Only lovers left alive

Она хотела быть злом, но как-то не получилось.

Дорогая, чтобы быть злом недостаточно потерять человечность — необходимо перестать чувствовать чужую боль и желать ее, осознавая, как сильно она может по тебе ударить, если будешь не готов. В конце концов, мы же люди. Не так ли, милая? Истинное зло копится в маленьких кабинетах, где подсчитывают деньги со ставок, оно копится в моих руках, когда я в очередной раз стряхиваю пепел с сигареты, и каждое дело ощутимо, как настоящая тяжесть, но я не думаю об этом. Стараюсь. Иногда от всего этого — мыслей, странного скрежущего чувства внутри вперемешку с физическим ощущением тонкости, слабости собственной кожи и сердца — хочется сделать себе больно — загнать нож в ладонь, ощутить, что жив, глумливо улыбнувшись самому себе, и все не настолько огрубело, чтобы не аккуратно, испуганно и болезненно — вздохнуть? А если закричать? — лишь ритмично касаюсь висков, разминая пальцами, прекрасно понимая, что так не сделаю и прячу нож во второй ящик, под ключ. Зачем? Не знаю. Может, это какое-то внутреннее желание — достать совесть, царапающуюся изнутри? — спрятаться от иррационального в своём поведении, Мэвис, искренне не знаю. Я не всегда должен отвечать на вопросы. Вопросы бизнеса, семьи — нечто само собой полагающееся, само собой оправдываемое, само собой существующее и никогда не разрешающееся. Я и в глаза сыну не стремлюсь смотреть — может, даже не хочу, странная боль топит меня и мне мерзко от мысли, что так много было поставлено на карту, так много пережито, сделано, убито ради тех, кто должен быть мне близок, но сейчас боятся и поднять на меня глаза. Желание их благосостояния всегда было чем-то отдельным от тёплых ужинов, советов и чего-то похожего на уют. В нашей семье каждый командует, но чёткий голос разума был лишь у меня, так что — Полли мне доверяла. Среднему брату, который особенно не бедокурит, не настолько много пьёт, чтобы не возвращаться в нужное время и забывать свои обещания. Я не назвал бы себя правильным, но злым. Злым, мне кажется, я никогда не был. Такому обычно учатся со временем, Мевис. Война резанула слишком сильно, темнота — по глазам, взрывы — по ушам, тело лошади подо мной, пускающей пену в агонии и еще секунду назад спасающий меня — это хороший повод тяжело вздохнуть, когда перед глазами проявляется. Но больше — темнота, звук кирки и каждая секунда наполнена ласковым ощущением, что немного и коснешься. Если не врага, так динамита. Чаще всего касаешься смерти. Перерывая чужие окопы, либо прорывая свои для подкопа чужого лагеря — придётся касаться трупов. Не спрашивай, отчего я смеюсь, Мэвис. Ты знаешь, что сейчас у меня улыбка нервная. Нет, причина не в том, что ты рядом. Мне хочется быть честным рядом с тобой. Слишком сильно, словно я знаю тебя всю жизнь. Небольшая комната наполнена светом — осколочным, резким с особым запахом бедности — парафиновая лампада, два кресла напротив друг друга и лицо твое освящено слишком хорошо. Никогда не думал, что меня зацепит женщина настолько же как и Грейс. И тем более с чёрными волосами, острыми улыбками и околоморальными разговорами. И тем более пришедшая меня убить. Пистолет на столе поблескивает от близкого света. Слишком бедный район для новомодных лампочек, слишком скрытые встречи для взрослых возлюбленных. — Мэвис, вот скажи мне, когда я полюблю женщину, которая не захочет меня сдать властям, убить или просто отобрать мои деньги? И в тебе я не ошибся. Не на секунду. Взгляд у тебя жестокий, как у меня. Требующий даже. — она сторонится, делая немного смущённо лицо, что вызывает желание поцеловать её нахмуренный лоб, лишь бы позлить ещё больше. Тонкие губы теперь натянуты, взгляд действительно злее. Ей идёт такое освещение — тень делает лицо острее, выделяя черты строгие, слишком меня самого напоминающие. Смешно немного, но, честное слово, Мэвис, убей меня и мы разойдемся как нормальные люди. Дорогая, злоба, злость и откровенное эгоистичное желание подчинить себе все и вся — это по моей части. Но все это больше выматывает, превращая тебя в блеклую оболочку. Слишком быстро превращая. Даже недавний успех ощущается совсем по-другому. Новая ответственность, новые угрозы и даже репутация заставляют твою личность стать механизмом. Чётко говорить, чётко направлять и чётко наказывать при необходимости. И о, степень необходимости ты оприделяешь сам. Но когда ты становишься злым — дорогая, дай мне сигарету, мне уже неизвестно какой раз угрожают, пожалуйста, дай мне насладиться моментом — все становится подозрительным. Ты привыкаешь к чужим просчетам, а не к своим. А потом выдаёшь свои за чужие. И просто навсего кровь раз за разом проявляется у тебя на руках, пачкая так дорого заработанный костюм, счастье семьи и собственную совесть. Не думаю, что она у меня была. Но лучше бы я истёк кровью на войне, чем ощущал подобное каждый раз. Каждый раз перед ударом поддых. Взглядом братьев. Полли, которой больше нет, но ее разочарованный взгляд со мной. Сейчас я его чувствую, глядя даже на собственные сухожилия. Злоба это то, к чему привыкаешь. Чувство, которое томиться нужное время и вырывается когда нужно и не нужно. Когда ты поцеловала меня в парламентской палате я её почувствовал — не думал, что буду застигнут врасплох женщиной. Тем более после смерти Грейс. — не поминай Грейс. К тебе у меня больше симпатии. Любовь, странная вещь, к которой привыкать не хочется. — у тебя приятно-низковатый голос. И странный акцент, делающий произношение то более мягким, то вообще какой-то особенно непонятной вибрацией. У меня были дела с русскими, я бы догадался, услышал бы по словам, которые почему-то они говорят более ясно, более остро. Но у тебя интереснее. Все, связанное с тобой, странное, но меня это лишь веселит. Если Томас Шелби улыбается, тем более так — мягко, расслабленно и явно проговаривая все в пустоту темной комнаты, больше для себя — губы у него немного подрагивают в смешке, морщины мимические ещё сильнее подчёркивают то, что остальные не видят — искреннего Томаса Шелби.

Странно, но ребяческое отношение к смерти, это так очаровательно.

Серьезно. Особенно на этом вечно нахмуренном лице. Но страшно становится от мысли, что я их разгладила. Неужели ты так близко ко мне расположен? Следовало бы заподозрить в пыле поцелуев. Поцелуй и правда его пьянит. Меня пьянит. Поглядываю на пистолет, лишь поглядываю. Направлен на стену, не на него, не на меня. Мягко улыбающийся Шелби, который бы с удовольствием проклял свою фамилию самым страшным цыганским проклятьем. — с чего ты решил, что я хочу тебя убить? Холодный металл не сравнится с холодом моих пальцев. — вопросы задаёшь странные, говоришь, что хочешь быть злой как я. Пистолет ждал меня в нашей комнате для встреч так долго, и вот, мы здесь, но имей в виду — надо мной, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. Резко накрывает мои губы не давая вздохнуть, оказываясь совсем близко, буквально за секунду, останавливаю оттягивая его за волосы — не больно, но ощутимо. Он всегда подчиняется, ему необходимо это. Но не оставляет попыток вывести меня из себя. Всегда ли такая опасная работа заставляет возбуждаться от прямой угрозы смерти? И Томас резко осекается, затаившись у самого уха, дыхание обжигает, а тепло ладоней прожигает бархатное платье. Темно, платье чёрное, и видны лишь лица кажется, лишь тонкий изгиб губ в потусторонней улыбке, лишь безупречно белая кожа поблескивает. И Томас в мягком обрамлении золотого света напротив трепетающей лампы. Две противоположности, которые необходимы друг другу. Хоть он и считает, что они равны. Как бы не так. И мурашки по телу от шёпота: — я ведь и правда о тебе ничего не знаю, Мэвис. Совершенно. Расскажешь? Или я сам догадаюсь? — ты интереснее. И ты, правда, уже во всем догадался. Должен был, по крайней мере. Я не скрываю своих мотивов. — что ты меня убьёшь? — в жизни не слышала голоса красивее, Томас, ты играешь с моим сердцем, ещё немного и оно забьётся. — если захочешь. Мне кажется, ты хочешь этого. — теперь более серьёзные ноты у меня, прижимаясь к его груди, ощущая лишь тепло, тепло, тепло. Такое душераздирающее. — слишком много раз пытался. И каждый раз мне либо мешали, либо я не мог довести до конца курок. Видимо, когда-то я просто… Ласка его дыхания перекрывается звуком бьющегося сердца. Целую в шею, языком проводя по чувствительной вене, произношу в плечо сбившееся: — хочешь новой жизни? По-настоящему новой? — боясь заглянуть в глаза, слишком ярко ощущая тяжесть пистолета в руке. Отстраняет и смотрит на меня. Потемневшие от нахлынувших эмоций глаза, хоть и помню, что голубые. Прекрасный грозовой цвет. Мрак был внутри тебя, Томас, всегда. Ощущался всегда, особенно в глазах для всех вокруг безразличных. Тебе бы бороться с ним, но жизнь решила иначе. И ты не согласен с ней. Прошло больше половины твоей жизни. Мне нужно совсем немного. Совсем немного. Жажду утолить. Жажду в тебе. Это читается, видится, кажется в этом свечении, одного взгляда достаточно — Ты понимаешь меня на уровне достаточном. Мы сделаем так, чтобы все было… — да. Слетело с губ. Слишком холодно и осознанно. Ему нравилось, когда я делала ему больно. Я знаю это. Секрет раскрылся в день нашей встречи, в парламентской палате, когда он порезался ножом для бумаг. Намеренно порезался, я почувствовала это. Странная, нечеловеская расслабленость на лице. Более мягкий взгляд. Лишь прошло несколько минут после генерального собрания партии. Так я узнала твой секрет. Дьявол острых козырьков любит осознание собственной смертности и хочет подчеркнуть её. Перед самим собой. И у него слишком прекрасный вздох слетает с губ в это время. Когда мы занимались любовью лёгкие порезы наносила я. И это выражение лица Грейс не видела. Таким какой он со мной — его больше никто не увидит. Притягивающей улыбкой закончился первый час этой ночи, сейчас же улыбка у него неправильная, жутковатая, но порочно удовлетворенная — прокусить шею легко, кровь у него терпкая, насыщенная переживаниями всей его жизни, оседает на языке и будет со мной и будет со мной ещё долго. Подставляется сам — обхватив лишь сильнее за талию, и да, ласковый стон. Томас, я на земле слишком долго, но это лучшее, что со мной случалось. Возможно ты лучшее, что случалось. Кожа, твой запах, твоя кровь, твой вздох, то, как ты слабеешь и мы валимся на пол, красивая шея, белая рубашка в крови, доски пола в крови, пью слишком порывисто, слишком неаккуратно, слишком по-детски, словно впервые пробую кого-то любящего. Оторваться трудно, но необходимо. Теперь мрак подчёркивает его черты, слишком бледные для человека. Слишком красивые. Идеальные для вечности, но сейчас он начнёт биться в конвульсиях, этого нам не нужно, милый, И дать ему свою кровь кажется наградой. Наградой мне. Сладчайшая часть вечера — грань его человечности исчезает, стоит ему провести языком по моей шее. Окровавленой в его, а теперь в моей — и как он сразу не испугался моих заостренных ногтей? — и теперь время моего ласкового стона. И хриплое 'Мэвис' слишком близко к сердцу воспринимается. — молчи, любимый, и продолжай. Не это ли я тебе обещала? Вечной. Следовало бы сказать готов ли он к вечной жизни. Сейчас нетерпеливые губы бардового оттенка, слишком яркие, сверкающие глаза и необычайная жажда сказала «да», сам он — вечный ответ на все вопросы и этот ответ приятнейший. Ближайшая вечность. — удивительно, как ты обо всем не догадался с самого начала, Томми. Мэвис улыбается по-человечьи хитро совершенно не чувствуя каких-либо угрызений совести. Он поймёт, уже понял и мог бы догадаться раньше с кем имеет дело.

«Смерть придёт и у неё будут твои глаза»

***

Переход к новой жизни всегда волнующее действо. Мягкость моего голоса призывает вспомнить о моих корнях, о тех, кто создал этот язык. Мэвис помнит свое рождение, плохо помнит десятый век, когда она подставила всех своих близких инквизиции и счастливо потеряла с ними связь, но хорошо — слишком хорошо помнит — как потеряла век назад возлюбленного. Нет, Томас, ты на него не похож. И это успокаивает. Ты не представляешь как. Деловитая властность твоя меня настораживает и пленяет, я-то влияю на жизнь самым прямым путем — отбирая ее, редко когда отдавая взамен новую. Ты же и правда, как и весь человеческий род, погрузился в похожую игру, только в ней во всем правят деньги, а не кровь. По крайней мере меня всегда интересовало пропитание, а не нажива. А тебя — пропитание твоей семьи, хоть она и в конце концов перестала тебя любить, как ты не старался. Знаешь у меня же случилось то же самое, может именно поэтому ты мне приглянулся. Нельзя скидывать со счетов твою любовь испытывать мою многолетнюю выдержку порезами. Режущийся взрослый, тем более настолько важный человек случайно-неслучайно да заинтересовал бы какого-то из местных вампиров. Видимо хорошо скрывал свою маленькую слабость. Удивительно, что только я решила сделать тебя своим. Хотя скорее всего дело в запахе — это очаровательное расслабление, доверие и уважение ко мне так отчётливо чувствовалось, особенно когда мы стали ближе. Да, спустя некоторое время, но я не жалею о нем, чему-то я у тебя научилась. Ты, наверное, и объяснить себе не можешь расположение ко мне — я объясню. Это будет краткой историей того, как я стала злой, хоть ты и не верил мне до последнего. Понимаешь ли, жизнь, где ты злой по определению, по значению, по причине того, что живёшь убийствами, становится проще, когда подмечаешь интересных людей. Новых людей века. Индивидуалистов, сложных и важных для искусства, мира. Болтаешься с ними, пытаешься научиться чем-то новому, иногда их пьёшь, желая посмотреть на мир их глазами. Но найти действительно схожих на меня саму слишком трудно, и мне удавалось лишь раз. Краткий раз, тот кого я любила за век до тебе не захотел со мной в вечность. Предпочел по-настоящему умереть. Но он и не заигрывал со смертью настолько сюрреалистично, как ты. Он не рассказывал мне о желании уйти из жизни. И тем более, так романтично. И тем более сейчас, новообращенный, ты зависим от меня слишком сильно. Безумно романтично — облизывать губы, заглядывая в лицо, красивое, непремиримое чувство стать ближе, еще ближе. Не сейчас, но, хочу говорить о тебе и буду. Дорогой Томми, ты умудрился объединить в себе пороки века и осознать насколько они отравляет твою жизнь. Сам мне в этом признался — и твое желание убежать в небытие от проблем/навязанного обществом знакомо. У меня было тоже самое, поверь. Но ты продолжаешь уходить в них с головой, ощущая обстоятельства, семью и то, что власть это нечто, что уходит от тебя лишь со смертью. Я лишь пустила кровь и тебе стало легче. Не знаю пускал ли ты себе кровь так часто до нашей встречи, но я почувствовала это. Твоя тяга к боли, собственной боли. К внутренней строгости. К уничтожению своей личности, своей улыбки, своих чувств, и даже отношений в семье во имя чего-то большего и наверняка навязанного — и я хочу тебе помочь, Томми. Необычайно. Брось этот мир и позволь коснуться моего. Отойди от его пороков, от человеческой морали и позволь мне управлять тобой, сделать тебя своей глиной во имя счастья. Твоего. И моего тоже, потому что я не вижу себя без тебя теперь. И это не только из-за того, что твоя кровь на моих губах, а мой запах примешается к твоему в нечто новое, будораживающее ещё сильнее, чем все наши шесть месяцев. Ты был несчастлив, но теперь с тобой я. Твоя усталость от сорока пяти лет жизни была схожа с моей тысячелетней. Смешно, да? Удивительно быстрый век. Разве я могла не соблазниться? Преобразиться? И я умею слушать. И чувствовать. И раскрывать в тебе того самого улыбчивого мальчика из детства, хоть пожалуй и в довольно извращеной форме. Кровь необходима. Самая вкусная кровь того, кто тебя любит. Сколько мы пробыли вместе? Полгода до вечера этого дня? Я люблю тебя. И ты полюбишь меня ещё сильнее, потому что впереди слишком много времени. Пистолет и лампа. Крохотный огонёк конца и начала жизни отражается в глазах — остекленевших и снова наполненных жизнью, следить за этим самое интересное. Улыбка, разрывающая меня на части, снова показывается. Помню конец этого вечера с разговорами о зле — лежим на полу, опьяненные — кровь ли лишь? — друг другом. Глаза у тебя испуганные, озаренные новым чувством, ярчайшие, слишком много чувств за один раз. Сердце больше у тебя не стучит. И не болит же ведь, верно? — ты теперь можешь быть таким, каким тебя задумал Бог. Ты никогда не был злым, а теперь имеешь полное право об этом говорить мне. Хрипло мне в ухо и эмоцию прочитать практически невозможно: — это самое извращенное, что когда-либо слышал. И он смеётся. Смеётся. Смеётся тем смехом, который я слышала от него еще до начала войны. Как-нибудь я расскажу насколько долго я за тобой наблюдала. Красивых мальчиков в Бирмиргеме мало, а тем более тех, кого я не выпила. Мальчишеский смех на любимом лице. Прелесть того, чтобы быть вампиром — уметь быстро влюбляться и быстро отпускать. Я намерена это исправить. Потому что я не отпущу. И подобный злобный умысел я уже воплотила.

«Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит.»