Ведьма и золотой дракон

— Он побежал сюда! — Туда! — Нет же, он там! Голоса приближались и отдалялись, волнами накатывая на затуманенный разум Тэхёна и лишь усиливая чувство тошноты. Сырая земля была усыпана опавшими листьями, что обычно крошились в пальцах и сминались с приятным хрустом, но после дождя они размокли и теперь липли к шее Тэхёна, щекам и лбу. Воздух был влажным и тяжёлым, усложняя процесс вдохов и выдохов, которые кружили голову больше того, что ему подсыпали в вино в равной пропорции с мёдом и специями. А Тэхён, глупый, конечно, верил добродушным мужикам из таверны. Сначала они были не очень приветливыми, завидев странника, заблудшую душу, но всё изменила маленькая деталь, за которой Тэхён не уследил. И речь даже не в объявлениях, что, кажется, всю его долгую жизнь висели то тут, то там в столице, а в том, как Тэхён нечаянно ухватился пальцами за золотую, а не медную монету, из-за чего его озноб пробрал, а прежде смуглая кожа словно задрожала, и под ней прокатилась чешуя, наружу пробиваясь золотинкой и отсвечивая в тусклом свете свечей. Он был уверен, что никто не заметил, а потеплели к нему присутствующие из-за того, что он угостил их напитками за свой счёт. Ни о чём не подозревая, он говорил о рыбалке на быстрой реке южнее леса, что оброс поля за Ханяном, и потягивал тёплое вино. Он пил уже много раз и знал, какой эффект производит на организм алкоголь, но в этот вечер всё было иначе. Никакого приятного трепета, никакого удовлетворения — в один момент у него закружилась голова, и стало гораздо сложнее контролировать себя, в другой перед глазами всё поплыло, и он ошибочно принял за полёт сильные мужские руки, что тащили его подальше от таверны. Какое-то время ему даже было смешно, пока не зазвенели цепи. Тогда-то Тэхён и припустил ползком, затем кубарем через поля, мимо пугал, в лес. Он тщетно пытался вернуться к своему привычному обличию, но то, чем его опоили, потупляло силу, превращая его в обыкновенного человека, что не очень-то превосходил своих преследователей. Неудивительно, что он две стрелы схлопотал и хорошенько приложился лбом о дерево, прежде чем свалился в овраг, всё ещё чувствуя, как земля под ним кружится. Закрывая глаза и выдыхая облачка пара, он был готов сдаться и мысли его хаотично бросались к цепям, темницам и шаманам, что пытали бы его до конца времён при дворе. В голове он слышал не столько шелест листьев, сколько звон металла, пока в неё не пробрался чей-то вкрадчивый голос, подобный прохладному осеннему ветру, что трепал его чёрные как вороново крыло волосы. — Вставай, — кто-то упрямо тянул за рукав перепачканной в грязи и крови рубахи, — ну же, вставай… Он плотнее закрыл глаза, про себя думая, что ни на полпальца с этого покрывала из листьев не сдвинется, какими бы привлекательными ни казались шепчущие мольбы. Наркотик похищал его боль, что сочилась из тех мест, куда попали стрелы, вместе с кровью, как и его желание содействовать в своём похищении. Он был согласен провалиться в конец своего бытия сейчас, пока тошнота отступила, и он чувствовал себя таким невесомым без крыльев, как будто уже раскрыл их, хотя неведомая сила приваливала его к земле, усложняя передвижение и для него, и для того, кто пытался волочить его по протоптанной дорожке.

***

Во сне Тэхён витал в облаках. Свободно, без страха попасться кому-то на глаза. Солнце играло в чешуйчатом покрытии, то ли напитывая золото, то ли само напитываясь им. Казалось, пролетел он всего ничего — пара раскинувшихся внизу рисовых полей, один крохотный лесок, и почти достиг высокого забора, которым был обнесён Ханян. Он мог бы лететь гораздо дольше и дальше, только жгучая боль в левом плече не давала. Сквозь сон он рыкнул, морщась и упираясь головой в невидимое для него, сонного, препятствие, которым служил деревянный пол. Сначала боль, затем приятное тепло, даже жар, после потрескивание костра или, скорее, поленьев в печи… — Тише-тише, — девичий шепчущий голос пробудил его окончательно, но сил дёрнуться или даже перевернуться с живота на бок не хватало. — У тебя тут раны на спине, я всего лишь лечу их травами. — Тра-ва-ми, — с заплетающимся языком пробормотал парень, так же неуверенно и нечётко проговаривая: — Знаю я ваши травы… — Не сомневаюсь, — она зарылась в его волосы пальцами, выдавая смешок, который по всем правилам Тэхёна должен был напугать, но рассмешил. — Можешь получить титул дракона маковых полей. Неужели совсем с головой не дружишь? Тэхён не дружил. Сколько себя помнил, не дружил. Вечно лез на рожон, хотя старшие говорили держаться от людей подальше. Байки травили о рыцарях и охотниках, о ведьмах, что всю кровь драконью за ночь сцедить могут для своих зелий, но главное — о короле из Ханяна, что разобрал бы всё золото драконье по чешуйкам и продавал бы в другие провинции. А он всё равно полез. — Больно, — он шикнул, затаивая дыхание и всё больше морща своё симпатичное замурзанное лицо, когда тёплое и густое варево из трав заструилось по его голым плечам и спине. Наркотик понемногу отпускал, а настоящая боль отрезвляла, а не мутила. Потому, когда он открыл глаза, почти чётко увидел печку и искорки, летящие от потрескивающих деревяшек, край сшитой ткани, на которой он лежал на безопасном расстоянии от огня, а ещё девушку перед собой. Он даже не сомневался, что она — человек. Две руки, две ноги, вздутый ханбок серого цвета, чёрные волосы с беспорядочными, словно ненатуральными кудрями, но такое красивое лицо. Прямо загляденье, которое его так удивило, что густые брови чуть приподнялись, сменяя изумлением гримасу боли. — Меня две или уже одна? — вдруг спросила она, наклоняясь ближе и закрывая собой огонь. У неё было чистое бледное лицо с раскрасневшимися от тепла в доме щеками и кончиком носа. Когда она тряхнула головой, склоняя её набок, кудряшки упали ей на лоб. Скосив глаза, она выставила вперёд нижнюю губу и с усилием дунула. Непослушные локоны тут же разлетелись в стороны. — Одна, — промямлил Тэхён, по-прежнему прилагая больше усилий для разговоров, чем обычно. — Это радует, Тэхён, — она отклонилась в сторону, заставляя его следить за ней взглядом и чуть опускать подбородок, елозя щекой по ткани. — Откуда ты знаешь? — спросил он медленно, гадая, действительно ли она говорила про дракона или это ему причудилось, и как она могла узнать его имя. — Под воздействием опиума ты мне всё разболтал, — поделилась она серьёзно. — Что?! — он дёрнул головой и в шее неприятно хрустнуло. Незнакомка заливисто рассмеялась, разве что в ладоши не хлопая, так как придерживала руками ещё тёплую металлическую чашку с травами. — Шучу, — она ласково погладила его по здоровому плечу, постепенно приближаясь к шее и разминая её пальцами почти до мурашек, чем заставляла Тэхёна ёжиться. — Я слышала, как преследователи звали тебя драконом. А дома сама проверила. Думала, водяной ты, огненный?.. Но тебе повезло, что я решила сначала золото на тебе испробовать, а не сразу водой поливать или кочергой раскалённой тыкать… А «Тэхён» у тебя на правом сапоге выцарапано. — Ты меня отдашь королю? Неподдельный испуг в глазах парня не был и вполовину таким забавным, как разговоры с ним ранее. Она вообще-то понимала, почему он боится. Тэхён попытался оттолкнуться пальцами от пола, но не смог и пошелохнуться. — Нет, зачем мне? — девушка потупила взгляд в чашу, покачивая её вязкое содержимое. — Король тебя убьёт и раздаст в качестве даров правителям, с которыми удастся заключить союзы. Он все крохи волшебного хочет изничтожить, стереть в порошок и заглотить как опиум… Веры ей всё равно не было, хоть она и спасла, хоть и улыбалась ему, но Тэхён знал, что люди были по-настоящему дружелюбными лишь до тех пор, пока не узнавали, что он дракон. Пока между ними сохранялась эта тайна, Тэхён мог чувствовать себя самым обыкновенным, удить рыбу с мужиками, сидеть вечерами в таверне, слушать слухи о короле. Но как только кто-то узнавал, это заканчивалось побегом, стрелами, мечами, неистовым страхом и затишьем в пару десятилетий, в которые ему больше не хотелось иметь никаких дел с людьми. Он еле повернул голову на другой бок, временно выпуская хозяйку дома из виду, и вдыхая поражённо, с новым испугом, когда столкнулся с тенями на стенах, с раскиданными по небольшой комнатке травами, амулетами и зажжёнными свечами. В одной из теней ему причудился человеческий череп, и он нечаянно качнулся назад, упираясь правым боком в колено девушки. — Ты ведьма? — снова заговорил он с ней. — Кан Ми, — представилась она, тоже разглядывая бардак в домике. — То есть можно просто Ми. Или Кан Ми, если тебе так удобнее. — Ведьма? — повторил он с осуждением, опять поворачивая к ней голову и глядя упрямо. — Та, что бусы из зубов человеческих носит и пьёт драконью кровь, чтобы не стареть? Она уставилась на парня непонимающе, полагая, что у него тоже чувство юмора имеется. Но он, кажется, был серьёзен. — Что? — скривилась она. — Кровь пить? Какая мерзость… Где ты такое услышал? В деревне? В городе? И зубы ещё приплёл… Бр-р, как-то неприятно думать, что зубы из чьего-то рта будут висеть у меня на шее. — Тогда ты проклинаешь? — не унимался Тэхён, чуть шевеля плечами. — Проклинаю, — уверенно заявила она, — ещё как проклинаю. Особенно тех, кто гоняется за вымирающими драконами, русалок в сети ловит, кикимор науськивает и на рынке цены выставляет. Тебе, золотому, не понять, но ты представляешь, во сколько мне свечи обходятся? Она выдохнула обречённо, чуть сжимая губы от обиды. И так же, от обиды, выложила пучок трав на глубокую рваную рану от стрелы ниже правой лопатки Тэхёна. Он так и ахнул, чуть расширяя глаза. — Прокляни и тех, кто наркотик делает, — вскоре пульсирующая боль временно стихла, заставляя Тэхёна расслабиться. — И стрелы. Последние мне совсем не нравятся. Кан Ми усмехнулась, вновь расцветая. Она смочила пальцы в тёплом отваре и, дотянувшись до лица парня, оттёрла грязь с его подбородка. Поскольку он не отстранился и не стал угрожать ей обращением в большого могучего дракона, что мог бы разрушить её крохотный домик, для следующих умываний она запаслась платком. Тэхён забавно жмурился и сжимал губы, пока она смывала грязь с кончика его носа и осторожно протирала место ушиба на лбу, стирая запёкшуюся кровь. Когда она закончила, он почти полностью пришёл в себя. На ноги встать ещё не решался, но с горем пополам и не без помощи Кан Ми смог сесть, а тогда она напоила его чаем с мятой и мелиссой и накормила не самым лучшим рисом. — Ты правда не собираешься продать меня? — жалобно протянул он, набивая щёки кашей, какой бы она ни была. — Нет, разве что крови немного возьму… — Кан Ми, — произнёс он с запинкой, — я тебе обязательно отплачу. — Я принимаю золотом, — зарываясь пальцами в кудрявые волосы, сказала она, — но могу и натурой.

***

Обычно одиночество толкало Тэхёна на всякие безумства, вроде прогулок по людным местам и пьянству с перспективными охотниками на драконов. Но за всё то время, что раны на плече и спине затягивались, от ушиба на лбу не оставалось и следа, и на завтраки и ужины была рисовая каша, часто с закусками, Тэхён ни разу не почувствовал себя одиноким. Кан Ми была забавной. Она много чего рассказывала, учила Тэхёна держать топор и разжигать огонь, водила его в сумерки к лесному озеру смотреть на русалок, напевала неизвестные, чарующие песни, танцуя босиком на мокрой от росы траве, и он иногда допускал шутки о том, что слышал, будто бы ведьмы предпочитают танцы голышом. Как-то они вместе пили рисовое вино, что пахло просто отвратительно, — до того плохо, что Тэхён то бледнел, то краснел, поднося стакан к губам, — но вызывало невероятное чувство эйфории и снова заставляло летать без крыльев. Их Тэхён взаправду не расправлял целую вечность, потому что элементарно страшно было попасться кому-то на глаза, хоть Кан Ми и убеждала, что на той опушке за лесом, в полнолуние, никого не встретишь и можно полетать в темноте. Так что Тэхён летал только в мечтах, попивая вонючее вино и то и дело опуская голову и с улыбкой наблюдая за копной кудрявых волос, что приближались и отстранялись, когда Кан Ми в порыве нежных чувств и хохота упиралась лбом в его грудь. В такие моменты Тэхён поднимал ближайшую к ней руку, готовясь приобнять её за плечо, но всякий раз робел и опускал ладонь на деревянные ступеньки, на которых они сидели. Он совсем не разбирался в человеческих чувствах и был не уверен, что сам способен испытывать что-то такое. Но сердце в груди постоянно щемило, когда Кан Ми уходила в деревню или в город за покупками, в шутку предупреждая, что если вдруг её повяжут и повесят, хозяйство — эти десятки чашек и тарелок, из которых росли разных цветов и размеров пучки зелени, — будет на нём. — И почему в тайных книгах не пишут, как поменять запах этого напитка? Сколько на травах не настаивай, «насладиться» ароматом не выйдет, — она задрала голову, чуть прикрытыми от усталости и чувства расслабленности глазами глядя на Тэхёна. Ночи в лесу были сказочными: огромная луна вырастала над опушками, и становилось так светло, как днём, но в то же время мир вокруг делился на тёмные закоулки лесной чащи, протоптанные высветленные тропинки, мрачную полянку с правой стороны домика и ступеньки под самой луной. Тэхён тоже выглядел иначе в ночном свете. В разы привлекательнее, что ли. И иногда, когда он был особенно взволнован их близостью, в его карих глазах вспыхивали золотистые искорки. — И кто-то что-то говорит про дыхание дракона, — заикнулся он, — когда пьяница из города может так дыхнуть, что ух… Голос его замедлился и притих, когда он поймал взглядом губы Кан Ми, что кривились в улыбке. Она согласно кивала, придвигаясь чуть ближе, желая спрятаться в его груди от прохладного ветерка. Чтобы подразнить, она дёрнула за низ широкой льняной рубахи, вместе с тем вызывая у Тэхёна нервное сглатывание. Он понятия не имел, какого чёрта его тело реагировало на неё, и спрашивал себя, каково это ощущалось бы в качестве дракона. Наверняка внутри него ничего не трепетало бы, потому что его большое золотое сердце запросто могло переварить эти ощущения. А ещё у Кан Ми не было бы шанса придвинуться опасно близко к его губам. Тэхён поднял плечи от испуга, сводя глаза почти к носу, пока пялился на неё в лунном свете. Он был глупым, но догадывался, для чего на самом деле людям даны губы, руки и прочее. И ведьма решила укрепить его догадки, превратив их в знания. Ей давно хотелось сделать это. Пока Тэхён не решался, она придержала его пальцами за подбородок, обхватывая пухлые губы и целуя их неистово, жадно, в нарастающем темпе. Он был неловким, но схватывал на лету. Вскоре не только размыкал губы и боролся с ней языком, считая это какой-то детской игрой, но и рукой скользил по девичьему колену, задирая всё выше и выше ночную рубаху, под которой ничего не было. Он послушно ждал, пока она развязывала верёвочки на штанах, которые штопала для него, и принимал как должное непривычные ощущения в паху. Самым необычным и в то же время приятным ему показался момент, когда Кан Ми забралась на него верхом, горячая и мокрая. Она делала всё сама, но Тэхён старался запомнить на будущее, потому что был уверен, что это «будущее» у них ещё непременно будет. Ну или почти всё сама — больше до тех пор, пока Тэхён не оказался внутри и не начал интуитивно двигать бёдрами вверх и вниз, входя глубоко и заряжаясь её жаром в прохладную лунную ночь. Деревянные ступеньки поскрипывали, где-то в лесу ухали совы, а Тэхён путался пальцами в кудрявых волосах, не зная, как насладиться её телом, её поцелуями, ей всей и не разорваться между всем этим. Он находился на грани Рая и Ада, желал большего, но заканчивал чересчур быстро, потому что был не готов к потрясающему финальному чувству. Оно захлестнуло его огромной волной, и он впервые сорвался на какие-то безудержные, неконтролируемые стоны, гортанные и низкие, рычащие, как когда-то от боли, только в этот раз от испытываемого наслаждения. Кан Ми через пару минут замерла на нём, по-прежнему не слезая с колен и не отстраняясь. Он не понял, в какой момент ей стало хорошо и когда это закончилось, но они оба немного вспотели и чувствовали себя серьёзно опьянёнными, хотя дело было явно не в вине. — Со мной ладно, — она погладила его по щеке, а он покорно тянулся за её прикосновениями, — но с другими нужно контролировать себя и не кончать внутрь. Иначе можно нечаянно наплодить маленьких дракончиков, понимаешь? Тэхён не понимал. Это было что-то за гранью. Единственное, что было для него яснее некуда, он тут же озвучил: — Я не хочу с другими. Я хочу только с тобой.

***

Тэхён обещал быть осторожным и много работать, чтобы компенсировать весь тот рис, что съедал вечерами после прихода из города. Кан Ми его, разумеется, отговаривала, лгала, что и сама неплохо справляется с продажей недействующих зелий и сбытом трав из леса, но Тэхён упорно рвался в люди. Его счастью не было предела, когда он смог купить для себя новую одежду, а перед этим — одежду для Кан Ми. Она не разделяла его восторга от лилового цвета ханбока и лент, которых он для неё набрал, но ей нравилось, когда вечерами они сидели у камина, он расчёсывал деревянным гребешком её непослушные кудри и стягивал их лентами, попутно тренируясь в завязывании бантов, но чаще — узлов. Тэхён считал это хорошим способом расслабиться перед сном, — на втором месте после секса, — а Кан Ми относила это баловство с волосами к заботе, которую проявляли друг к другу возлюбленные. Тэхён ни разу не говорил, что любит её, потому что этого не говорила ему она. Он вроде как подхватывал всё у неё, а потом ворчал, что она неправильно научила его ложку держать, и что люди за обедом держат её пальцами, а не в ладони. Иногда цеплялись к нему бранные словечки от рабочих. Иногда удавалось научиться каким-нибудь глупым, но якобы красивым фразам от богачей, что прогуливались улицами, пока Тэхён чистил конюшни. Вонял он в конце рабочего дня просто ужасно, но с животными ладил, как ни с кем другим — на втором месте после Кан Ми. — Вернись максимум с сумерками, — выставляла она ему временные рамки каждое утро, крайне редко позволяя задержаться на дольше. — И не пей ничего. И… — Не буду я брать золото в руки, — успокоил её Тэхён, наклоняясь к столу, за которым она рассортировывала травы, и целуя её в губы. — Я глупый, но не настолько. И я принесу домой вино. — Ладно. Она проводила его до двери взглядом, а затем с ещё большим усердием стала работать руками, в глубине души желая добиться настоящих успехов как в продажах, так и в ритуалах, чтобы Тэхёну больше никогда не приходилось уходить из леса и балансировать на лезвии кинжала, рискуя попасться. Он даже не представлял, как нервировал Кан Ми своими уходами. Она целый день места себе не находила, а вечерами любила его ещё сильнее, потому что каждое успешное возвращение считала чудом. Она даже не была уверена, что когда-нибудь расслабится и привыкнет к тому, что он работает. А Тэхён беззаботно насвистывал, топая по знакомым дорожкам, и с радостью управлялся с лопатой в конюшнях. Была ещё одна причина, о которой он умалчивал, потому что не считал это таким уж важным. Он работал у наместника, у которого было шестеро детей и двенадцать лошадей. Посчастливилось попасть, пока спрашивал о работе на рынке, и только потому, что старшая дочь наместника его заприметила. Она замолвила за него словечко, и с тех пор, как Тэхёна взяли, подозрительно часто выходила на прогулки вокруг конюшен. Порою она могла поболтать с ним, порою смеялась с его заверений о том, что он лошадей понимает, порою просто красиво шествовала вокруг, привлекая его внимание. Тэхён не думал, что делал что-то плохое, когда просто наблюдал или улыбался на её болтовню. В конце концов, он каждый вечер возвращался в ведьмин дом, и вновь чувствовал себя таким счастливым, как никогда прежде. Следуя своему обещанию, он штаны свои развязывать позволял только Кан Ми. И целовал он только её. Ну, почти. Один раз так получилось, что дочка наместника подозвала его к себе и стала просить туфельку, слетевшую с её ножки, надеть обратно. Он в работе был неприхотлив, и надел туфлю назад, попутно изумляясь тому, какая изящная ножка у девушки, какие чистые её одеяния, как приятно пахнет от неё, и не лесными травами, а цветами из мешочка, что болтались у неё на поясе. Тэхён старался потупить в себе это нарастающее чувство восторга, потому что он и так доверял людям чересчур сильно, и был уверен, что рисковать так, как с ведьмой, не стоит. Они ведь были в одной лодке, в отличие от богатой девушки, что держала губы бантиком и заглядывалась на него. — Поправь мне рукава, — попросила она дальше, — они задрались немного. Тэхён так не думал, но поправил, как просили. — И заколка в волосах накренилась… Он и это поправил, хотя нужды не было. — Что-то на губах, посмотри. Тэхён наклонился пониже, не понимая, что там может быть у неё на губах, когда очевиднее некуда, что на них только помада. А пока он пялился, девушка привстала на носочки и чмокнула его в губы. Это было совсем не так, как с Кан Ми, и он не мог понять, понравилось ему или нет, но почему-то сильно захотел, чтобы солнце поскорее начало опускаться, и он смог сбежать домой, в родное и знакомое, подальше от чистого, пахнущего цветами и богатого. Из-за раздумий он так скоро ушёл в себя, что пропустил удивление, что отразилось на девичьем лице после того, как она одёрнула руку с золотым колечком от руки Тэхёна. Она какое-то время пялилась на проблеск золотой чешуи, а потом поспешно скрылась в доме и поделилась странным открытием с нянькой. Та, в свою очередь, отчиталась об этом вечером наместнику, а тот передал слухи другим чиновникам, и как-то быстро все пришли к умозаключению, что за золотого дракона король всех не просто наградит, а в дарах купать будет. Так что, пока Тэхён мурлыкал под нос мелодию, что слышал от Кан Ми, кто-то подкрался к нему сзади и с первого раза огрел лопатой по затылку настолько сильно, что ноты в уме Тэхёна заскакали как попало, и способен он был на короткий отрывистый стон, прежде чем провалился в невесомость.

***

Кан Ми была на нервах по многим причинам. Она расхаживала босиком по деревянным ступенькам, нервно кусая ногти. Во-первых, Тэхён задерживался, хотя она очень его ждала. Во-вторых, она на рынке подслушала сплетни о том, что красивый рабочий при дворе Хан, — где и работал Тэхён, — поцеловал дочку наместника. В-третьих, она трижды за прогулку по рынку слышала новость о том, что якобы был пойман дракон, которого повезли по дворец в оковах. И либо размеры драконов очень преувеличены, либо он был в человеческом обличии, потому что везли его в паланкине. Кан Ми практически никогда не прибегала к молитвам кому-либо, но сегодня переживала так сильно, что припомнила и Бога, и Сатану. Она хотела, чтобы это оказалось нелепым совпадением, и чтобы Тэхён мог развеять сплетню о поцелуе, расслабленно рассмеявшись и напомнив, что он обещал делать всё только с ней. Думая, что столкнётся с ним в случае чего, Кан Ми припустила вниз по тропинке, что вела к городу. Он уже горел за лесом сотнями факелов, но особенно на фоне маленьких домиков выделялся дворец. Он блистал оранжевым, отсвечивал красным. Массивные двери ворот, что отворялись с первыми лучами солнца, всегда были закрыты по ночам. Стража патрулировала круглосуточно, чтобы никто не смог пробраться внутрь. И Кан Ми оставалось только поцеловать забор, когда она подобралась к нему. Как глупая, она заглянула через щель, подмечая сонного стражника, что всё рисковал уронить голову. Но в целом на улицах было пусто. Если Тэхён и оказался во дворце, если просто задержался с кем-то, если проводил ночь с дочкой наместника, у Кан Ми не было шанса увидеть его до рассвета. Это огорчало её очень сильно. Разворачиваясь и плетясь назад, она мечтала о том, чтобы к её приходу Тэхён был дома и уминал кашу, как обычно. Он бы пошутил, не летала ли она часом на шабаш, а потом они развалились бы на полу у камина и долго целовались. Но её надежды разбились вдребезги, когда за её спиной по городу прокатился рокот. Земля словно задрожала, где-то вдалеке послышались приглушённые крики. Кан Ми обернулась и воззрилась на покачивающуюся крышу главного здания дворца. Она тянулась вверх и вправо, затем влево, а через каких-то полминуты рассыпалась красными кирпичиками, выпуская наружу ослепительный золотой свет. У любого перехватило бы дыхание. Огромный золотой дракон казался в три раза больше солнца и во столько же раз ярче него. Он слепил глаза своим светом до слёз, и это могла видеть не только Кан Ми, но и все, кто были во дворце. Тэхён рвался наверх. Он устремлялся в ночное небо, к звёздам, тянулся в сторону леса, точно как гул и топот, что приближались наравне с испуганными криками. Кто-то бежал в сторону ворот. А Тэхён брыкался, старался взлететь выше, но огромные золотые цепи и стражники сдерживали его. Он ошибочно считал себя самым сильным, но какие-то цепи оказались сильнее, как и люди короля, и его пытки. Снизу в него запустили несколько десятков стрел, что отбились от золотой брони, а он взревел, как гром в самую сильную грозу, предвещая беду. Ворота Ханяна отворились. На секунду всё будто стихло, замерло, а потом на Кан Ми посыпались люди, как муравьи из муравейника. Они бежали прочь в ночных рубашках, босые, обезумевшие. Они бежали в лес, в то время как Кан Ми продвигалась в сторону города. Её сбивали с ног и толкали в плечи, толпой пытались унести подальше, но она упрямилась до тех пор, пока не оказалась внутри. Думала, все такие малодушные и сбегают, либо прячутся по домам, не смея нос высунуть, но на улицах собиралась орава бесстрашных, что запасались вилами и стрелами. Они всерьёз собирались помочь королю обогатиться золотой чешуёй живого существа, что так отчаянно боролось за свою жизнь. А Кан Ми говорила ему. Она ведь предупреждала. А он всё равно захотел работать в городе. А он всё равно попался. И как же? После поцелуя с дочкой наместника? После кувырканий в конюшнях? Кан Ми сжала руки в кулаки, глядя на барахтающегося в небе Тэхёна. Он рычал с подвываниями, ныл от боли, как будто плакал. Он выглядел напуганным и беспомощным, несмотря на то, что был таким огромным. В сотни раз больше Кан Ми, которая, кажется, вовсе не хотела его спасать. Он её предал. Он её обидел. Он сам был виноват, и, быть может, заслуживал погибели. На мгновение его голова опустилась, и отлив золота потускнел, медленно исчезая за стенами полуразрушенного дворца. У Кан Ми внутри всё сжалось от страха. Она решила, что он уже пал, а она это допустила. Когда это случилось, и осознание неизбежного накрыло её так же и чувством вины, и страхом, что ничего изменить уже нельзя, Тэхён снова вынырнул из-за стены, рыча громче. Не всегда люди хотели сотрудничать с Кан Ми, потому что она не умела варить зелья. Она не лечила болезни, не превращала воду в вино, была не в состоянии убрать гадкий запах крепкого напитка или вылечить заклинанием больного дракона. Зато она несла разрушения. Она занималась как огонь, и сеяла хаос, который, увы, был никому не нужен. Люди, что помнили её вспышки, боялись её точно не меньше огня, а лес её принял. Как она приняла Тэхёна. Волнуясь, что разучилась, Кан Ми вскинула руки небрежно, заряжённая переживаниями, а не злостью, и всё равно улочка, по которой она шла, вспыхнула с обеих сторон. Она попробовала ещё раз, раздражаясь больше из-за глупости Тэхёна и своей собственной, и чуть дальше загорелись крыши домов. Тогда она направила всю свою ярость в руки, раскидывая пламя то тут, то там по пути к дворцу. Дым с удушающим запахом гари поднимался всё выше над Ханяном. Столица превращалась в огромную раскалённую печку, которая потрескивала и плевалась искрами, привлекая внимание стражников даже больше дракона. Оставались люди, которые цеплялись за цепи, что Тэхён надрывал с каждым рывком вверх. Он бросался раз, другой, третий, а Кан Ми уверенно шла в его сторону, яростно махая руками. Люди давно не кружились вокруг, и раскалённая земля словно трескалась под босыми ногами ведьмы, расступаясь, расползаясь в стороны, выпуская Ад наружу. Ханян сам вспыхнул как спичка, но горел долго и очень уверенно, перемещаясь пламенем вдоль и направляясь к финальной точке — дворцу. Видя расстилавшийся внизу пожар, Тэхён терял надежду и силы. Он не знал, удастся ли ему сбежать до того, как пламя поглотит дворец, он и не надеялся, и только вид упрямо идущей по одной из улочек девушки, крохотной и кудрявой, вернул ему не просто жажду жизни, но и сильнейшее переживание. «Она ведь сгорит!» — прошибла его страшная мысль. Трепет со сковывающим страхом наполнили его золотое сердце, развеивая сомнения о том, что, будучи непосредственно драконом, его любовь к Кан Ми переварится и развеется. Тэхён поднапрягся, игнорируя дрожь в теле и тяжесть оков, а тогда предпринял очередную попытку выбраться. Цепи почти легко отпустили его, обрываясь со всех четырёх сторон дворца, и в небе, куда он воспарил, воздух был прохладным и свежим. Ранее сдерживаемое его золото болталось, сталкивалось, звенело, но Тэхён вовсе не чувствовал тяжести, когда спускался над городом, складывая крылья так, чтобы не обжечься. Он был таким большим, но менее чем за минуту сжался, растворился, смешался с дымом. Рыская руками по земле, он наткнулся на оковы, слишком большие для людей, выпутался из них и побежал по горячим следам ведьмы. — Ми! — он звал её, срывался на кашель и снова звал: — Ми! Кан Ми! Кан Ми! Прикрывая нос и рот дрожащей рукой, он жалобно шикал от раскалённой земли, что запросто могла расплавить его сапоги, и щурил глаза, пытаясь сквозь жгучий чёрный туман рассмотреть кого-либо. Наконец, он увидел её. Она двигалась словно в танце, прокручиваясь по кругу и легонько взмахивая руками. Кажется, она даже напевала что-то, но за треском древесины Тэхён не мог расслышать чётко. Когда он подобрался ближе, оказалось, что она не пела, а бормотала проклятия. Проклинала его и короля, проклинала дочку наместника, как безумная, роняя из ладоней пламя. — Кан Ми! — Тэхён обхватил её за плечи, удерживая на месте. — Кан Ми, пойдём домой! Ей хотелось двигаться дальше, хотелось добраться хотя бы до ступеней дворца, но было очевидно, что огонь справится сам, доползёт, захватит. — Кан Ми, любимая, — Тэхён тяжело дышал ей на ухо, тычась в кудрявые волосы носом, что пахли как и всё вокруг — гарью, — идём домой… Тут всё сгорит. Сгорит, вот увидишь… Он ласково поцеловал её в макушку, чувствуя, как она расслабляется, как её тянет к земле и как она обмякает в его руках. Тэхён думал, что сможет однажды отплатить ей — неважно, золотом, дорогими нарядами или спасением от злых людей. Но она спасала его второй раз, и это было слишком неоценимо, чтобы плата Тэхёна когда-либо приобрела ту же значимость.

***

У Кан Ми сильно першило в горле. Она покашливала сквозь сон, ворочалась, двигалась подальше от огня, в своём беспокойном сне всё ещё проходя горящие улицы. А Тэхён успокаивающими движениями поглаживал её по спине, обмакивал в тёплую воду некогда чистый нежно-розовый платок и оттирал грязь с девичьей шеи, щёк, лба. Он бережно перебирал и распутывал её чёрные волосы, часами расчёсывая их аккуратно, чтобы не сделать больно. Первое время ему казалось, что за ними гонятся, что люди из леса всё знают, всё видят, и вот-вот нагрянут. Но наступило утро, солнце заняло привычное место на небе, а над лесом ещё не до конца развеялось чёрное облако от тлеющего Ханяна. Он выгорел полностью, до последнего домика, до последнего столба, но остался в пределах высокого забора, не перекинувшись на лес или близлежащие поля и деревни. Люди разбежались кто куда, и хотя иногда Тэхён слышал треск веток и замирал с гребешком в руке, насторожено прислушиваясь, все проходили мимо, как будто не видели ведьминой избушки вообще. — Воды, — простонала сквозь сон Кан Ми. — Сейчас, — встрепенулся Тэхён немедленно, на коленях подползая к чаше, затем вставая на ноги и быстро перебегая от одного угла к другому, где стояло ведро со свежей водой. Она уже успела нагреться и стать комнатной температуры, но всё ещё приятно холодила горло Кан Ми. Она жадно пила, обхватывая руки парня, которыми он держал чашку. — Ещё. Тэхён проделал забег к ведру ещё раз, неотрывно и взволновано глядя на Кан Ми, пока она пила, вытирала губы рукавом и вновь растягивалась, прикрывая глаза рукой. Сначала Тэхён решил, что она так прячется от света, но когда её плечи задрожали, и она шмыгнула носом, напрягся больше. — Плачешь? — неуверенно спросил он. Она скривила губы, вдыхая с трудом, прерывисто, сотрясаемая беззвучными рыданиями. Её привычная жизнь, над которой она трудилась столько лет, тлела на задворках Ханяна. Больше никаких трав, никакого риса, никакой работы. И всё из-за кого-то, кто тянулся ко всему человеческому не за здравым смыслом, а вопреки. Тэхён опёрся локтем на пол, укладываясь возле Кан Ми. Он просунул правую руку под её шею, а левой ухватился за ночную рубашку, до которой раздел её, чтобы убедиться в том, что у неё нет серьёзных ожогов. — Всё в порядке, — он прижал её к себе, сам подрагивая из-за чувства вины и обиды. Он ведь хотел как лучше, а вышло как всегда. — Ты сделала всё правильно. У него перед глазами всё ещё стоял золотой изнутри дворец, золотые наконечники стрел, а главное — цепи. Он слышал их скрежет и звон во снах. — Только я был неправ, — он опустил руку ей на затылок, удерживая Кан Ми на своём плече, — прости, пожалуйста. Больше никакой работы и никаких людей. Я больше ни разу отсюда не выйду, если захочешь. А Кан Ми придётся, если они не собираются умереть с голода. Ей придётся пересилить себя и лгать, что она непричастна к пожару в Ханяне, ловить на себе косые взгляды и тщетно пытаться завести новых покупателей никому не нужных трав, чтобы позволить себе хотя бы что-то. — Ты сказала, что принимаешь золотом, — Тэхён убрал волосы с её лица, когда она немного отстранилась, заплаканная, с красными щеками и мокрыми ресницами. Из-за неудобного положения на боку он громко сглотнул, левой рукой дотягиваясь до грязного платка, который стирать нужно было очень тщательно. Из-под него он, позвякивая, вытащил две большие золотые чешуйки. Он бы ни за что не позволил себе потерять их и оставить для людей на улицах Ханяна, в который рано или поздно непременно придут, и снова возведут дворцы и дома… — Ты неплохо управляешься с огнём, и если мы оба возомним себя кузнецами, сможем покупать рис и даже завести настоящее хозяйство, — в его глазах заискрился знакомый восторг. — Я достану ещё, если нам будет не хватать. У меня её много. Кан Ми вздохнула, растеряно глядя на чешую и задаваясь вопросом, что страшнее — разбирать по огненным кусочкам свою душу или разбирать по кусочкам Тэхёна. — Никогда не бери больше, — сказала она, утирая слёзы с щёк его рубахой, — мы справимся, если будем держаться вместе. Он коротко кивнул, приобретая уверенность в том, что лучше, чем вдвоём, им быть не может. — Кан Ми, — он поморщился, вынужденный снова говорить это: — Прости за… всё. Начиная с моей находки в лесу. Прости, пожалуйста. Он извинялся и за ту случайность с дочкой наместника, и за то, что допускал мысль, будто среди других людей ему почти так же хорошо, как с ней в уединении в лесу. Кан Ми зажмурилась и мотнула головой, как бы говоря ему забыть об этом и не извиняться больше. Позже он может снова додуматься до какой-то глупости, которая покажется ему прекрасной идеей; или он снова воодушевится жизнью среди людей и попробует втянуть её в очередные неприятности. Но сейчас об этом не время беспокоиться. Тэхён нашёл её руку и крепко сжал тёплые пальцы, проговаривая то, что слышал ненароком в деревне или Ханяне, и что приобретало ценность со временем: — Я тебя люблю. Он смотрел на Кан Ми в ожидании чего-то, с надеждой во взгляде. — Я тебя тоже, — ответила она, не успевая схватить и глоток воздуха, как Тэхён вновь прижал её к своей груди, покачиваясь вместе с ней на полу и выдавая смешок. — Правильно, — протянул он, — так люди обычно и отвечают.