Патока

Почему запретное всегда добавляет сладости?

Робин Хобб

Дружить с айдолами сложно. Если ты сама — простой продюссер, которого мало кто знает в лицо, мало кто читает кредиты в альбомах и текст мелким шрифтом. Если ты — женщина. И если тебе тридцать два года. А пишешь ты музыку для мальчиковых групп, средний возраст которых — лет двадцать. Красивые мальчики, обложки журналов, концерты, фанмитинги, толпы фанаток, каждая из которых перед сном себя подружкой своего биаса представляет. Жёсткие контракты, запрет на отношения, риски скандалов и потери репутации, никаких разглашений. Зато паши от заката до рассвета, сияй лицом и телом, улыбайся поклонникам и говори почаще, как их любишь. А Мин Дали — всего лишь продюссер Stray Kids. Любовь к музыке с детства, тонкий слух, особое чувствование искусства звуков, полная с ними гармония, слияние и экстаз в виде готовых хитовых произведений, которые выходят из-под её рук регулярно. Неиссякаемый источник, связь с Космосом, не иначе. Мин Дали любят и ценят: своя студия, лично отобранное оборудование, свободный график работы. И самые лучшие ребята. Им всего-то по двадцать плюс-минус. Они полны жизни и энтузиазма. Они жить хотят и радуются всему, как дети, ей-богу. Они и есть дети. Дали смеётся, наблюдая, как они дурачатся, кривляются перед установленными в студии камерами (потом выйдет шоу) и устало валятся на диваны, когда камеры выключаются. Они — трудяжки, кривляние — часть их работы, видимая, однако многое проходит в тени, например, запись и сведение альбома, поэтому: — Поздравляю! Альбом полностью готов! — Дали повернулась на своём вертящемся стуле к отдыхающим парням и захлопала в ладоши, своим задором вовлекая в празднование и ребят. — Вы большие молодцы, знаете об этом? Молодые тела, хоть и ощущают усталость, не могут сидеть на месте, подскакивают, обнимаются, шутят, крутят на стуле своего любимого продюссера и улюлюкают. Женщина поднимается на ноги и кладёт руку на плечо рядом стоящего парня, который смущённо улыбается в ответ и тихо шепчет: — Спасибо, нуна! — Не за что, Нини, — подмигивает она, — станьте знаменитыми на весь мир — это и будет лучшая благодарность! Дали нравится этот паренёк, маннэ, младшенький, скромный и стеснительный, смущающийся от любой фразы, но крепко любимый своими хёнами, в заботе которых купается, не забывая отплатить тем же в ответ. Мин тоже о нём заботится, как может. Сегодня она заказала доставку прямо в студию, вылезать в ресторан такой большой (и слишком знаменитой) толпой в поздне-вечернее время совсем не хочется. А вот обложиться пластиковыми и крафтовыми тарелками и стаканами с вкусно пахнущей едой под шумные крики, задорный молодой смех и остроумные шутки — самое оно в конце хорошей, плодотворной работы. Дали разматывает плёнку на очередной тарелке и толкает сидящего рядом Чонина в бок: — Это твоя кхальгуксу, всё, как ты любишь, — добавляя немного эгё, когда видит цветущую улыбку парня. — А… — И свежее кимчи тоже здесь. — пододвигает ещё одну тарелку в его же сторону. — Нуна, ты лучшая, — прошептал на ухо, сильно смущённый, и принялся уминать любимую еду. Набив животы, компания становится заметно тише и спокойнее. Всем хорошо, впереди три дня выходных, а затем манящая неизвестность — камбэк и подготовка к нему. Старшие уходят раньше, намереваясь посетить заведения и встретиться с друзьями. — Чонини, ты в общагу? — Да, — озадаченно озирается по сторонам парень и вытирает ладошки о край футболки, — только нуне помогу. Все уходят, оставив тишину, которая резко и непривычно повисает в студии и звенит в ушах с непривычки. — Иди домой, я уберу, — говорит Дали, наблюдая, как неуклюже Ян собирает тарелки, что-то падает, проливается, а на футболке парня красуется два пятна. — Я помогу. — смущается маннэ своей неловкости, но продолжает. Замирает, когда Мин забирает тарелки из его рук, усаживает в кресло, достаёт из сумки влажные салфетки, присаживается перед ним на корточки и, натянув ткань футболки, вытирает пятна в надежде уменьшить ущерб. — Не переживай, это старая футболка, потом можно и дома носить. — щёки парня краснеют, а руки мнутся, пальцы сжимают подлокотники в незнании, куда деться, чтобы помочь хозяину. Женщина молчит, очищает ткань усердно, а затем молча встаёт, выкидывает салфетку и уже сама продолжает убирать со стола. В принципе уборка несложная, абсолютно всё пойдёт во вторсырьё, завтра тарелки заберёт курьер. — Нуна, — раздаётся слабый голос. — М? — женщина не поворачивается, вытирая стол теперь уже бумажной салфеткой. — Ты когда-нибудь любила? — детский такой вопрос, нет, юношеский, на границе, когда, как ребёнку, всё ещё любопытно, но вопросы уже серьёзнее, взрослее, с ходу и не придумаешь «отговорку», как трёхлетке на каждое его «почему». Мин улыбается криво, радуясь чистоте в голосе и — точно знает, даже смотреть не нужно — невинности в глазах. Она любила. За её годы многое было, всякое. Да вспоминать не хочется. — А ты чего спрашиваешь? Тишина в ответ. Женщина поворачивает голову в сторону парня, а он застыл, всё так же и сидит, вцепившись в подлокотники, в пол смотрит, губу закусывает, что-то своё переживает. Спросил, не чтобы ответ узнать, а чтобы себя понять, попробовать разобраться, вдруг чужой опыт пригодится. — Влюбился? — выгибает бровь Дали и наклоняет голову в бок. Прекрасное чувство — первая любовь. Само по себе, как бы там ни сложилось дальше. Летаешь себе в облаках, паришь, о глупостях всяких думаешь, конечно, чрезвычайно важных, от которых жизнь зависит, не иначе. И небо голубее, и трава зеленее, и солнце каждый день, даже в дождь. Прекрасное чувство — когда ты простой парень, тебе двадцать и ты, например, студент. Живёшь дома, ходишь на свидания, зависаешь в кафе, робко целуешь в первый раз и провожаешь до дома, обратно плетясь пешком, потому что автобусы уже не ходят. А Ян Чонин — участник Stray Kids. И влюбился невпопад. До зубного скрежета и пота на висках. — Чего молчишь? — Дали пытается достучаться до него. — Кто она? И улыбается так, как будто сама влюблена или вспомнила что. Радуется за младшенького, игнорируя что-то, кольнувшее в сердце. Придвигает стул, садится рядом, почти напротив, и наклоняется, чтобы в глаза заглянуть. А парень краснеет, глаза свои отводит и губы облизывает. — Да ладно, все через это проходили. — Мин толкает его в плечо так, по-дружески, по-родному, не смеётся над ним ни капельки, понимает. — Правда? — с надеждой вскидывает глаза на женщину. — И ты? Дали кивает и улыбается приободряюще. — И я, Нини. — А сейчас… — начинает робко, взгляд отводит. — У тебя есть кто-нибудь? — Конечно, есть. Сразу восемь детей. Чонин смотрит непонятливо, моргает, пытаясь разобрать смысл сказанного. А женщина смеётся незлобно и шутку свою продолжает: — Команда целая, название даже своё есть: Stray Kids, — произносит с гордостью. — Слышал о таких? Все мои. — Дети? — переспрашивает тот, кого этим словом, получается, тоже назвали. — Ага. Любимые детишки. Парень тушуется, съёживается заметно и тускнеет. Мин видит это, губы поджимает, разглядывает опущенную макушку юношескую. — Получается, ты нам — мама. — как-то невесело улыбается, кривится даже. Дали пошутила бы про «мамочку», но смаргивает шутку эту дурную, неуместную, не между ними сказанную. И на спинку стула отклоняется. — Я… — мнётся Чонин, робеет, но на глазах силой наливается, уверенностью полнится. — Не считаю тебя мамой. — Конечно, у тебя своя есть, родная. — Я не про то… — и взгляд поднимает резко, серьёзные глаза из-под тёмной чёлки блестят, напуганы и отступать не собираются. — Ты мне нравишься, нуна. — Ты мне тоже нравишься, Нини. — ситуацию спасти пытается, детским прозвищем называет, на статус и возраст указывает, даёт подсказки, как одуматься нужно, отшутиться, ведь взрослая женщина, всё понимает, на лице юношеском крупными буквами читает, прищуриваться нет надобности, сам показывает и даже услужливо озвучивает: — Как женщина. — парень не понимает подсказок, не унимается, на одном духу душу распахивает, признания делает, о последствиях не думает, себя распаляет, в глазах напротив боли не видит и не увидит — неопытный, всего спектра чувств ещё не знает, лишь названия. — Чонин, — теряется женщина, хихикает нервно, отъезжает на стуле и встаёт, отворачивается. Парень следом подскакивает, обойти пытается, чтобы снова лицом к лицу, чтобы душой, светящейся в глазах, рассказать. Хватает за плечо и тут же руку убирает, пальцы зажимает и осознаёт, как сильно нервничает. Ударом в висок озарение, что у слов есть последствия, простреливает. Прогонит — уйдёт, а дальше как? Душа навыворот. — Нуна… — Чонин, — уже строгим голосом, — пожалуйста. Ты знаешь, сколько мне лет? — не оборачивается, к себе не подпускает, глаза прячет, закрывается. — Мне тридцать два. Тебе двадцать. Даже разговора быть не может. Машет рукой, то ли провожает, то ли границу проводит, крест ставит, печать закрывающую. Чонину терять нечего, сдал себя с потрохами, чувства оголил, как провода электрические, тронь — заискрится, а он уже горит, поделом ему, хуже может быть, но подумает об этом завтра. Снова за плечо хватает, на этот раз двумя руками, к себе разворачивает, смотрит упрямо и уверенно, следом шагает, когда женщина вырваться пытается, пятится. К стене припечатывает, в глаза смотрит. Юноша, а своё берёт, цель поставил, не отступится. Наклоняется и глаза прикрывает, губы облизывает, страх выдаёт — всё ж неопытный. И целует сковано, неумело, дёрганно. Что делать-то, не знает, глаза распахивает, с откровенным ужасом наблюдает кристальную капельку, по щеке женской скользящую. Не понимает, глазами скользит по лицу, вопросительно в глаза впивается. И дышит часто, совладать со своим телом не в силах, не пытается. Коротит уже, замыкает отчаянно. — Уходи, — шепчет тихо женщина и слезу ладонью стирает, отстраняется. Дверь закрылась в студию, а как будто в другое измерение. Быть такого не может, Дали не верит, головой трясёт. Губы облизывает и к себе прислушивается. Пугается, себя закрывает от самой себя: не трепетать, не дёргаться, ничего не произошло, успокоиться. Юноши влюбляются, такое случается, в его-то годы да в условиях: общежитие, студии, записи — работа, а расслабиться некогда, а расслабиться хочется. Боже. Дали оседает по стеночке, лицо ладонями прикрывает. И улыбается. Дурочка. Тебе тридцать два, ты пишешь ему песни. Ему двадцать, он эти песни поёт. Вот и весь расклад. Работа, контракт, долг, ответственность. Взрослая женщина, он — ребёнок. Тебе своих пора нянчить, мужа с работы ждать. А его матери как в глаза смотреть будешь? Господи, да не будет Дали с его мамой даже встречаться! Зачем эти мысли мозг подкидывает? Зачем оправдания ищет? И причины? Причин много. Может, потому что одинокая? Давно ласки не испытывала? Давно в мужских руках не была? Так он и не мужчина даже. То есть мужчина, конечно. Господи, Дали не думай об этом, одумайся! Тебе тридцать два, ему двадцать. Даже думать не о чем. Может, его настырность нравится? И милый такой, всегда улыбается… Поможет, рядом молча сядет, с интересом слушает… Ты — его продюсер, вроде как главная. Старшая, взрослая, нуна. «Ты лучшая, нуна!» Го-о-осподи!!! Неправильно это всё, не этично. На одной работе как бы. То есть возраст уже не смущает тебя, милая? А может, попробовать? Это что ещё за мысль и откуда выскочила? Подавить, задавить, выгнать, чтобы даже случаем не мелькала, не отвлекала. Не дарила надежд и намёков на вольность. Уберечь себя и свои нервы хилые. Подавить, задавить, выгнать. А как в глаза смотреть? Го-о-осподи!!! Дали плачет, содрогается. Ведь ребёнок на глазах, за минуту, мужчиной стал, вырос как, не заметила. Раньше нуной звал да шкодничал. Теперь нуна лучшая, помогает ей, ради неё задерживается, рядом сидит, в рот заглядывает, краснеет и смущается. Как будто Мин не замечала ранее. Как будто не ощущала и не видела. Как будто сама не тянулась росточком завязи чувств.

***

Три месяца проходят тихо, спокойно. Задушено. Потому что тихо. Парни песни записали и теперь другой работой заняты. В студии только Дали и её музыка, которая за три месяца в миноре утонула. Зато больше не плакала, почти не страдала и не думала. О том вечере. Только об этом и думала. И сейчас думает, терзая клавиши фортепиано. Утром встретила Чонина в здании. Красивый такой, хёнам улыбался, смеялся с ними о чём-то. Окружили они любимого продюсера, расспрашивали, сами про себя рассказывали. Но жутко спешили, поэтому быстро в коридорах растворились. А Ян остался стоять, молчал, смотрел, удивительно не дёргался. — Как ты, нуна? — Хорошо. А ты? — Тоже хорошо. — Скоро камбэк, вам некогда. — Да, это отвлекает. — От чего? — От тебя. Он тоже думает. Это мило и страшно. Не проходит головокружением. Дали скучает по шуму и гвалту. Скучает по молчаливому присутствию рядом, по милой улыбке, от которой от одного воспоминания прямо сейчас сама расплывается, по тихому шёпоту в ухо, потому что Ян часто стеснялся говорить что-то при всех. Облизывает губы, фантомно поцелуй такой смешной вспоминает. Он даже целоваться не умеет, а она растворяется, свой мир с ног на голову переворачивает, всё ещё ищет причины и оправдания. Безуспешно и безутешно притворяется. Может, он похож на кого-то из моих бывших? Вот и тянет? Как же это одуряет!

***

Ещё месяц проходит. Дали притворяется. Что её не интересует новый клип Stray Kids. Она отвечает лишь за музыку, что ей с танцев и перфоманса? Не она ставила, не она ответственна, проверять нечего, оценивать не за чем. Скинутый файлом клип игнорирует. Уведомление на ютьюбе смахивает. Три дня держится. Знает и так — не в тайге живёт — что клип зашёл, у парней выступления. На четвёртый оправдывается, что неправильно это — продюсеру не посмотреть клип подопечных. И искать не нужно, вечером в студии ютьюб сам выдаёт рекомендации. Мол, зацени. А Дали откашливается. Глубоко дышит, потому что он красивый и взгляд такой взрослый, образ непривычный — он и таким быть может. А в дверь стучат и входят. Чонин стоит на пороге, зайти не решается, но смотрит прямо, без вопроса разрешение спрашивает. — Нини, — спохватывается женщина, — заходи. А я ваш новый клип смотрю. — И как тебе? — подходит близко, рукой о стол опирается, в экран заглядывает, где на застывшем от паузы кадре он же сам застыл. — Вы как всегда — на высоте, — мнётся, мысли комкаются. — А ты чего здесь так поздно? — Я соскучился. — переводит взгляд на женщину. — Нуна. То ли возраст отмеряет, то ли статус. Говорит молчаливо, что знает, понимает, осмысливает. Осознаёт ситуацию, не боится. Лишь чуть-чуть нервничает, смущается. — Чонин. — вздыхает Дали, уставшая за эти месяцы, не физической работой, не умственной, а своими мыслями придавлена, чувствами утоптана. То ли в грязь оскверняющую, то ли в патоку сладчайшую. Рядом с ним душа рвётся к нему и на части. Рядом с ним дышать полной грудью хочется и замереть, чтобы не подавиться воздухом, его ароматом пропитанным. Рядом с ним пламя разгорается, что обогреть может и сжечь заживо способно. Работа проделана титаническая, поиск причин и оправданий — дело утомительное. Бесконечное, уморяющее. Ни одна не подходит, ни одна не замолкает в голове. Кричат на разные голоса, разрывают, а какой из них свой собственный, тот, что внутренним зовут, не понять, не разобрать. И спросить некого. Рядом только Чонин, мальчик, юноша, протеже, подопечный. Ему двадцать лет, Дали, одумайся. Не смотри в его глаза хитрые, в них уловка, ловушка для глупеньких. Не тешь себя надеждой, что взрослая, что справишься — не получится, утонуть только в омутах, с головой погрузиться. В патоку. Потому что губы сладкие. Он конфеты ел только что. Ребёнок, говорю же. Наклонился незаметно, Мин не успела уловить движение, завязшая в тёмном горючем, что от любой искры и — бум, на ошмётки и в бездну безмятежную. А на земле пока мятеж, бунт, усобица, терзают мысли, терзают губы. Ян целует увереннее, голову направо наклоняет, рукой на затылок давит, не отпустит, доказывает. — Чонин. — прямо в поцелуй шепчет, отнекивается. Парень отстраняется лишь на миллиметры жалкие, даёт возможность сказать, но Дали ею не пользуется. Молчит и ресницами заторможено дёргает. Системы жизнеобеспечения отказывают, спасать нужно, самой спасаться, угрозу устранить, отремонтировать, иначе смерть без кислорода и в холоде. Мин выбирается сразу в космос открытый, без скафандра и без троса страховочного, без шанса на возвращение. Пропадает. Возвращается к губам юношеским, слизывает с них сладость, и не конфетную, а молодости, невинности, робости. Распахивает шире уста, хоть и не думает об этом, а учит, ведёт, показывает. Снимает первый слой и встаёт на ноги, руками шею мужскую обхватывает, подаётся вперёд, но с радостью от движений чужих бёдер к столу прижимается, а с другой стороны — телом крепким, юным, созревшим. Мы не в Библии, не в раю, но так хочется плод запретный сорвать и стать грешницей. Рядом явно змей искушает, нашёптывает, а Дали и не против, ухает в бездну тёмную, в патоку сладкую. В волосы руку запускает, оттягивает, еле дышит и выдыхает шумно, прямо в губы, такие алые. — Дай мне шанс, — этими губами воспроизводится. И Мин совсем с головой не дружит, не справляется, в шею лбом утыкается. — Дай мне шанс, нуна, пожалуйста. Глаза закрываются, и больше не можется. Быть одной. Без ласки и внимания мужского. Видеть эти глаза хитрющие и улыбку милую. Ощущать присутствие молчаливое и взгляд робкий, смущённый улавливать. Себя обманывать и душу рвать от безумия. Лучше с ним обезуметь, чем не попробовать. Лучше ведь, правда, Дали? Ну, подсказывай. Что молчишь? В космосе рискуешь никого больше не встретить, так и останешься. Одна, без улыбки милой и безумная. — Чонин, мне тридцать два, тебе двадцать. Побаловались — хватит. Дверь закрылась в студию, а как будто шлюз в спасительный корабль орбитальный. Теперь одна в космосе. Быть такого не может, Дали не верит, головой трясёт. Губы облизывает и к себе прислушивается. Пугается, себя закрывает от самой себя: не трепетать, не дёргаться, ничего не произошло, успокоиться. Женщины влюбляются, такое случается, в её-то годы да в условиях: красивый, да с улыбкой милой. Обезумела.

***

— Нуна, приходи ко мне на день рождения! — до сих пор набатом в голове стучит. — Не могу, дорогой мой Банчан, я жу-у-утко занята. — Мой день рождения — раз в году, а работа — каждый день. Ну, приходи-и-и. — Уговорил, языкастый, приду. Обычные джинсы и футболка, чтоб не париться. Без макияжа и укладки — не её др. Быть красавицей и так накладно, а тут нарушитель есть её спокойствия, убийца нервов и сна здорового. Если на голове новые седые волосы появились, не удивится вовсе, но в зеркале не разглядывает, ей тридцать два, что уж там. Зато довольно щурится от приветственного улюлюканья, что пришла, молодёжь не кинула. Поздравляет, подарок вручает, обнимается. Всех оглядывает, спотыкается. В бездну патоки не сорваться успевает. На край дивана, на место свободное присаживается. Делает вид, что всё в порядке, со всеми отжигает. Алкоголь не лезет, себя и рассудок сохранить пытается. Когда рядом, на боковину дивана кто-то оседает, на спинку позади неё руку кладёт, обивкой поскрипывает. Сил терпеть всё меньше становится, а вокруг все весёлые, внимания и не обращают, своим заняты. Чонин молчит, просто рядом находится. О своём присутствии напоминает, как будто женщина забыть такое способна. А может, он и не знает? Неопытный, юноша, маленький. Не весь спектр чувств и грани человеческого поведения ведает, только некоторые названия. А Дали веселиться перехотелось, снова система жизнеобеспечения, наспех подлатанная, сбои даёт и работать отказывается. Проще новую купить, чем морально устаревшую каждый раз ремонтировать. И затратно, и долго, болезненно, и запчастей на такую модель уже не имеется. А новую только в следующей жизни получите. Всё поняли? И живите как хотите, коль не уберегли, ресурс растратили. Включайте экономный, энергосберегательный. А он такой молодой, жизнью пышет, смеётся на шутки хёнов и как будто не заморачивается. Просто рядом сидит, просто рукой иногда касается. Просто друзья, такое же сплошь и рядом. Ему двадцать, ей тридцать два. В жизни всякое случается, и люди в других людей влюбляются. — Нуна, не отталкивай, прошу. Отчаянно шепчет загнанный. Хотя загнал сам ослабившую внимание жертву, зашёл в ванную следом, дверь прикрыл, руками тянется. Молит, на богов уповает и не раскаивается. Рука на щёку ложится, большим пальцем разгорячённую кожу оглаживает. Не хмельной, только сок пил, всё осознанно. Нуна, пойми его, ну ведь мучается. Кто здесь взрослый и опытный, подскажи ему. Мин глаза прикрывает, не думает. Сдаётся под напором — просто мозг устал анализировать что-то там, по местам раскладывать, искать причины и оправдания. Он — мужчина. Она — женщина. Вот и весь расклад. Один вид: хомо сапиенс. Разум, чувства, желания. Лишнее — вычеркнуть. Он целует, она откликается. Голову запрокидывает, сама уже губы чужие перехватывает. По рукам к плечам ведёт, подмечая походя, что мужские очертания, не детские. Громко выдыхает и к машинке стиральной бёдрами прислоняется. Жарко, может, от духоты помещения, может, паров хмельных надышались. Опять оправдания. Как давно Дали хотела расплавиться, в его руках, не каких-то там. Каждый день вспоминала сладость молодости и себе завидовала, что познала, и ругалась, что больше не достанется. Прямо сейчас достаётся, задыхается. От избытка чувств, от агонии. Мне тридцать дв… Ой, заткнись. Все системы и датчики отключаются, прощаются, последние сигналы «счастливо оставаться» выдают и отрубаются. — Нуна, ты такая красивая. Го-о-осподи!!! — Я так давно хотел тебе сказать… И целует отчаянно. И не знает как, по наитию. Ему хочется, разрешили — действует. Аккуратно под футболку руками пробирается. В такт любимой от долгожданных касаний содрогается. — Что мне делать? — своей неопытности почти не стесняется. — Мы не можем здесь. Там народ нас ждёт. — Они пьяные. — Зато мы… Трезвые? Разумные? Стойкие? Всё в трубу, хмель в крови от любви пьянит. — Пошли в комнату. До парочки никому дела нет, всем весело. Дверь захлопнулась, следом щёлк замка. — Нуна, просто будь со мной, я прошу тебя. Зверь в ловушке, никуда она не денется. И одна кровать, одеяло прочь. Без футболки прохладно, но руками греть. Поцелуями жаркими покрывать всего. Лучше с ним сгореть, чем не попробовать. Молодое тело в запале. Дали, ты забыла, ему двадцать всего. Неудержимый, но старается. На всё, что дают, соглашается. Быстро учится, и уже не так медленно, не так робко, сам на ласки отзывается. А потом глаза вверх и смотрит испуганно. Что там в мыслях, сам, наверное, путается. — Иди ко мне, — помогает женщина. Она опытная, она старшая, знающая. И рукой по мужским очертаниям, вниз по торсу за пряжкой ремня. Не смущайся, мой родной, мой негаданный, лишь поглажу я нежно тебя. Тихие всхлипы и стоны приглушены, он распластан, и Мин горяча, его щёки пылают алым атласом, по её руке белёсая жидкость стекла. — Нуна, останься, — тихо шепчет, голос охрип. — Там народ… — Пожалуйста. И вот спят они вдвоём до утра. Где-то грохот и шум голосов. Дали просыпается, солнечный свет комнату озаряет, не насмехается, только помогает задуматься. Любимые черты лица увидеть, нахмуриться. Женщина поправляет ему волосы, каждую деталь запечатлевает, на большее не надеется. И уходит с улыбкой. Дурочка — сама-то ни кайфа не получила, ни удовольствия. Врёт. В коридоре Чанбин удивлённый, и взгляд косой за женскую спину, пока не сомкнулись двери, неуверенное: — Доброе утро, нуна! — и почесать за ухом. — Как вечеринка? — Отпад! А Чони…? — Ох, так пить хочется. А потом: — Мне пора, всем до встречи! И чониново: — Где Дали? — Дали? Нуна, мелкий, нуна она тебе. — не забывай. И чанбиново: — Давай рассказывай.

***

Игры разума заканчиваются на пороге дома. Он ребёнок, Дали, он ребёнок. Ходит по квартире неприкаянная, вздыхает отчаянно. Уволюсь, перееду, свалю из страны! Это твоё личное мучение, Дали, терпи. Фантомные ласки по телу гуляют, под дых поддают, не отпускают. Крепко держат, и вот перед глазами уже не мальчик, а мужчина Чонин. Робкий и смущающийся, с горячими руками и взрослыми очертаниями. Куда она сбежит? Только в патоку нельзя. Пакует вещи и звонит руководству: напишу хоть сотню песен, только отпустите. Фриланс — это выход, впереди — Вьетнам. Три месяца и мучений три: тоска, одиночество и Чонин. И не сжечь мосты. В другую страну сбежала, попробуй сбежать от себя и той, в голове, ерунды. Раскрошилась, счахла, сдалась. Накрутила раздумий и нервов километраж. Пора машину сдать или новую купить, а к себе вернуться, хватит мозги трепать. И не едет — летит, окрылённая, перед дверью только думает, а что если… Не любит. Забыл. Там другая. А что если сдался, и у путей нет возврата? Дверь Чанбин открывает, удивляется, в гостиную провожает, народ ко вниманию привлекает. А Дали уже всё равно, честно, будь тут хоть сцена, взяла бы микрофон и пропела. Смотрит в омуты, падает в патоку, и усталость такая накатывает. Улыбка ползёт по лицу, им двоим лишь понятна к чему. — Нуна… — Чонин, я не уйду.

Двадцать ему! Куда ты? Зачем?

Космос открытый, сбой всех систем.

Ей тридцать два… Сбрендила, точно!

Что ж так внутри болит, кровоточит?

Пальцы сжимает в волненье до хруста,

Разум - delete, оставить лишь чувства.

Ей тридцать два... Да к чёрту! Увязла.

Когда на двоих, любовь не опасна

@katrin_sakura