно шагая к вокалисту.       Олин молчал, на губах растягивалась кривая улыбка. Он сделал шаг назад. — Макабр — это танец. — Евронимус подошёл уже почти вплотную, ужав Дэда у мраморной заплесневелой колонны. — Танец смерти.       Эйстейн легко провёл ножом по рёбрам Пелле, что сильно выступали из-за ненормальной худобы. Под тонкой футболкой Дэд почувствовал, как холодный металл щекотнул кожу. И в свою очередь он поднёс свой нож к ключицам Евро. — Этот танец исполняют покойники или это живые топчутся по могилам усопших? — Олин говорил почти шёпотом, завороженно обводя ключицу остриём.       Ох, как он себя сдерживал, чтобы не углубить металл в кожу. — Это средневековый обычай, когда люди, подобно мертвецам, танцуют на кладбище. — Голос Ошета был холоден, но интонация была неоднозначна. — Макабр это игра с самой Смертью. По легенде, раз в столетие тот, кто выигрывает соревнование живых и мёртвых, получает право открыть дверь в иной мир, где можно исполнить любое своё желание. — Возможно, мне следует написать об этом для следующей песни. — Пер убрал остриё от тела Евронимуса и, слегка надавив, провёл им по своему горлу, как вдруг его запястье перехватила чужая рука.       Прохладная и с крепкой хваткой. — Не смей, не сейчас. — Эйстейн сказал это серьёзно, без всякой лукавости, но затем резко переключился. — Ну что, исполним танец смерти, а может и смертельный?       Не сходившая с уст шведа улыбка растянулась ещё шире. — Дьявол Евронимус и мертвец. Сейчас особенно кажется, будто мы не слуги Сатаны, а сами властители этой грёбанной планеты. — Так и есть. Сейчас нам под силу всё. Даже убить друг друга, если это понадобится. Пелле рассмеялся.       Чёрствое сердце норвежца не могло устоять лишь перед этим мелодичным смехом. Оно сладостно сжималось, когда слух ловил эти звонкие нотки жизнерадостного смеха уже отчаявшегося, ставшего родным человека.       От Евронимуса уже привычно пахло сигаретами и чем-то горелым. От Дэда — землёй и гнилью.       Пер закинул голову. Над головой, от колонны до края мудрёного орнамента, тянулась большая шикарная паутина. Переплетение узоров тонкой нити. Мёртвые или же ещё живые брыкающиеся насекомые, пытающиеся спастись. Чудная картина.       Эйстейн не двигался. Он молча наблюдал за Пелле, который, казалось, вот-вот уйдёт в собственный мир.       Меньше чем через минуту ключиц Олина коснулось что-то колючее. Но это был не нож. Десятки маленьких шипов царапали тонкую кожу, а нос учуял сладкий цветочный аромат. Это заставило Дэда оторвать взгляд от сцены, как восьмилапое существо старательно обволакивает ещё дёргающуюся жертву в белый паучий кокон.       Взгляду предстали две тёмно-бордовых розы. Листья были цвета виридиан, а по стеблю оттенком темнее тянулась тонкая нить оборванной паутины. — Где ты их взял? — Изумлённо спросил Пелле, не поднимая рук. — Здесь. — Ошет лениво мотнул головой в сторону памятника недалеко. — Они ещё слишком живые, но всё же, может тебе понравится?       Олин вновь криво улыбнулся и, взяв цветы из руки Евронимуса, поднёс к своему рту, закусывая в зубах стебли. По неосторожности шипы задели его губу, и теперь по ней скатывалась блестящая алая кровь. — Пелле пытается в романтики? — Насмешливо уколол темноволосый. — Романтика — лишь пустая попытка сбежать от страданий, доставляя себе ещё больше проблем. Этот мир апокрифичный, простая иллюзия, основанная на лицемерии и гнили. Здесь нечего делать такому светлому, как его описывают, чувству — любви.       Слова шведа казались смешными из-за невнятного произношения, но хрипловатый ледяной тон заставлял не услышать, а прочувствовать его мысли. — Кончай выпендриваться и доставай эти розы. Непонятно ни черта. — Евронимус вскинул бровь и, ухватив цветы за стебли, резко выдернул их из сомкнутой челюсти.       Острые шипы, кольнувшие руку — разодрали до этого полученную ранку, и теперь кровь ручьём текла по подбородку блондина.       Пелле поднёс пальцы и мазнул кровь, размазав её по губам. Уголки губ вновь поползли вверх. — Чёртов Ошет. — С усмешкой кинул швед. — Евронимус. — Твёрдо поправил его тот. — Я Властелин тьмы — Евронимус.       Норвежец шагнул ближе, вставая вплотную. Из-за более низкого роста ему приходилось стоять, приподнимая голову выше, но в собственных глазах это он смотрел на всех сверху вниз. Он отбросил в сторону немного окровавленные розы и плавно поднёс руку к лицу вокалиста. — Но для тебя иногда могу побыть и Эйстейном Ошетом. — Хриплым полушепотом произнёс тот, смазнул уже начавшую сворачиваться бордовую жидкость с чужих губ и поднёс к собственным.       Пер внимательно наблюдал, как Властелин Тьмы — он же Евронимус и он же Эйстейн Ошет, оценивал на вкус кровь своего вокалиста Дэда, а иногда почти любовника — Пелле.       Казалось, именно вокруг этой парочки воздух стал разряженнее и теплее. Вкус металла на губах, мягкий ветер, и вгоняющий в тоску мрачный пейзаж вокруг. Аккуратные кресты, величественные памятники и белые надгробья, покрывшиеся мхом и пылью, всё это — похороненные временем воспоминания. Они на своём месте. Тревожить мёртвых и то, что погребено под землёй — нельзя.       Именно такова была часть всей идеологии Олина, которую Евронимус уважал. А потому дальше бесконтактных "поцелуев" они не заходили. Даже если хотелось. При всём спокойствии и размеренных действиях — оба сгорали от желания подчиняться и подчинить.       Разрезать одежду, зарыться пальцами в волосы, искусать всё тело, оставив после себя багряные синяки. Обвести языком каждую кость, каждый изгиб. Воссоединиться с тьмой и стать для неё властью. Но не здесь. Не сейчас. — Исполним последний танец нашей порочной любви, что с лёгкостью можно звать ненавистью?