millennium mambo

hypnosis

      Это будто гипноз.       От бездушной музыки закладывает уши. В толкучке под ароматным сигаретным дымом не видать ничего дальше своего носа. Ноги топчут пол, острые локти впиваются в рёбра; в общем ритме теряешься, погружаешься в толпу, как птица в нефтяную лужу.       Хёнджин улыбается. Глупо, бессмысленно — уголки губ сами по себе растягиваются, кривя рот. Хёнджину не хорошо и не плохо, он просто шатается под чарами гипнотических электронных ритмов, наслаждается приподнятым настроением этих сектантских поминальных танцев — танцев по беззаботной юности.       Из транса его вырывает крепкая рука на плече. Хёнджин чуть вздрагивает, ладонь уже смещается на шею, зарывается в длинные волосы на затылке. Ху-Ху хочет поцеловать его, но Джин упорно не открывает глаза и вытягивает шею. Ладонь настойчиво давит на затылок и Джин поддаётся — лишь бы Ху-Ху отстал.       Поцелуй мерзкий. От Ху-Ху пасёт дешёвым алкоголем и никотиновой жвачкой. Его губы слишком влажные, будто сальные, но в то же время грубые. Руки мозолистые и шершавые — слишком большие даже для Хёнджина.       Эти руки вытаскивают Джина из потока потных тел. В груди сразу просыпается невосполнимая пустота и холод. Хёнджину хочется погрузиться снова в этот гипноз, лишь бы ощутить невесомость и тепло.       А Ху-Ху всё ведёт его куда-то в темноту, шаря огромными руками по телу и цепляя длинными узловатыми пальцами цветастый свитер Хёнджина. Джин выучил эти уловки и точно знает, чего хочет Ху-Ху.       Он упирается руками тому в грудь и раздражённо мычит. — Поехали домой, — говорит Ху-Ху, игнорируя его очевидный жест.       Хёнджину удаётся вызволить одну руку и мягко шлёпнуть Ху-Ху по груди. Джин смеётся, но Ху-Ху это за шутку не считает. — Что ты делаешь? — возмущается он. — Что? — лыбится Хёнджин, снова толкая парня в грудь. — Едь один. — Один? — восклицает Ху-Ху. Он злится. — Почему я должен ехать один? — Почему я должен ехать с тобой? — вспыхивает Хёнджин. Он никогда не отличался терпением. — Потому что ты не можешь здесь оставаться, — констатирует Ху-Ху.        Его слова можно было бы списать на заботу, если бы он заботился о ком-то, кроме себя. От его вездесущей ревности Хёнджин чувствовал себя, как под куполом из толстого стекла. — Могу, — бросает Хёнджин с усмешкой.       Огромная рука Ху-Ху до боли тянет волосы на затылке, Джин невольно сгибает ноги в коленях и кряхтит.       Не успевает он одуматься, как вторая рука — такая же огромная, сильная и жёсткая, — прилетает ударом по лицу. Джин впечатывается затылком в стену и вскрикивает. Его никто не слышит: музыка впитывает каждый звук. Скула горит, в затылке отдаётся вспышка боли. Хёнджин не плачет почти: всего пара слезинок скатывается по лицу с единственным всхлипом — больше от обиды. — Ты больной! — кричит Хёнджин и толкает Ху-Ху в грудь — скорее даже бьёт несколько раз кулаком. Ху-Ху отступает на несколько шагов. Смотрит удивлённо и жалостливо, будто это он получил по лицу.       Джин прижимается к стене и нервно дышит: в ушах отзываются прерывистые вдохи и выдохи, теряющиеся в гипнотически долгой цикличной электронной музыке.       Молчание длится, кажется, вечность.       Ху-Ху приближается, вытянув руки для объятий, но Хёнджин останавливает его, упираясь ладонью в грудь. Он дрожит: не от страха — от злости. — Отстань, — шипит он тихо, возможно, его даже не слышно. Скула всё ещё горит, как неприятное напоминание. Он не готов мириться сейчас. — Прости меня, — игнорирует его в который раз Ху-Ху и жмётся побитым щенком.       Хёнджин в его объятьях, как в тисках: огромные руки окольцевывают тело и выдавливают душу. Дрянной запах никотиновой жвачки давит на нервы. — Я не специально, — шёпот на ухо, и Джин истерически улыбается. — Ты же знаешь, я немного не в себе, когда пью. Поехали домой.       И Хёнджину бы лучше закатить истерику, перекрикивая музыку, но сил просто нет. Ему проще согласиться, улыбнуться и делать вид, будто ничего не было. — Мне нужно в туалет, — говорит Хёнджин. На самом деле ему нужно просто переварить всё и немного успокоиться. — Это не может подождать? — снова раздражается Ху-Ху. — Нет! — рявкает Хёнджин. Единственный момент, когда он может безнаказанно огрызнуться на неосторожный комментарий Ху-Ху.       Он выпутывается из огромных рук и протискивается сквозь толпу в туалет, оборачиваясь, чтобы посмотреть, не идёт ли за ним Ху-Ху.

apocalypse

      Сегодня часто слышатся слова «дети двадцать первого века». Подростки и молодёжь в это выражение вкладывают большой смысл: подчёркивают трагичность своего поколения и лелеют травмы. Но, в сущности, чем отличается это поколение от предшествующих? На смену героинового шика девяностых и блевотной экстравагантности нулевых пришли их придатки: эйфорическое мерцание, попытки в гранж с жирной подводкой, «нетакушность», возведённая в абсолют и так далее, далее, далее… Суть одна: быть бледным и изнеможённым всё ещё модно, худоба и острые скулы приветствуются, а грусть до скрипа зубов романтизирована. Пить, курить, топтать пол под неоновыми лампами — эстетика, а не бездумное прожигание жизни. Проклятый карнавал тщеславия, в котором Хёнджин, кажется, потерялся.       Жуя губу, он мучительно долго глядит в отражение: жёлтое лицо на фоне бледно-зелёной исписанной и облупившейся плитки таращит глаза: чёрные, пустые, бездонные и до боли печальные. Скула всё ещё алеет — созревает новый синяк.       Почему он не уйдёт? Он и сам не знает. Должно быть, каждый раз эту идею перекрывает ностальгическое чувство, схожее с тем, что появляется при уборке старых вещей: «мне так это нравилось», «я любил это», «столько времени прошло» и наконец «может пригодиться». К тому же, люди десятилетиями живут в схожих и даже худших отношениях. Они ссорятся, мирятся, трахаются, раскачиваясь на эмоциональных качелях. Джин не первый и не последний в этой «петле Мёбиуса».       Резкий стук в дверь заставляет вздрогнуть. Хёнджину никогда так не хотелось остаться в вонючем туалете.       За дверью ждёт Ху-Ху. Длинными ручищами он снова обвивает Хёнджина, утыкается носом в шею. Джин ничего не чувствует, только отпихивает парня локтем, как бы случайно. — Почему так долго? — бурчит Ху-Ху и с подозрением оглядывается на дверь. Джина это начинает выбешивать. — Болтал кое с кем, — говорит он, лишь бы поддеть Ху-Ху. — С кем? — Это имеет значение?       Ху-Ху хмурится, его пальцы больно сжимают плечо. — Кто к тебе приставал? — Хёнджин про себя усмехается, как быстро сменился нарратив Ху-Ху после слов о ком-то другом. — Клянусь, я снесу ему башку. — Забудь, — фыркает Хёнджин и снова выпутывается из объятий. — Пошли.       Джин выходит первым, холодный воздух кусает щёки, глаза слепит яркий свет фонаря. Ху-Ху идёт следом, мрачнее тучи.       Хёнджин хочет вызвать такси и достаёт телефон. Ху-Ху глядит в его сторону волком. — Что? — раздражается Хёнджин, резко оборачиваясь в его сторону. — Всё-таки с кем ты там говорил? — произносит Ху-Ху медленно после долгой паузы под пристальным взглядом. — Почему тебя это волнует? Почему я не могу просто переговорить с кем-то? — А почему ты злишься? Я не сказал ничего плохого. — Потому что ты обидел меня. Хватит строить из себя невинную овечку, Ху! — За что ты на меня обижен? — Ху-Ху делает вид, будто искренне не понимает. — Ты ударил меня, Ху-Ху. Хочешь сказать, у меня проблемы с памятью? Я похож на золотую рыбку? — Зачем ты делаешь из всего проблему? — быстро переводит тему Ху-Ху, но Хёнджин уже слишком заведён, чтобы заметить это. — Это ты всегда создаешь проблемы. Ты, гребаный ревнивый истерик! — Не смей меня оскорблять! — рычит Ху-Ху, хватая Хёнджина за волосы. На этот раз Джин не терпит и пинком в колено отталкивает Ху-Ху. — Ты больной! — вскрикивает Хёнджин, зачёсывая волосы пятернёй. — Не строй из себя святошу! — злобно говорит Ху-Ху. — Ты всегда начинаешь это! Ты знаешь, что я не терплю оскорблений и что я злюсь, когда ты не слушаешь меня!       Хёнджин отходит на несколько шагов и игнорирует его слова. Он просто хочет вызвать такси и оказаться поскорее дома. — Ты слышишь, что я тебе говорю? — кричит разъярённый Ху-Ху. Джин не отвечает, прикрывает одно ухо.       Ху-Ху кидается на него, пытаясь вырвать телефон. Хёнджин, еле успевая опомниться, сопротивляется, толкает и даже несколько раз бьёт его. — Кому ты звонишь? Кому ты там звонишь? — в исступлении орёт Ху-Ху и Джин отдаёт телефон, лишь бы отстал.       Но Ху-Ху не разбирается: с размаху швыряет мобильный на асфальт и тут же давит сверху увесистым ботинком. Джин разевает рот, но голос застревает в горле. Ху-Ху однозначно больной.       Ху-Ху отходит пару минут, тяжело дыша. Джин склоняется над грязным чехлом с одним из его рисунков, шепча: — Ты больной.       Телефон работает, но экран разбит вдребезги и не чувствует отпечатка пальца. Лицо Хёнджина на заставке покрыто трещинами, а вот лица Ху-Ху не видно вовсе за пульсирующим чёрным пятном. — Ты хотел, чтобы я поехал один? — перетягивает внимание на себя Ху-Ху. Он любит заканчивать ссоры эффектно, почти театрально, чтобы доказать (внушить) Хёнджину мысль, что вся вина лежит на нём. — Я поеду. Можешь оставаться здесь, сколько тебе вздумается.       Он разворачивается и уходит, оставляя Джина наедине с собой. Он явно ждёт, что тот побежит за ним с извинениями, как часто делал во время первых «ссор по пустякам». Хёнджин думал тогда, что реально провинился: был слишком эмоционален, слишком истеричен, слишком дотошен, слишком строг… Сейчас этой мысли нет. Она оседает где-то в глубине души, но больше не кажется такой правильной и естественной. Похоже, Хёнджин получил свой шанс уйти от Ху-Ху.

cigarettes

      Хреновый день, чтобы бросить курить.       Хёнджин встаёт и выдыхает. От опьянения и спонтанных событий раскалывается голова. Джин хлопает по карманам, как заглядывает в пустой холодильник в надежде, что в нем появится еда. Сигарет, конечно, нет: Ху-Ху не нравится «целоваться с пепельницей». Как же Хёнджин мог забыть, что Ху позволено курить, но жрать никотиновые жвачки в оправдание; Ху позволено рыться в чужих вещах, как наркоману во время ломки, и истерически вопить каждый раз, когда он находит у Хёнджина сигареты. У Хёнджина такого дозволения нет.       От злости он сжимает кулаки и снова выдыхает. Плевать, что возомнил о себе Ху-Ху. Мир не вращается вокруг него.       Джин бросает телефон на асфальте: все контакты близких он помнит наизусть, фотографии не так трудно восстановить, а слушать слёзные вопли Ху-Ху в трубку, когда он осознает, что рискует остаться один, не хочется вовсе.       Хёнджин понятия не имеет, куда пойдёт и где переночует, но точно не вернётся сегодня вечером в их захудалую полуразваленную квартирку. Может, он снимет номер в мотеле, а может спустится обратно в клуб и напьётся до потери сознания. Денег немного, но потратить их даже на прожигание жизни куда полезнее, чем на Ху-Ху.       Но сначала покурить. Хёнджин идёт вдоль клуба и останавливается у подворотни рядом со служебным выходом. Около двери стоит парень, явно не относящийся к персоналу, и вальяжно сжимает сигарету между губ. Он отрешённо роется в телефоне, когда к нему подходит сконфуженный Хёнджин. — Извините, не одолжите сигарету?       Парень поднимает скептический взгляд, но, увидев Хёнджина, будто узнаёт его. Кивнув головой, он выуживает из кармана пачку и распахивает. Джин благодарно улыбается, вытаскивает одну и зажимает между губ, хлопая по карманам в поисках зажигалки. — Простите… — У меня бензин в зажигалке кончился, — перебивает незнакомец. — Блин… — Можешь прикурить от моей. — Джин не понимает, когда они успели перейти на «ты», но не возражает.       Он чуть наклоняется, соединяя концы их сигарет и ждёт, когда тлеющий огонёк переползёт на его. На незнакомца почти не смотрит, смущается.       С первой затяжкой становится чуть легче и Хёнджин в наслаждении подкатывает глаза. — Давно бросил? — с усмешкой спрашивает парень. — А? — удивляется Хёнджин. — Как давно «не куришь»? — Я не бросал. — А выглядишь, как бросивший. При мне ещё никто с таким упоением не курил. — Правда? — улыбается Хёнджин. — Не, я не бросал. Просто возможность покурить не так часто появляется, вот и всё. — М-м, — мычит незнакомец, задумчиво кивая. — Как тебя зовут? — спрашивает вдруг Хёнджин, сам не зная, зачем. — Сынмин. Тебя? — Хёнджин. — Будем знакомы, — говорит Сынмин с долей усмешки в голосе.       В молчании они проводят следующую минуту. Хёнджин выдыхает клубы дыма и снова припадает к сигарете, но давится воздухом, когда Сынмин ровным тоном выдает: — Тот чел ударил тебя. — Разве? — бросает Хёнджин на автомате и нервно хихикает. Он пойман с поличным. — Я видел всё, ещё когда вы были там, — добавляет Сынмин всё с тем же непроницаемым выражением лица. Затягивается и выдыхает. — Поэтому моя реакция могла показаться странной.       Хёнджин не отговаривает его. Тем более сейчас делать вид, будто ничего не было, просто-напросто глупо. Джин понимающе кивает и затягивается.       И снова молчание. На этот раз его прерывает Хёнджин: — Любишь такие тусовки? — Нет, у меня просто мало друзей, — смеётся Сынмин. — Они таскают меня за собой иногда, чтобы у них был хоть кто-то в относительно трезвом уме и чтоб я не врос в компьютерное кресло.       Джин улыбается уголком губ. — Что насчёт тебя? — интересуется Сынмин. Хёнджина этот вопрос застаёт врасплох: он жмёт плечами и что-то невнятно пытается из себя выдавить. — Ну… Я часто бываю в клубах, но я не то чтобы тусовщик… Мне просто скучно. — Он думает с пару секунд. — Раньше я тоже ходил с друзьями, но сейчас как-то не получается. — С чего так? — Ну, тот чел… — Хёнджин задерживает сигарету между пальцев немного дольше, прежде чем затянуться. — Он типа напал на моего лучшего друга в последний раз. Была потасовка и всё такое… В общем, полная муть. — Жёстко, — безразлично подводит итог Сынмин. Но Хёнджину почему-то от его безразличия ничуть не обидно. Полное отсутствие сочувствия в голосе и обеспокоенного выражения лица успокаивает даже больше, чем чьи-то сострадательные причитания. — Да, — произносит Хёнджин, и на душе становится ещё чуть легче.       Он запрокидывает голову и выдыхает, будто ребра перестали стискивать лёгкие. Дым взвивается и оседает, растворяясь в воздухе. — Жаль, что у меня нет якудзы, способного устроить мою жизнь, — говорит вдруг Хёнджин с лёгкой иронией. Сынмин оглядывается в его сторону и изгибает бровь: — Это ты с отсылкой на «Милленниум мамбо»? — Да, — удивляется Хёнджин. — Любишь фестивальное кино? — Убиваю время.       Джин игриво улыбается. Ху-Ху никогда не разделял его вкусов в чём бы то ни было. На «Милленниум мамбо» он и вовсе плевался, назвав Хёнджина придурком с СПГС. — Это чернуха, — говорит Хёнджин.       Сынмин пожимает плечами. — Не вижу в чернухе ничего такого. Критики чернуху любят. — Да. К тому же, чернуха иногда даже более реалистична, чем все эти прилизанные фильмы. — На личном опыте прочекал, да? — смеётся Сынмин злобно и выдыхает облако дыма Хёнджину в лицо. Есть в этом что-то интимное. — Типа того. Ох уж эта жизнь с привкусом загубленных перспектив. — Тоже прогулял экзамены или..? — Нет, сразу пошёл работать. Это не плохо, мне даже повезло, что меня взяли, просто… Получается, что я работал для человека, который меня не ценит. — Просто вы принадлежите к разным мирам, — хрипло цитирует Сынмин. — Наверное, так и есть, — выдыхает Хёнджин.       Они с Сынмином тоже принадлежат к разным мирам. Называть эти миры можно как угодно: сознание, внутренний мир, душа, характер, темперамент — суть остаётся одна. Каждый создаёт свой собственный мир и при желании делится хотя бы малой его частью с окружающими. Как нечто нематериальное, мир нельзя потрогать или присвоить, его можно лишь прочувствовать. По этой же причине миры нельзя сравнить, но Хёнджин уверен, что пары идентичных уж точно не существует. — Ты похож на неё, — неожиданно вставляет Сынмин. — На кого? — недоумевает Хёнджин. — Вики. — Мне воспринимать это как комплимент или издёвку? — На твоё усмотрение.       Хёнджин смеётся.       Сынмин удивительный. Он в меру приветливый, в меру отзывчивый, в меру вежливый… Он не невежда и не сноб. Он довольно язвительный, но вместе с тем понимающий. Когда смотришь ему в глаза, кажется, что ему наплевать. Однако его непоколебимое спокойствие очень заразительно.       Сынмин глядит на Хёнджина беспристрастно: нет ни сочувствия, ни осуждения. И для Хёнджина это наиболее ценно. Ему кажется, что Сынмин, этот невесть откуда взявшийся сигаретный благодетель, понял его за эти минуты гораздо лучше, чем даже самые близкие друзья.       Хёнджину нравятся эти его черты. Хёнджину нравится Сынмин.              Сынмин докуривает почти до фильтра и давит сигарету носком кроссовок. Хёнджин тушит свою и швыряет в мусорный бак. Однако парни не прощаются и не расходятся, чтобы спустя время вспоминать «того курильщика у клуба», а остаются на месте, изучая друг друга взглядом.       Хёнджин думает. Было бы глупо поступать на эмоциях, а затем краснеть.       Но ему ужасно хочется поцеловать Сынмина. Наверное, отчасти даже в благодарность: не за сигареты, конечно, а за банальное присутствие здесь и сейчас. За то, что просто оказался собой, когда был нужен Хёнджину. За наивное хрупкое чувство, разливающееся в груди. — Долго думаешь, — гнусаво констатирует Сынмин. Хёнджин вздрагивает то ли от внезапности, то ли от волнения. — О-о чём? — Ты же хочешь меня поцеловать, — уверенно заявляет Сынмин. — Я настолько очевиден? — Давай, пока я добрый.       И Хёнджин целует.

tunnel

      До квартиры Сынмина они идут пешком. Дорога неблизкая, но Джин сам настаивает, а Сынмин и не против.       Они шагают по длинному туннелю вдоль проезжей части. Автомобили слепят ярким светом фар. Ночной ветер дует в лицо. Однако Хёнджину не холодно. С каждой минутой он пьянеет только сильнее. Должно быть, он впервые за эти однообразные годы вспомнил, что такое по-юношески глупо влюбиться.       Вприпрыжку он бежит по туннелю, ловя руками встречные потоки воздуха. Как ребёнок, он оглядывается по сторонам, считая проезжающие машины и мигающие огоньки города, отражённые в чёрной воде. Кажется, он никогда не чувствовал себя таким лёгким, таким свободным.       Через плечо он смотрит на Сынмина. Тот улыбается еле заметно, опускает голову и догоняет. Хватает Джина за руку и тащит за собой. Хёнджин притягивает Сынмина за шею и клюёт поцелуем щёку. Его же волосы щекочут шею и Джин тут же заливается весёлым смехом.       Ступени под ногами пролетают быстро, и они возвращаются на залитые рыжим светом спящие улицы.

sex

      У Сынмина небольшая квартира, но уютная — не идёт в сравнение с тараканьей дырой Хёнджина и Ху-Ху. В ней всего две комнаты, больше похожие на одну разделённую, совмещённый санузел и кухня. Всё пахнет сигаретами и пожелтевшими книжными страницами. Хёнджину здесь спокойно.       В комнате Сынмина тесно: в ней помещается всего-то разложенный диван-кровать, письменный стол и книжная полка, доверху забитая тетрадями и папками. Взглядом Хёнджин изучает всё вокруг: от винтажных плакатов, до стопки дисков в тонких пластиковых коробках. В свете лампы он замечает рядом и магнитофон, высунувший дисковод, словно язык. Хёнджин не перестаёт осматриваться и впитывать впечатления, даже когда Сынмин стягивает с него свитер. — Не возражаешь? — спрашивает Сынмин, седлая бёдра Хёнджина. — Нет, — улыбается Джин. Ему нравится смотреть на Сынмина снизу вверх. — Интересно? — ухмыляется Сынмин. Хёнджин немного смущается и кивает.       Тогда Сынмин снимает футболку. — А так? — ехидничает он. — А так ещё интереснее, — отвечает Хёнджин.       Сынмин заключает лицо Хёнджина между ладоней — не огромных, совершенно обычных, немного шершавых, но всё-таки мягких, — и целует. Долго и бережно, отчего в груди разливается тепло. Хёнджин просовывает руки под мышками и обнимает Сынмина за плечи, чтобы эти минуты продлились дольше.       Сынмин отстраняется, целуя Джина в уголок губ. Зарывается в длинные волосы, пропускает их между пальцев, гладит и при этом неотрывно смотрит глубоко в глаза. Хёнджина переполняет нежность. Он сам целует Сынмина и тянется к пуговицам на рубашке.       Парни раздеваются в четыре руки, швыряя одежду на пол и под кровать. Они слишком увлечены друг другом, чтобы думать об аккуратности.       Хёнджин почти не смотрит вниз. Не потому что стыдно, а потому что Сынмин гораздо увлекательнее. Его простые движения, вздымающаяся грудь, алеющие щёки и блестящие глаза — всё, что Джин подмечает, чтобы надолго запечатлеть в памяти. Своими губами он ловит тихие мелодичные стоны с влажных губ Сынмина, упивается ими.       Сынмин отрывается и дышит чаще и громче. Снова и снова он зарывается пятернёй Хёнджину в волосы, очерчивает большими пальцами горячие уши, щёки и скулы. Иногда ощупывает линию челюсти и мягко целует Джина в губы.       Хёнджин шарит руками по спине Сынмина, перебирает позвонки, как клавиши фортепиано. Гладит бока, считает рёбра, щиплет мягкую кожу забавы ради. Поднимается к груди, цепляется пальцами за ключицы. За шею притягивает лицо Сынмина ещё ближе, треплет коротко стриженные волосы на затылке и трётся щекой о щёку, как ластящийся кот.       Сынмин падает, расставив руки по обе стороны от головы Хёнджина, и мелко подрагивает. Джин комкает одеяло в изножье кровати, приподнимается на локтях, придвигается ближе к стене и за собой подтягивает Сынмина. Сминает его лицо с нежностью и трепетом. — Милый, — шепчет, глядя на надутые щёки и горящие возмущением глаза. Целует Сынмина в горбинку носа.       Сынмин снова двигается: отрывисто и быстро. Держится за плечи Хёнджина и напряжённо хмурится. Всхлипывает, перекладывает руки на грудь и ускоряется, крупно дрожа и задыхаясь. Запрокидывает голову, разинув рот. Хёнджин внимательно следит за каплей пота, текущей вдоль по шее в ямку ключиц. Сглатывает слюну и вгрызается Сынмину в кадык.       Возбуждаясь слишком сильно, Сынмин делает короткую передышку. Выдыхает жарко, хватает Хёнджина за голову и смыкается взмокшими лбами. Заглядывает в глаза вопрошающе, Джин в который раз улыбается и часто-часто кивает. Спускает руки вниз по чужой спине и смыкает замком на пояснице и отдаётся ощущениям с головой.       Хёнджин вытягивает шею и задыхается. Перед глазами вспыхивает фонтан искр, а кончики пальцев покалывает. По телу приятно растекается тепло.       Сынмин громко выдыхает, жмурясь и бодая лоб Хёнджина. Руки дрожат и быстро слабеют. Он медленно спускается на локти, затем ложится, пряча лицо в сгибе шеи Хёнджина.       Джин стискивает Сынмина в объятиях и проваливается в сон.

sun

      Утром Хёнджин просыпается первым. Сынмин лежит у стенки, перетянув на себя большую часть одеяла, и касается ступни Хёнджина пальцами ноги.       Хёнджин не хочет его будить. Он медленно поднимается с кровати, потягивается и наклоняется к полу, ища свою одежду. Натягивает бельё и свитер на голое тело. Попутно находит сигареты в кармане джинсов Сынмина. Зажав одну между губ, Джин идёт на кухню, где за окном его встречает хмурое, молочно-белое небо.       Джин набирает воды в потёртый железный чайник и ставит тот на плиту. От длинной кухонной зажигалки он прикуривает сигарету и ищет пепельницу. Находит только жестянку из-под ветчины на подоконнике, уже присыпанную пеплом. Туда же стряхивает свой.       С полки Хёнджин стаскивает пакетик растворимого кофе и высыпает его в более-менее чистую кружку.       Джин подходит к окну и усаживается на подоконник. Погода хмурая: кажется, собирается дождь. Тогда Хёнджин приоткрывает окно, впуская свежий разреженный воздух.       Впервые за всё это время он думает о Ху-Ху. Тот наверняка волнуется. Может быть, в эту ночь он звонил Хёнджину бесчисленное количество раз и извинялся. Может, как всегда, оставил сотню сообщений на автоответчик, где осыпал его проклятьями, а потом рыдал, причисляя Хёнджина чуть ли не к божествам. Может, Ху даже вернулся к клубу и искал его, а может сидел дома и нервно ждал возвращения. Может быть, если Хёнджин вернётся, то его будет ждать самый нежный, самый раскаявшийся, самый добрый на свете Ху-Ху. А может, все его вещи, разрезанные на мелкие кусочки, уже выброшены за дверь или, чего уж мелочиться, на дно реки.       Хёнджин ёжится и делает очередную затяжку.       Простит ли его Ху-Ху, если узнает, что Хёнджин сделал? Наверное, нет. Ведь измены не прощают. А вполне вероятно скажет, что простил, а затем с упоением в пылу любой ссоры будет ворошить прошлое и припоминать Хёнджину об этом. Тот единственный раз, когда Хёнджина есть, за что осудить.       Хёнджин стряхивает пепел в банку, когда видит в проходе знакомый силуэт. Сынмин проходит в кухню взъерошенный, в домашних шортах и шлёпанцах, и щурится от яркого света. — Уже хозяйничаешь? — хриплым заспанным голосом спрашивает он. — Типа того, — кивает Хёнджин.       Сынмин выуживает сигарету и для себя. — Пригнись-ка, — командует он Хёнджину и прикуривает от его сигареты. Глубоко затягивается и выдыхает струю дыма Хёнджину в лицо. Тот закашливается, размахивая перед носом ладонью, но всё-таки смеётся.       Сынмин достаёт кружку для себя и тоже сыплет туда кофе. — Прости, я обычно не завтракаю, — немного сконфуженно оправдывается Хёнджин. — Я тоже, — коротко отвечает Сынмин и присаживается на край подоконника напротив Хёнджина. — Вчера было классно, — говорит Хёнджин, чтобы заполнить тишину. — Я знаю, — пожимает плечами Сынмин, будто говорит само собой разумеющееся. — Язва, — фыркает Хёнджин.       Из-за облаков выходит солнце. Белый плоский круг. — В этом году солнце почти не греет, — зачем-то вслух говорит Хёнджин. Сынмин кивает и застывает на мгновение, потупив глаза в пол. — Я уезжаю скоро, — вдруг говорит он. — Недели на две где-то. — М-м, — тянет Хёнджин, хотя и не понимает, к чему Сынмин клонит. Он тут же начинает перебирать идеи, где можно переночевать ближайшие дни, чтобы не попадаться Ху-Ху на глаза. — Хочешь со мной? — неожиданно предлагает Сынмин. — Что? — Поехать. Со мной, — повторяет Сынмин, немного смущаясь. — У моих родителей немного места, но для тебя, думаю, найдётся. — Хочу, — кивает Хёнджин, как заворожённый.       Сынмин подходит ближе и встаёт у Джина между ног, так что между их носами остаются считанные миллиметры. — Ты мне нравишься, — прямо заявляет Сынмин. — Ты мне тоже.       Поцелуй прерывает свист закипевшего чайника.       Хёнджин не знает, что будет дальше, но думает, что всё наладится. Он однозначно не вернётся к Ху-Ху. Кажется странным, что он принял это решение так быстро, но он слишком долго этого ждал, слишком долго прощал и откладывал, слишком долго калечился. Настал момент разорвать порочный круг.       Да, люди десятилетиями живут в схожих и даже худших отношениях. Они ссорятся, мирятся, трахаются, раскачиваясь на эмоциональных качелях. Хёнджин не первый и не последний, кто столкнулся с этим, но жизнь продолжается. Этому неосознанно научил его пофигистичный сигаретный благодетель у клуба.