Видовая несовместимость

      Женские взгляды остры.       Похотливые, раздевающие, нежные, манкие, сладкие. Колят глубоко слева, под рëбра.       Микаса научилась распознавать их только на Хидзуру. Только к своим двадцати трем годам. Убийственно поздно.       Не важно, торговка ли с рынка, или высокородная кугэ из столицы. В нищих трущобах и на светских приёмах — всё одно — смотрят жадно. Режут, как ладно наточенные клинки. Были бы глаза ножницами — давно уже вспороли бы на нём одежду.       Микаса видит каждый жадный взгляд. Каждый: из-под ресниц, вскользь, в пол-оборота, в упор, провожающий, смеряющий от макушки до пят. Одни отворачиваются, прячась за рукава и веера — не их типаж, другие же смотрят с интересом. С голодом.       Чем маргинальнее проулки, на их пути, тем меньше притворства и кокетства в этих женщинах. Они хотя-бы честны в своих откровенных зовущих взглядах. Чем помпезнее светский раут, тем изощреннее и тоньше их флирт и тайные знаки. Те холеные красавицы из иного теста. А взгляды, под коркой коварства и придворной интриги — всё одно, сочатся тем же самым желанием.       Капитан идёт впереди. Всегда на полтора шага её опережает. Она извечно сзади, за его спиной. Под защитой и, одновременно, как надёжная опора с тыла. Он никогда не оборачивается, не оглядывается, не сомневается. Знает — она всегда подле него. Как танто подле катаны за его поясом.       В воображении Микасы, её собственное маленькое танто с красивой бисерной рукоятью совершает резкий взмах. Пролёт зигзагом, прыжки, выпады — одни за одним. Ювелирные, острые, крошечные, парные. Практически бескровные. Никому не дозволяет Микаса в своих фантазиях смотреть так на капитана. Танто уже в ножнах, лишь слегка покачивается бисерная кисть, свисающая с рукояти.       Микаса кровожадная. Когда дело касается её собственности — готова выпустить любому кишки, не раздумывая.       Танто, в её воображении, уже давно покоится в ножнах, а на краешке рукава её светлого кимоно алеет тонкая полоса.       Леви ступает широким твёрдым шагом, сквозь коридор разномастной толпы. Ей не разобрать лиц, наплевать на поклоны и шепотки. Только его прямая спина впереди, объятая иссиня-черным шёлком, имеет значение и служит ориентиром. Она не отстает, лишь уступает первенство на полтора шага.       Женщины, что смотрели на него со своей открытой и завуалированной похотью — теперь слепы. Микаса не прощает посягательств на её собственность. Она выколола им глаза. Своим изящным, бисерно-острым танто.       Но только в своём воображении. — Аккерман, ты что, спишь на ходу?  — Простите. Задумалась.       Тропинка из серого песчаника довела их до самого дальнего уголка роскошной резиденции Азумабито. До маленького каменного фонтана у раскидистой шёлковой акации.       Акация в самом цвету. Так-же, как и прекрасное дерево, розовыми кистями цветёт парадное кимоно Микасы. Рисунок на ткани повторяет пышные соцветия.       Они с Леви чудом сбежали с шумного светского приёма, но капитан снова хмурый. Смотрит чуть исподлобья, сурово. Сейчас начнёт отчитывать.  — Тебе бы зыркать на потенциальных инвесторов поласковее. Госпожа Широ, вон, чуть в обморок не свалилась.  — Они первые начали.  — Что за ребячество, Микаса? Тебе, как амбассадору ли не знать, как важен весь этот сраный этикет?  — Они смотрят на вас.  — Пусть смотрят. Всю жизнь косые взгляды ловлю. Мне не привыкать. А у тебя важная миссия горит. Будь собранней!  — Вы не видели того, что я видела. Не видели как они смотрят.  — Так же, как на тебя смотрят все эти разнаряженные даймё, полагаю?  — На меня?  — Да, на тебя. Заглядывают в твой воротничок, сверлят взглядом, пока не видишь. Это ты слепая, Микаса! Тебя ежедневно раздевают глазами сотни мужчин разных возрастов и сословий, а ты следишь только за тем, кто и как смотрит на твоего капитана? Микаса плавится и горит от его хлестких слов. На неё смотрят? Оценивают? Вожделеют?  — Это ужасно! Почему они смотрят на нас так?!  — Потому что мы с тобой — диковинка. Чужаки, маскирующиеся под своих. Видовое разнообразие.  — Вы давно это заметили?  — На тебя и раньше так смотрели, ещё в разведке. Вспомни хотя-бы Кирштейна.       Микаса хмурится, будто вспоминать пытается. Эмоции сменяются на её лице от недоумения к досаде и далее.  — А я вот, только сейчас стала замечать, как на вас женщины смотрят. — Она опускает голову, потупив взор, розовеет, и совершенно упускает момент, когда капитан оказывается к ней в неприличной близости.        Лицом к лицу, пожелай он того — легко вцепился бы зубами в её напудренный подбородок.  — А ты? Ты смотришь на меня, Микаса? Нравится то, что видишь?       Микаса не отступает ни на шаг. Не сейчас, когда он все-таки к ней обернулся. Не достаёт своё танто из ножен, но прямо в них приставляет к его горлу.       Бисер давит кожу на кадыке, и Леви нестерпимо хочется макнуть эту важную особу в фонтан. Стряхнуть с неё напыщенность знатного амбассадора, смыть макияж, содрать все слои шёлка и хлопка с её тела. Добраться до неё, первородной и первозданной, нагой и совершенной. До той, которую всё пытаются ежедневно высмотреть все эти Хидзурские шишки, своими прищуренными глазами таращась в её чуть отодвинутый воротник. До той, какую только он один её видел.       Взять бы, и нашлепать по румяной заднице — пусть горит и взвизгивает.       Негодница. Заноза. Душа...       Не видела она, как же.       А он видел.       Как Микаса на него смотрит — видит уже много месяцев. Смотрит исподтишка, и сама ничем не лучше этих благородных куге с тупым похотливым взглядом.       А теперь вот, её игрушечный кинжал у его горла.       Это что-то новенькое! Ему странно, колко у затылка, будоражаще. Неужели сможет его одолеть? Достаточно поднаторела?       Танто прижато крепко, и глаза Микасы напротив, блестят влажно — переспелыми сливами.  — Я попрошусь у королевы поехать послом в Хиндостан.       Микаса шепчет ему в дрогнувшие веки.Такова уж их ироничная разница в росте. Она извечно выше.  — С чего бы? — Леви щурится, упрямо но взгляд не отводит.  — Там есть малая народность, у которой в правилах покрывать всё тело чёрной тканью. Большим балахоном — руки, ноги, лицо. Так их женщины прячут от лишних глаз своих мужчин.  — Ну и катись, дурная…       Его зрачки пляшут в метаниях по её лицу, и сердце Микасы от этого вида безнадёжно отчаянно трепещет. Трепещет, и признается, само себе:       «Нравится, капитан. Бесконечно нравится. Смотрю. Смотрела бы вечно...»  — Вас увезу с собой. Заверну в сто слоёв парчи. И никто больше не увидит. Никому не отдам! — Шепчет последние слова, будто угрозу или проклятие.       Обычно, когда капитан ловит за хвост своё извечное косноязычие рядом с Микасой, ему не остаётся ничего, кроме как решить ситуацию силой. Снова все нужные слова растерял, лишь эмоции и гулкий пульс в груди при нём.       Силой, на этот раз — значит вжаться кадыком в удушающе-острый бисер, а своими губами — в её напомаженные мягкие губы.       И пусть прирежет прямо здесь! Или везёт куда пожелает и кутает его всего на свой вкус. Он давно уже пал храброй смертью в этом поединке. Истлел до костей, да только сердце всё никак не сгниет — птицей трепыхается.       В умелых нежных руках, после долгих тренировок, даже маленький, изящно расшитый бисером танто, становится смертоносным оружием.       И Микаса побеждает. На этот раз, не в своём красочном воображении, но наяву, прямо под сенью цветущей шёлковой акации. Целует в ответ — как давно уже мечтала.       Горячо, искренне, ликующе.       Пусть помада размазалась, ворот его кимоно смят, а её бисерное танто упало в траву. Ничто более не важно. Микаса всегда бьётся до победного.       И награда её, в этом поединке — неслыханно до этого дня, трепещущее райской пташкой суровое мужское сердце.

Ножны мои лишь -

Сердце твоё, милая.

Июнь в цвету.