Помутнение сознания

—— Все болело изнутри и снаружи, кожу неприятно тянуло и жгло, каждое случайное прикосновение, излишне резкое движение отдавались иглами. А ведь это было только утро, тело отдохнуло за ночь, а отдохнуло ли на самом деле? Такое стало происходить чаще, чаще, чаще, он не знал и не помнил как, зачем, почему с ним это происходило, что он делал вчера, позавчера, всю неделю. Время было субъективней, чем раньше, странней, путаней. Все было картонкой под телом спящего бездомного в промозглую питерскую осень. В первый раз, или в один из первых, но точно в первый, что Серёжа запомнил, он с гордостью посмотрел на Волкова, думая «видать, ночка была жаркой, даже стоять больно» и улыбнулся, показно и без силы закусив губу. С полу-закрытыми глазами подошёл к Олегу. Знаете что он получил в ответ, когда заглянул в родное лицо? Полный боли взгляд любимых черно-карих глаз. Все сразу стало понятно. Это был не он. Это был не его Олег, Олежа, Волче, не его любимый, единственный мужчина, которого он любил и желал всю жизнь. Хотелось выть - настолько грязным он себя чувствовал. Хотелось сдирать с себя кожу, заменив обычную губку для душа на железную для посуды, которая тогда услужливо лежала на кухне их съемной квартирки. «Прости» застыло на губах, которые даже не открылись, чтобы произнести слово, перебирая буквы, будто они кубики или старые поломанные пластиковые животные с облупленной краской, которыми он играл, будучи ребёнком в детдоме. И он отшатнулся, будто током от незаземлённой розетки ударило. «Серый?» повисло в воздухе, размазавшись густым пятном чёрной грязи по лобовому стеклу. Конечно, Олег теперь думал, что он специально это делал, что он спал со всеми подряд, только чтобы сделать больно. Но он не помнил ни черта, ни единой секунды. Было ли ему хорошо тогда? Как, блять, могло быть хорошо, если это был не Олег? В какой из неправильных вселенных, не имеющих права, не то что на существование, даже на упоминание? Он в ужасе быстрыми шагами вылетел из спальни, закрылся тогда в ванной. До онемения в ладонях и лице погружал себя в ледяную воду. Это было ужасно, это было мерзко, противно, было невозможно это терпеть. Что он мог сделать сейчас? Ничего. Ничего не исправить, он все разрушил, даже не помня об этом. Таким же несчастным и сломленным он чувствовал себя и сейчас, да и каждый раз, после провалов в памяти. Со временем к боли и засосам добавились синяки от укусов, позже следы от чужих ногтей, ещё позже какие-то толстые полосы. В такие моменты он не смотрел в глаза Олегу, избегал его взгляда по несколько дней, иногда по неделе, пока все это безобразие не покидало, или, хотя бы теряло цвет на его коже, усыпанной веснушками под одеждой. Волков волновался сверх меры, ловил Разумовского, пытался заглянуть в глаза, но тот лишь отворачивался, зажмуриваясь. Как он мог? Как теперь смотреть на него? Как жить, зная что предал? Все проходило, наверное. Но это не проходило. Он не помнил почти ничего из своего детства, а жизни до детдома у него как будто и не было. Не было шести лет. Но, наверное, никто не помнит себя в таком возрасте. Другое дело, что остальные моменты из жизни тоже порой выпадали. Оказывался черт знает где и черт знает как, ничего не помня, слыша лишь странные звуки, похожие на сломанное радио, очень инородное, чужое, пытавшееся взять контроль. Эти голоса по радио постоянно спорили. Сколько их было? Не разобрать, нет, слишком сложно, нечетко, но четко одновременно. Как будто внутри самой головы, как будто кто-то говорит на ухо, но уже за барабанной перепонкой, находясь внутри. Его мир был нереальным, чувствовался сном, пространство сплеталось и расплеталось, металось из стороны в сторону как флаг России на ветру. Все эти провалы в памяти выматывали, будто он марафон мысленно пробежал, вкладывая в скорость всю свою жизненную силу. Кто знает, может так и было. Он просто устал и его клонило в сон, но каждый раз он боялся, что никогда не придёт в себя, не увидит Олега, ни счастливым, ни грустным, ни злым, ни спокойным. Разумовский был замаран чужими прикосновениями, но все чего ему сейчас хотелось - поцеловать, посмотреть в глаза. Он тихой тенью тащился по коридору на большую кухню, которая только недавно стала их. Стены снова пошатнулись и Серёжа на мгновение зажмурился. Что-то тяжелое легло на его плечо. - Серый.. - нет нет нет опять убегать. На глазах наворачивались слёзы, но он успокаивал себя тем, что плакать бессмысленно - Давай поговорим. - О чем? - с невозмутимостью в голосе сказал Разумовский куда-то в сторону. Олег потребует ответов, но каждое его слово будет звучать как издевка. - Об этом - Волков осторожно дотронулся до укуса на молочно-белой шее и Серёжа зажмурился, потом открыл глаза и виновато начал сверлить взглядом пол. - Это ничего не значит. Ты знаешь, что я люблю тебя, Волче, я.. я... я не помню. Как это было, с кем и для чего. Я просто хочу, чтобы ты не дум- он собрался с силами и, наконец посмотрев на своего Олежу, закричал. Лицо было не Олега. Это был не Олег. Картинка поверх обычно прекрасного лица двигалась, застревая в сетчатке - Нет! Нет! Пожалуйста! - он захлопнул глаза, но стало только хуже: ярче и ближе. Он рухнул коленями на паркет. - Серёжа! Серёжа! Что с тобой? - его взяли за руки и он заплакал навзрыд. Сейчас будет какой-то пиздец, сейчас все будет плохо, это нечто найдёт и убьёт Олега. - Пожалуйста, умоляю, умоляю, не трогайте его. Пожалуйста - его голос был сырым и гнусавым от слез. - Меня никто не тронет, эй - Волков осторожно взял подбородок Разумовского рукой - открой глаза. Это было сказано спокойно и тихо, но Серёже показалось, что кто-то с голосом Олега срывался на крик, и его сильно затрясло. Тем не менее он хотел посмотреть на эту тварь, выдававшую себя за Волкова. - Нет! - он ещё громче закричал в ужасе. Все было в крови, у Олега, теперь точно его Олега, была уродливая дыра от пули рядом с центром лба, из которой лилась противная кровь. Прозвучало «Боже, что с тобой происходит, Серый?», но в голове кто-то протяжно кряхтел «запах запах запах кроооооови крооооови запах» да так, что затошнило и заболела голова, которую Серёжа сжимал тисками рук. - Я с тобой, я рядом. Слышишь? Олегу было страшно до боли, он никогда не видел своего Серёжу таким. Тот был сильным, храбрым, умел терпеть унижения с высоко поднятой головой, выносить удары в лицо и грудь, выбрасывая из себя язвительные комментарии, не замечать ничего, когда шел к цели. Ничего кроме Олега. Сейчас же Сергей Разумовский был разбит, по нему было видно, что он не понимал где находился и что происходило вокруг. Олег сидел рядом с ним, аккуратно гладил по плечу и молился, чтобы Серёже стало лучше. А тот весь трясся как от ужасного холода, его тело сводили болезненные судороги, по щекам уже не текли слезы, просто была безмолвная истерика. Прошло десять минут. Двадцать. Тридцать. Сорок. Ему то хорошело, то резко и неожиданно плохело. Олег уже сам был готов от бессилия кричать. Он совершенно не знал что делать, как помочь справиться с неизвестным безумием. - Серый, мы должны найти тебе, не знаю, врача какого-то. Тебе надо, ты так долго не протянешь - он чуть тише добавил, заглянув глубже в глаза любимому - Ты нужен мне. Я не выдержу это все, эту жизнь без тебя. - Ты тоже нужен мне, Олег - его голос подрагивал и был неровным, как будто он задыхался. Прошла еще четверть часа, Разумовскому стало легче, он уже спокойнее дышал и почти не трясся, но все вокруг до сих пор было расплывчатым и дребезжало. Волков встал и выудил из кармана брюк пачку неароматизированных сигарет без кнопки, ловко вытянул две, протянув одну Сергею с немым вопросом «будешь?», на что получил кивок и вторая сижка уверенно была схвачена тонкими длинными пальцами рыжего. Чёрная зажигалка щёлкнула кремнием и резко выскочил маленький огонёк пламени, незамедлительно поджегший один бумажный конец за другим. Сергей курил очень редко, а Олег... Олег дымил как паровоз, в любом месте и при любой возможности. «Ты так себе рак легких заработаешь. Если заболеешь - будешь на химии нонстопом блять. Кто тебе тут умереть позволит?!» Разумовский помнит их первую сигарету на двоих. Оба закашлялись, затянувшись слишком сильно, у Серёжи тогда даже в уголках глаз слезы выступили. Все было так просто в их шестнадцать, хоть в то время так и не казалось. У Разумовского тогда почти не было моментов, которые выпадали из его памяти, а Волков тогда был ещё безбашеннее. Серёжа часто шутил, что Олег в детдоме, потому что анархию и стакан портвейна лишили родительских прав. Да и сам он был не лучше: постоянно вместе с Олегом сбегал из детдома на ночь, к заветной бутылке вина, ответственно ждущей их в парке; постоянно спорил с учителями, за что получал выговоры и двойки, его единственные двойки, ведь он всю школу был отличником, не считая этих уродливых загогулин в журнале. Он был лучшим во всех дисциплинах, даже в физике, кода она началась, и любил учиться. Больше разве что он любил только Олега Волкова, черноволосого рослого паренька в мятой футболке с Арией. - Олег... - М? - вопросительно вскинул бровь, глубоко затягиваясь и выдыхая терпкий белесый дым. Такой смешной. - Я люблю тебя. Я не хотел все испортить, я бы никогда, ты знаешь, я бы никогда, мне никто не нужен кроме моего Волче. Олег глубоко вздохнул, затянулся и на вместе с дымом выдохнул: - Ты не портил. Я бы понял, если бы ты хотел с кем-то другим. Мы с тобой вместе всю жизнь, это, наверное, приедается. Ты ведь жизни кроме меня и детдома толком не видел. Не потеряешь меня в любом случае. - Господи, Олег, не говори мне такие вещи. Мне другой жизни и не надо, не надо сейчас, не надо было никогда. Ты не можешь приесться! Ты не можешь так думать! Неужели не веришь? - громко протараторил Сергей. - Я тебе верю. Просто говорю: я бы понял. Тебе бы не пришлось шифроваться и врать. - Мне бы не пришлось это говорить. Они молча курили, устало смотря друг на друга, и так сигареты три. - Что мы будем делать? - А разве что-то надо? - Серый, не юмори, сейчас не тот момент. - Но все ведь хорошо. Я с тобой. Я счастлив. - Серый - Олег устало потёр переносицу и, оторвав три пальца от неё, посмотрел на товарища обеспокоено - Ты нужен мне, а тебе нужна помощь. Ты не справляешься сам, каким бы невероятно сильным ты ни был. Я боюсь тебя потерять и боюсь видеть как ты страдаешь, слышать как ты плачешь и кричишь от страха. - Такое не повторится, я обещаю, ты больше не увидишь меня таким. - Долбоеб, дело не в том, что я это видел, дело в том, что тебе больно. Как это может быть нормально и как я должен не переживать за тебя, ты это себе как блять представляешь? - Не знаю, мне кажется, что все нормально - он спокойно пожал плечами, докуривая сигарету до фильтра. - Тебе кажется. - Ладно, я думаю, я правда не в порядке. - Ну неужели! - прозвучало слишком громко, с облегчением. - Я боюсь тебе навредить, подумать, что ты кто-то другой, подумать, что ты - кто-то навредивший моему Олегу. Я никогда себе не прощу, я никогда не смогу, я не захочу, Олег. Олег, пожалуйста, при первой опасности - уходи от меня и не возвращайся. Если я хотя бы ударю те- - Никуда не уйду - парировал Волков. - Олег! - как просьба, как мольба. - Сергей! Серый, я не брошу тебя в таком состоянии. Я не монстр. - Но я монстр. - Ты ебнулся? - Сам видел, что да. - Разумовский, имей совесть. Волков достал ещё одну сигарету, но Серёжа осуждающе по смотрел на него взглядом «ты всю пачку выкурить за пару минут захотел?» и тот убрал цилиндрик с табаком. - Можно тебя обнять? - немного смущенно спросил Олег. - Почему ты спрашиваешь? - Ты весь трясся, когда я пытался до тебя дотронуться. Я не хочу чтобы так было снова. Молчаливо наклонился к Серёже и обнял крепко-крепко за плечи.