Настроен, но не в настроении

Если бы какая-нибудь добрая душа спросила у Арсения, что он ненавидит больше всего на свете, то она непременно бы услышала простой список: «Собачий вальс», «В траве сидел кузнечик» и первые две ноты «К Элизе». Арсений готов упасть всей своей громадиной на любого, кто осмелился бы только подумать сыграть что-то оттуда. Но, к его величайшему сожалению, самостоятельно двигаться он не может. Говорить тоже. Он вообще мало чего может с недавнего времени. Арсений был простым студентом, подрабатывал в музыкальном кафе, трудился не покладая рук и радости не знал. С горяча нагрубил одному странно выглядящему дедку — тот до него докопался, что лицо у него, оказывается, немечтательное, и вообще дерево он, а не человек. Арсений возраст уважал любой, но день был еще паршивей предыдущих, так что он в собственной манере дедку и ответил. А когда тот только усмехнулся, ответил еще раз. И еще. Арсений не помнил, как он оказался в подсобке кафе. Понятия не имел, какие именно слова говорил дедок. Очнулся он уже немощным фортепиано. Но и это оказалось не самым пугающим. Добрые хозяева кафе решили отдать неизвестно откуда взявшийся инструмент на благотворительность. И вот, в рамках проекта по развитию культуры и улучшению города, стоит он теперь вместе с еще двумя собратьями (Арсений искренне надеется, что хоть они не прокляты) на набережной, и уже полгода терпит музыкальных мимокрокодилов. Чего на нем только не играют. В теплые дни по набережной, оказывается, прогуливается немало музыкантов самых разных мастей. Выбирают они в основном Арсения — он полагает за то, что вид более рабочий. И страдал бы Арсений днями и ночами, стоя на продуваемой всеми ветрами набережной, если бы не одно но. Льющаяся из-под пальцев мелодия буквально уносит его в другие миры. Способный лишь видеть и слышать, ведомый музыкой, Арсений чувствует дуновение ветра, ласку солнечных лучей, холод воды, вкус кофе. Перед глазами возникает лес, начищенная до блеска армия, ромашковое поле, старинный бал, прокуренный паб, побоище, метель, чаще всего — концертный зал, наполненный людьми до отказа. Миры не зависят от выбора репертуара, однажды какой-то рыжий парень в толстовке «Какого Фигаро» играет на нем Моргенштерна — и Арсений оказывается на встрече лихих гангстеров в темном подвале. Они курят папиросы и ведут себя показательно небрежно, размахивая руками на большой чемодан с деньгами. В груди селится лихой интерес и какая-то абсолютная безбашенность, хочется схватиться за кольт, который тут же и обнаруживается, покрутить его в пальцах и рассмеяться хриплым смехом. — Здесь не вся сумма! Где бабки, Джонни? — Арсений поправляет шляпу. Завязывается потасовка с перестрелкой, звучат выстрелы, Арсений прячется под стол, отбиваясь от кинувшегося на него с ножом бандита. Но музыкант ударяет последний аккорд, и сцена исчезает, оставляя после себя лишь горькое разочарование от недосказанности. И снова Арсений способен лишь смотреть на играющего, снова он может лишь слышать чужие разговоры — но никак в них не участвовать. В первые дни он открывается любому, отдается любым пальцам, чтобы ощутить хоть что-то. Но со временем даже у изголодавшегося по чувствам фортепиано появляются принципы. Стоит Арсению осознать, что он властен над собственным звучанием, как кандидаты начинают проходить тщательнейший отбор. Во-первых, людей, которые ничегошеньки не вкладывают в свои исполнения, он отметает сразу. Таких очень немного — даже играющие из-под палки школьники в основном оставляют свою ненависть, которая порой приобретает огромнейшие масштабы. Однажды Арсения на полном серьезе заносит в ад — с чертями, пытками и криками. Он немедленно расстраивается, спасая даже не столько себя, сколько ребенка, впервые с проклятия кому-то сочувствуя. Нет, бездушными машинами играют те, кто закончил играть когда-то давным-давно, и теперь мучаются в попытках вспомнить хоть что-то. Смысла давать шанс таким людям Арсений не видит — ни ему ничего не перепадает, и человек при желании может пересесть на соседний инструмент. Во-вторых, методом проб и ошибок Арсений осознает, что его пугает Бах. При должном настрое у играющего его выносит в открытый космос — бескрайний и холодный, он давит своей громадностью, пронизывает каждую клеточку, заставляет ощутить себя до крайности ничтожным и ни на что не способным. Он чувствует себя, как чувствовали герои Лавкрафта, сталкиваясь с Ктулху: перед ним открывается огромная, невиданная сила, грозная и устрашающая. Такого, разумеется, не почувствуешь от «инвенции» для второго класса, но так и играли эти «инвенции» так, что ты просто козликом на лугу скачешь. Серьезных произведений этого композитора он больше не допускает. В-третьих, ему безумно неловко обрывать блюз и иной грустный джаз. Арсению не нравится мокрый холодный дождь, от которого невозможно спрятаться, не нравятся текущие под ногами лужи и пробивающий до костей ветер. Не нравится, как неясные силуэты людей в очередной раз расстаются самым трагичным образом. Арсений и без того немой инструмент, способный чувствовать свое тело в лучшем случае час в сутки, сносить еще и такие неудобства не хочется. Но в целом жить можно. Иногда, подчиняясь воле веселой школьницы, он нежится в теплых лучах солнца, наблюдает за блестящими рыбками в пруду и чувствует себя почти что радостным. Почти — потому что он все еще проклят на непонятное количество лет. Школьница уйдет, а он останется стоять посреди набережной, наблюдая за снующими туда-сюда людьми, не в силах даже прослезиться от желания оказаться на их месте.

***

— Чего это с ним? — мужчина нажимает рандомные клавиши только что исправно работающего инструмента. Если бы Арсений мог дышать, он был задыхался, как пробежавшая сто тысяч километров собака. Если бы у него было сердце, оно бы уже выскочило из груди. Ему настолько страшно, что даже чувство фантомных мурашек до сих пор не сходит. Все с самого начала было подозрительно. Арсений оказывается на утесе, в мире, у которого выкрутили контрастность на максимум, а яркость на минимум. А еще этот мир удивительно четкий, что случается крайне редко. — Значит снова человек с точным образом! — Арсений победно улыбается. Звучащая мелодия кажется ему смутно знакомой, но понять, что это, он не может. В груди селится странная тягучая меланхолия — но выбираться Арсений не спешит, ведь подобную четкость он видит крайне редко. Стоит ему сделать пару шагов, как его тут же обступает густой темный лес, грозно нависая сверху. Ветви деревьев будто не пускают вперед, тревожность, грусть и, самое страшное, непонятное чувство вины усиливаются с каждым шагом, но Арсению все еще слишком интересно, что там — впереди. А впереди замок. Огромный замок, разрезающий шпилями небо. Молния ударяет по нему, освещая черные стены с маленькими окошками, в которых горят свечи. Ноги тянут дальше, так что Арсению приходится идти с задранной головой. Он не чувствует себя здесь лишним и чужим — нет, это его владения, его мощь, но никакого превосходства или величия он из-за этого не испытывает. Напротив, его разрывает от грусти и вины, злобы и сожаления, неясного предвкушения и ужаса. Он уверенно пробегает по широким лестницам и мрачным коридорам, заросшим паутиной. Вокруг двери, много дверей, и Арсений ясно понимает, что открывать их ни в коем случае нельзя. Он ощущает странный, неприятный запах, а ладони чувствуют шелковую полоску ткани и сжимают ее до белых костяшек. А затем, поверх мелодии, он слышит чье-то пение. Женский голос выводит что-то незатейливое, спокойное и размеренное. Это тот самый удивительный случай, когда Арсению удается услышать что-то еще, помимо мелодии, но вместо радости Арсений ощущает, как у него волосы встают дыбом от ужаса. Он неожиданно понимает, что находится за закрытыми дверьми. Ему становятся ясны его чувства, становится понятен этот замок, мир, кто он, и кто эта девушка, почему происходит то, что происходит. Арсений замирает, сраженный этим открытием, и даже музыка не может сдвинуть его с места. У музыканта съезжает нота на полтора тона, а Арсений, давя в себе крик, выскакивает оттуда. Он совершенно не обращает внимания на неловкие попытки издать что-то на полностью расстроенном фортепиано, пропускает мимо легкие постукивания. Ему все еще слишком страшно. — Не уважает инструмент Горшенева, не уважает, — замечает стоящая сбоку женщину. — Ужасно, — мужчина растерянно хмыкает. Он не продолжает, и милая пара двигается дальше, а Арсений остается стоять и смотреть в одну точку. Такого он однозначно еще не испытывал. Бурлящие эмоции, которые нельзя было облечь ни в крик, ни в ругань, ни в битье посуды, ни даже в запретные слезы, никак не хотят улечься, и Арсений уносится в своих страхах все дальше и дальше. — Я ж так навсегда, — сказал бы он, если бы мог, — я ж теперь так вечность. Всю тяжесть своего существования он в полной мере осознает только сейчас — и ему выть хочется. Возможно, он так сильно фонит своим отчаянием, что никто за весь вечер так и не садится за него. Арсению, впрочем, это только на руку — он варится в котле из мыслей, не зная как сбежать от них, не имея ног, как отвлечься, когда ты даже обернуться не способен, как успокоить дрожь, когда ты и не можешь дрожать по-настоящему. Его немного расслабляет закат — эту прелесть, наравне с рассветом, он может наблюдать ежедневно, хочет он того, или нет. Ситуация перестает давить так сильно, и будь он человеком, он бы выдохнул. — Антош, смотри! — сквозь пелену начинают доноситься звуки снаружи. — Ты обязан нам сыграть! — Чего вам сыграть, теть Маш? — Мою любимую! Ты же не забыл еще, надеюсь? — Забудешь тут, — светловолосый паренек смеется. Он колонной возвышается над двумя женщинами в возрасте, что уверенно подталкивают его к Арсению. Позади еще стоит мужчина, но он в уговорах участия не принимает. — Антошенька, тогда давай мою любимую сначала, — вмешивается милая дама в очках. Паренек улыбается ей как-то по-особенному светло. — Хорошо, мам. Но только в обмен на то, что ты споешь. — Ой, да я с тех пор как ты съехал не пела ни разу. Тетя Маша на пару с Антоном смотрят на женщину почти одинаково возмущенно. — Майя! Я тут сына ее поиграть пытаюсь уговорить, тебя еще надо? Нет никого, ночь на дворе, что вдруг за стеснения? — Чего его уговаривать, его хлебом не корми, дай поиграть, — к ним подходит ворчащий мужчина, приобнимая маму, — Май, ну в самом деле, ну мы все соскучились. — Давай мам, — обрадованно кивает Антон, занося руки над клавишами. Арсений готовится. — Ну только если вы настаиваете… Арсений радостно болтает ножками, с восхищением разглядывая торт. Большой и красивый, и весь — ему. Конечно же, надо будет поделиться с мамой, которая заботливо его приготовила, с папой, который довозил его до школы, наверно надо оставить по кусочку бабушкам — Арсений принялся мысленно делить торт, рассчитывая, какая же доля ЕГО торта достанется собственно ЕМУ. Выходило не так много, что послужило причиной для недовольного вздоха. — Ты чего Арсюш? — мама отрывается от нарезки. Арсения всегда удивляло, как она легко управляется с таким огромным ножом. — Тань, — папа откладывает газету, строго оглядывая стол, — ну какой он теперь Арсюша? Все, первый класс настал, теперь только Арсений. НеАрсюша гордо выпрямляется, стремясь казаться выше и взрослее. Мама только улыбается, возвращаясь к своему занятию. — Может выключишь уже? — папа кивает на журчащий магнитофон. — Ну куда, пусть допоет, — мама мечтательно вздыхает. Папа только кривится, но больше не влезает. Арсений не понимает, чего маме так нравится эта песня. И слова там непонятные — ланфрен-ланфры какие-то, и поется заунывно, фи. Сейчас вообще поет женщина — поет красиво, ничего не скажешь, аккомпанирует ей одно пианино, это тоже красиво — своим взрослым семилетним умом Арсений может оценить музыку со всей возможной точностью. Но разве есть разница, какая там звучит музыка, когда тебе сейчас дадут кусок твоего торта? — Так, — папа поднимает бокал морса, и Арсений спешит оторваться от своих собственнических замашек и тоже подхватить свой бокал — он уже такой взрослый, что пьет из бокалов, так здорово! — Арсений, мы с мамой поздравляем тебя с твоим поступлением в первый класс. Теперь, когда ты уже стал большим, у тебя начинается новый жизненный этап, и мы надеемся, что ты пройдешь его с достоинством. Арсений гордо выпрямляется, поджав нижнюю губу, пытаясь быть похожим на отца. Мама умиленно улыбается, убирая со лба выбившуюся прядку — Арсений хочет возмущенно фыркнуть, но не успевает. — Мы тобой гордимся, — настает время чокаться. Чокаться со взрослыми — Арсений с таким нетерпением ждал этого момента. — Ты наша умничка. Арсений собирает все свое достоинство, чтобы не показывать, как сильно он смущен — он уже взрослый мальчик. У которого есть его личный торт. Не медля больше ни секунды, он хватается за маленькую ложечку. Торт пахнет медом, сладостью и уютом. Арсений быстро проглатывает первый кусок, спеша распробовать его как следует — что-то внутри подсказывает ускориться. Мамин торт самый вкусный на свете, он сочный и сладкий, с начинкой из варенки и орешками, и это такое небывалое наслаждение… — Вот видишь, Май, а ты петь не хотела! — Мам, ну ты как всегда! — Ой, ну что вы. — Все, тогда я требую медведей. Мам, давай, как в детстве! Раз, два, три… Воспитательница усердно топает и хлопает в ладоши каждый раз, когда кто-то замирает в растерянности. Арсения она немного раздражает, как и остальные дети — боже, неужели они не могут выучить танец? Тут же все так просто! Дураки какие-то. Сзади старшая группа голосит «Лаа-ла-ла-ла-ла-ла-ла. Вертится быстрей Земля», и Арсений рад, что оказался не среди них, а среди танцующих. Это тот редкий случай, когда он не хочет к взрослым. Петь сложно и неловко, танцевать ему нравится больше. Он улыбается во все тридцать два гордой маме, сидящей почти в центре. Она активно им хлопает и выглядит очень счастливой — и Арсению хочется важно заявить, что этот танец он посвящает ей. Ему было немножко волнительно, что ей не понравится — и сейчас так хорошо. Он пляшет активней, чтобы все-все родители оторвали глаза от своих бесталанных детей и смотрели только на него, самого лучшего. Мама смеется, хлопает и кричит радостно, и Арсений прыгает от счастья… — Так, ну все, — тетя Маша упирает руки в боки, — я вас к этому пианино подвела, я требую свою песню! — Теть Маш, а может чего новенького? — робко уточняет Антон, не прекращая наигрывать разные аккорды. Арсений, еще толком не вынырнувший и все еще оглушенный, с замиранием сердца ждет приговора, готовый умолять не останавливаться. — Ну уж, — женщина воинственно выпячивает губу, — давай сначала мою, а потом играй, что хочешь. — Да я, если честно, с таким звуком готов хоть вечность играть, — Антон ласково проводит по клавишам и светло улыбается, — чего тебя на набережную то сослали, а? Тебе бы в залах выступать. — Антон, давай! — Да все-все. Арсений задерживает дыхание. Арсений смотрит на далекие трамвайные рельсы — трамваи всегда его успокаивали. Правда сейчас нечего успокаиваться — в темноте ему не страшно. Сегодня ведь волшебная новогодняя ночь, на диване сидят мама с папой, а после того, как он уснет, к ним нагрянет Дед Мороз с подарками. Арсений утыкается носом в холодное стекло, надеясь увидеть чудо — он сам не знает какое. Может, сейчас пронесутся по небу сани, а может, сверкнет золотым копытцем северный олень? Вдруг оживет снеговик, который папы их двора упорно строили, вдруг метель приобретет человеческие очертания, улыбнется ему, Арсюше, и сама поздравит с Новым Годом? Там боязно отрываться от окна и что-то пропустить! Но время идет, мама с папой о чем-то, посмеиваясь, болтают, а чуда не случается. Арсений разочарованно вздыхает — видимо, придется все-таки идти спать. Он лишь надеется, что сумеет достаточно живо притвориться спящим и не проспать Деда Мороза. — Арсюш, ты чего там застыл? — мама мурлыкает песню, что поют люди на экране. Арсений лично вставлял кассету — и он точно знает, что по телевизору сейчас идет один срам и мужики ряженные. Он не понимает, чем папе не нравятся переодевания, на экспертный взгляд Арсения, маскарады — это весело, но он не спорит. — Ничего, — жмет плечами он, забираясь на диван и ныряя в мамины объятия. Мама накрывает его своей рукой, прижимая к боку, и Арсений укладывает голову у нее на груди, без интереса смотря на кучку красиво поющих дяденек. Они почему-то поют двумя женскими голосами, один из которых жутко фальшивит, а из гитар вылетают чудесные звуки пианино, но это такие мелочи. «На дальней станции сойду» — пропевает уже тихонько мама и отпивает булькающую жидкость, обнимая крепче. Арсений укутывается в мамины объятия, чувствуя тепло, растекающееся по всему телу. От мамы пахнет духами, она мягкая и уютная, улыбается ласково, и Арсений улыбается следом. Его волосы поправляют, кажется, в сотый раз за день — папа вечно бурчит, что его надо обстричь, но пока не заставляет. Его гладят по волосам, и ему так хорошо. Он тянется за долькой мандарина, и папа протягивает ему свою. Арсений благодарно кивает и ест самый вкусный в мире фрукт. В мандарине, о чудо, нет косточек — не надо лишний раз вставать и отрываться от мамы. Какая-то часть внутри него — он не понимает какая — очень не хочет этого делать и как-то почти панически тянется в объятия. Она почему-то плачет в его голове — странная, плакать — это же не по-мужски. Из-за нее Арсений трется носом о мамино плечо, стараясь надышаться ее теплом и запахом духов. Мама его действия замечает, улыбается удивленно. — Ты чего, Арсюш? А он не знает, чего он. Вот она мама — рукой подай. Всегда рядом, всегда с ним, хочешь — беги в объятия и прячься. Нет, когда-нибудь он вырастет, но ему же это будет уже не нужно. Не нужно ведь? Он обнимает ее еще крепче, и все исчезает. Мягкий диван и колючим пледом, праздничный стол с остатками салата, журчащий телевизор, жующий папа, мамины теплые руки — все. Остается снова лишь пустота, нахлынувшее взрослое сознание, глотающее уже не существующие остатки собственной слабости. Остается звучание какого-то аккорда, светлая улыбка молодого парня, которого обнимает уже его мама. И ощущение спокойствия, подаренного так внезапно, но так вовремя. — Восхитительный инструмент, — Антон любовно гладит клавиши, и Арсений опять чувствует фантомные мурашки — но теперь они приятные, успокаивающие. — Нам бы в филармонию такой. — А что, у вас плохой? — По сравнению с этим — дно днищенское, — Антон только начинает играть еще, но его резко прерывают. — Он тут каждый день стоит, успеешь наиграться, — строго говорит отец, — пойдемте, холодно уже. — Ну Андрюш. — Все-все, я замерз, ты вон тоже уже дрожишь, идемте! — Ох, Андрей-Андрей… Компания уходит, Антон поднимается следом, любовно закрывая крышку. — Я еще вернусь, — весело говорит он, спеша догнать родителей. — Возвращайся, пожалуйста, — с удовольствием ответил бы ему Арсений. Но он лишь неожиданно скрипит педалями. Антон далеко, этого уже не замечает, а Арсений больше не может повторить. Но он может до скончания веков перебирать только что полученные воспоминания.

***

Арсений так и не понял, что это было. Были ли это воспоминания Антона, у которых сменились главные герои с обстановкой? Или у Антона были слишком плотные ассоциации с детством — поэтому Арсения так унесло? Или у них удивительным образом совпали песни, что они слушали, будучи дошкольниками — и вот оно как вылилось? Времени, чтобы со всех сторон обмозговать эти вопросы, снова и снова топя себя в нежности и грустной ностальгии предостаточно — когда ты пианино, у тебя не то чтобы много дел. А единственное доступное ему развлечение Арсений получать не хочет — иррационально боится, что глупые полянки, рыбки, мишки, дождливые города или моря перебьют то хрупкое ощущение детства, наивности и любви, что помогло пережить трудные минуты. Так и стоит он, расстроенный, дня два. Музыкантов по набережной мимо не проходит, ученики пользуются его расстроенностью, чтобы избежать игры (иногда мамы не догадываются пересадить их на соседний инструмент) и лишь совсем маленьким детям плевать с высокой колокольни на его состояние. Арсений уже давно не относится к детским бряканьям как к чему-то ужасному. Иногда они действительно стараются — не умея играть, они создают по-настоящему прекрасные миры, в которых Арсению комфортней, чем в образах некоторых взрослых. А иногда это было просто искреннее любопытство, как еще можно нажать на белые штучки, чтобы они издали звуки. К счастью, тонким слухом природа Арсения не наделила, так что абстрагироваться от бумканий у него получается легко. А сейчас дети становятся даже желанными — отвлекают от мыслей своими серьезными лицами и разводят на улыбку. Поэтому, смотря на мальчика, упорно бьющего по клавишам кулаком, Арсений вдохновенно думает, что, быть может, сейчас перед ним сидит будущий Денис Мацуев, который сломает не одно фортепиано своей экспрессивностью. Вокруг пацаненка стоит остальной ансамбль, занимающий все регистры, не давая ни секунды передышки прохожим. Какофония звуков разносится, кажется, на всю набережную, а счастливые мамочки толкаются, стремясь запечатлеть свое чадо. — А я смотрю, тут прямо сходка профессиональных пианистов! Пусть Арсений слышал его всего один раз, ему кажется, что он узнает этот голос из тысячи. Антон, его Антон, самый лучший Антон на свете (Арсению не хочется скупиться в высказываниях для человека, который, во-первых, подарил ему лучшие минуты на свете, во-вторых, никогда его не услышит) идет сюда, размахивая своими длиннющими руками с такими ласковыми пальцами. Арсений чинится моментально. Благодаря долбящим детям этого никто не замечает. Но Антон не спешит садиться играть. Рядом с ним стоит какой-то парень, но он на него почти не глядит — облокачивается на Арсения, поглаживая пальцами крышку, и смотрит с таким обожанием, что впору становится в «Красным Октябрем». Арсений неожиданно задумывается, что он понятия не имеет, какой он марки. — А вы умеете играть? — рядом оказывается одна из мам, оттесняя друга. Но Антон этого совершенно не замечает. — Консерваторию заканчиваю, — пожимает плечами он и улыбается открыто. Мамочка чему-то кивает. — А ну-ка, дети, дайте дяденьке сыграть! — прикрикивает она, а затем куда более милым тоном добавляет, — Только сыграйте чего-нибудь, чтобы они тоже учиться захотели. — Ну тут одним произведением не обойдешься, — усмехается Антон, усаживаясь, будто нехотя, но Арсений замечает, как подрагивают его руки от нетерпения. — Ну дети, «Пиратов Карибского моря» смотрели? Дети маленькие, естественно, не смотрели. Арсений даже на мгновение готов закатить глаза — он в какой-то момент поверил, что вечернее чудо повториться. Но, естественно, тот концерт он устраивал для мамы с тетей. Сейчас другое настроение и аудитория соответствующая. «Пиратов Карибского моря» играют часто, кто как, кто какое переложение. Играют неумело, играют первые строчки, играют виртуозно — Арсений позволяет все. Тут не как с кузнечиком, которого исполняют по приколу — от «пиратов» всегда чувствуется легкий запах моря, дуновение ветра в волосах, иногда даже брызги волн. С Антоном Арсения уносит на корабль. Уносит с пистолетом за пазухой, треуголкой на голове, ромом на языке и лихим чувством свободы. Море плещется за кормой, другие пираты — кажется, герои фильма, — драят палубу, а Арсений, пошатываясь, идет по самому краю. Хочется кричать от восторга и пьянящего сумасшествия — и он кричит вдаль, к горизонту. Стреляет бездумно в небо и плетется дальше, ища глазами ближайшую веревку, чтобы отрубить ее шпагой и, естественно, взлететь на самую верхушку мачты. Антон играет быстро, его пальцы носятся по клавишам, скачут с аккорда на аккорд и разбиваются о глиссандо. Даже дети следят завороженно, кто-то из прохожих останавливается послушать, начинает снимать. Арсений всего этого видеть не желает — он таки находит нужную веревку, крепко за нее цепляется и летит вокруг собственного корабля. Наверху развевается пиратский флаг в дырочку, где-то в каюте лежит награбленное золото и карта в далекие земли, за штурвалом стоит старпом — будущий предатель, а черные, замызганные паруса рвутся на ветру. Арсений чувствует, как волосы бьются о плечи, как грудь разрывает от смеха — и он смеется во все горло, хрипло от недавно выпитого. Он выходит из фантазии сам — без прерываний Антона, просто выходит, чтобы еще раз полюбоваться на своего спасителя. Антон играет последние аккорды, раскачивается из стороны в сторону, выкладываясь на десяточку за артистизм, а затем Арсений ловит его лукавую ухмылку. На предпоследнем аккорде он неожиданно вскакивает, и Арсений полностью ахуевает от жизни. Антон на него не садится, нет — слегка касается пятой точкой, проезжает ощутимо по клавишам, со скрытым превосходством оглядывая окружающих. Те ему аплодируют, какой-то мужик даже кричит: «Да он жопой играет лучше, чем я руками», дети смеются. Арсений стоит в ахуе. Он смотрит — не может не смотреть на скрытые за широкими джинсами бедра, на спину, показавшуюся из-под футболки, а затылок, на котором скопились капельки пота — и в душе не знает, как ему реагировать. Обижаться за свою честь? За честь музыки? Смеяться со всеми? Плакать? Дрочить? Парень-то красивый. Очень красивый. И задница ничего. А Арсений извращенец. — Антон пойдем! — слышится капризный голос. — Куда? — удивляется Арсений. — Куда? — повторяет за ним Антон. — Дальше, — фыркает друг, — чего тут стоять? Только Арсений слышит разочарование во вздохе. Он и сам недоумевает — как это, его сейчас бросят? В голову против воли лезут шутки про запятнанную репутацию, пианинную невинность и другая мишура, над которой снова хочется смеяться. Уже без рома и моря. Так, просто. Арсению наконец-то полностью хорошо. Он проорался во все горло, напился, протрезвел без похмелья и прихуел от жизни. Ему снова хочется чувствовать — он задумывается, а какова вероятность, что сейчас пройдет еще кто-нибудь, умеющий играть? А может Антон бросит свою зазнобу и вернется? Так хочется на это надеяться. Арсений думает, что Антон — волшебник, посланный вытаскивать его из задницы. Возможно, собственной задницей. — Я еще вернусь, — шепчет он тихо. — Я буду ждать! — кричит ему в ответ Арсений со всей силой своих несуществующих связок.

***

Антон возвращается через неделю с девушкой. На этот раз он уже целенаправленно ведет ее к Арсению — и тот чувствует дурацкий укол ревности: побаивается, что Антона опять у него нагло уведут. Это слишком глупо, но отделаться от этих чувств он не в состоянии. — Надь, клянусь, это блять лучший звук в мире, — Антон почти прыгает на табуретку, нажимая пару рандомных клавиш, выглядя таким заведенным, что Арсений мигом забывает о своих опасениях и замирает в сладостном предвкушении. Девушка усаживается рядом, играя незамысловатое созвучие. — Действительно красиво, — миролюбиво соглашается она. — Надь, давай его спиздим! — Сам на горбе потащишь? — Саньку позовем, Гошку… — Они даже не пианисты. — Но согласись, что такое сокровище зря пропадает! Доказательство у Антона железные — начало пятой симфонии Бетховена. Ее тоже наигрывают все кому не лень, бесят Арсения почем зря, но от Антона он готов стерпеть и такое. — Надь, я предлагаю ночную диверсию. Прокрадываемся на набережную с тележкой, грузим вчетвером пианино и подменяем им нашу развалюху консерваторскую. Хотя нет, нихуя, не достойны они такого подарка. Мы его лучше… Все это время он наигрывает что-то приятное — на игре он не сосредоточен, в музыку не уносится, но Арсению все равно становится теплее — будто солнышко светит. Он все еще готов восхищаться Антоном до беспамятства — его таким прекрасным актерским навыкам, его наполненной бранными словами речью, а главное безграничной чувствительностью и восхитительной фантазией, дарящей ему незабываемые чувства. — Антош, сыграй свою программу, — прерывает его на полуслове Надя, разворачиваясь к Арсению спиной, — я хоть на закат полюбуюсь, а то с работой этой света белого не вижу. Арсений помнит до сих пор эту интонацию — он когда-то также жаловался. Потом дожаловался, с тех пор относится с некоторым презрением ко всем дедкам с подозрительной наружностью. — Да пожалуйста. И он начинает играть. Арсений видит перед собой холмы — бесконечные, тянущиеся далеко за горизонт зеленые холмы, с мягкой травой, по которой так приятно идти босиком — он ощущает, как она легонько колет ступни и щекочет пятку. Арсений вдыхает свежий, как после дождя, воздух полной грудью, смеясь от счастья. Ему так редко дарят всю полноту красок жизни — пожалуй, только у Антона получается сделать свои миры целыми, наполненными цветами и, самое главное, счастливыми. Арсений любит музыку, ценит все ее настроения, но находиться в мирах, построенных от трагичных мелодий, все еще жутковато. Даже если там нет холодного дождя. Арсений идет по холмам, чувствуя небывалое воодушевление. Хочется спешить туда, вперед, к встающему солнцу, словно там есть что-то, какая-то цель, что-то прекрасное и драгоценное. И, увлеченный, Арсений не сразу понимает, что он слышит шаги. Он падает на траву от шока, не в силах подняться, сдвинуться или крикнуть. Потому что перед ним стоит Антон — тут на холмах. На нем белая, развевающаяся на ветру рубашка, он, как и Арсений до этого, мечтательно смотрит вдаль и идет вперед, к горизонту. Он живой, настоящий, он дышит, и Арсению мельком становится то ли страшно, то ли эгоистично радостно — ему кажется, что Антон разделил с ним одно пианино. Но мелодия все еще звучит, набирая вес. Арсений вскакивает и бежит со всех ног, пока ничего не кончилось. Антон на соседнем холме, он не смотрит по сторонам и, должно быть, шагов не слышит. Арсений поскальзывается на росе, падает, упорно ползет по отвесному склону, выдергивая траву. Добирается до вершины он весь в грязи, в зеленых пятнах, чумазый и счастливый. Антон стоит к нему спиной, на самой вершине, любуется солнцем, раскинув руки в разные стороны. — Антон! — кричит Арсений что есть мочи. И его слышат. Парень оборачивается удивленно, миг — и они сталкиваются взглядами. Антон порывается что-то сказать, делает шаг и… — Да ебал я в рот эти форшлаги! — Антон злобно стучит по клавишам, запутавшись в пальцах и сбившись. Надя хмыкает. — Не бей его, он не виноват. — Не виноват, — грустно повторяет Антон, протирая глаза и мягко улыбаясь пианино, — прости, мой хороший, просто это место ебучее… Арсению после такого уже меньше хочется кричать от разочарования. Надя смеется, выкладывая снятую сторис с музыкой и закатом. — Ладно, если ты решишься его украсть, я так и быть помогу его тащить. — Серьезно? У тебя нет знакомых с погрузчиком? Они уходят, а Арсений потом будет капельку обижаться, что погрузчика они, видимо, так и не нашли.

***

Антон возвращается — и Арсений уже совершенно этому не удивляется. В привычном кардигане поверх рубашки, со знакомой яркой улыбкой на худощавом лице и вьющейся челкой — выпрямленной, что ли? За три раза он успел стать чем-то важным и необходимым — так что, пожалуй, Арсений больше бы изумился, если бы он не пришел. Антон буквально светится от счастья, когда едва не подбегает к совершенно свободному фортепиано — и Арсений честно ради этого никого от себя не отваживал. Антон ласково гладит крышку, шепотом здоровается, будто с живым, спрашивает, как ему тут стоится. От человеческого отношения хочется скулить громко и протяжно, и Арсению даже кажется, что он начал фонить наяву. А потом он видит, что Антон опять не один. Девушка рядом с ним окидывает инструмент равнодушным взглядом и вежливо улыбается парню. — Ты же на пианино учишься играть? — Да, — Антон радостно плюхается на табуретку, даже не обернувшись в сторону спутницы, — как в пять лет мама усадила меня за бабушкино, большое такое и жутко расстроенное, так и долблюсь с тех пор. — Серьезно? — девушка не приближается, стоя все так же на дороге — Арсений мысленно желает ей счастливого пути. — Меня когда-то в детстве хотели на флейту отдать, так я и года не продержалась. — Ну так то флейта, — Антон пренебрежительно фыркает, гордо выпрямляясь за Арсением и ставя руки в позицию, — а это — Фортепиано! Инструмент-оркестр. Нужный каждому. Незримо присутствующий везде и всегда. Дополняющий, образующий и заменяющий абсолютно всех. Способный передать все оттенки жанров, чувств и эмоций, настроений и эпох. От Бетховена до Рамштайн, от Чайковского до Лазарева, если ты ищешь красоты, тебе сюда, к нам, пианистам! Пламенную свою речь он сопровождает пафосной мелодией — и все, Арсений официально бесповоротно очарован. Он никуда не проваливается и ничего не ощущает — кроме, разве что, небывалого воодушевления и гордости за самого себя, — а потому может сполна рассмотреть, как длинные пальцы касаются клавиш, ловко перебирая их, будто паря, как горят у Антона глаза безумным энтузиазмом, как он от напряжения высовывает язык, облизывая губы, как дергается туда-сюда челка от наигранной экспрессивности. Арсений не может не признать, что если бы он мог дышать, дыхание у него бы сперло, а если бы он мог говорить, он продолжил бы завороженно молчать. Антон в музыке великолепен. — Ну что, сыграть тебе чего-нибудь? — спрашивает он после финального аккорда, добродушно улыбаясь — а так как он все еще не поворачивает головы, Арсений нагло решает воспринять его улыбку на свой счет. — Да не, спасибо, — девушка неловко пожимает плечами, деланно кутаясь в кофту, — пойдем, холодно уже что-то. — А. Ладно. На лице Антона разочарование всего мира. Арсению хочется яростно хлопать крышкой, наехать кому-нибудь на ногу и вообще крушить в меру своих фортепианных возможностей. Но парочка, не ощутив его безмолвных возмущений, уходит, оставляя ему только грустно смотреть вслед сгорбленной спине. Желание снова расстроиться, чтобы никого к себе не подпускать, перебивается простой тоской по эмоциям — за день ничего более или менее вразумительного не попадается. Поэтому когда за него садится милая школьница, на вид семи-восьмиклассница, он миролюбиво ей это позволяет. А потом сидит в тихом шоке весь оставшийся вечер. Смог бы он поверить в свой первый день бытия музыкальным инструментом, что это может принести столько приключений? Во-первых, ему отбили весь нижний регистр — милая девочка долбила его кулаками, наверняка сдирая костяшки. А все для удивительного колокольного эффекта. Само произведение перенесло Арсения в какую-то древнерусскую деревеньку — пустую, заброшенную, в белой церкви которой яростно бились колокола, извещая о скором нападении каких-нибудь печенегов или половцев. Арсений завороженно не столько смотрел по сторонам, сколько слушал удивительную какофонию звуков, которая вместе с возникшим перед ним миром создавала удивительно живую картину — почти сравнимую с теми, что создавал Антон. Хотя миры Антона никогда не были тревожными или грустными. И пусть в этом не было его доблести, но Арсений слишком ему благодарен за тот калейдоскоп исключительно положительных эмоций, ярких и незабываемых. Свой личный ужас Арсений переживал уже не раз — у него из развлечений, собственно, чувствовать чувства от чужой игры или доводить самого себя до ручки. Сейчас первичный страх уже притупился, оставляя лишь легкую панику каждый раз, когда Арсений слышал чересчур громкие крики — вандалов он боялся пуще огня. Арсений понятия не имел, смертен он или нет, и у него было колоссальное количество времени об этом порассуждать. Как и отчасти смириться с ситуацией — в чем Арсений целиком и полностью благодарил Антона. Если раньше все миры воспринимались как вынужденное, единственное доступное, а оттого отчасти горькое развлечение, то сейчас он с куда большим интересом ждал музыкантов, каждый раз удивляясь тому, на что способны люди — и он, как фортепиано, вместе с ними. Так что даже думать о будущем, в котором он, возможно, будет ожидать человека, решившего, что «Искусство для лохов», не хочется. Хочется снова увидеть Антона, но это, с недавних пор, его постоянное состояние. Арсений едва не начинает анализировать, а не стал ли он зависим от одного человека, и насколько это все можно назвать здоровым в его положении, но за него садится милый мальчишка-третьеклассник, и уйти плясать с зайчиками кажется куда интересней. Потом как-то тоже не до этого, потому что пацану начинают хлопать какие-то милые женщины, и он, цветя от гордости, выдает всю свою концертную программу. Арсению после его ухода хочется умиротворенно думать о том, что музыка — вещь. Интересно, Антон также старался в детстве? В какой-то момент Арсений настолько уходит в собственные мысли, что высокий силуэт перед ним кажется уже просто чем-то надуманным. Но нет, стоит клавишам почувствовать знакомые, стриженные под корень пальцы, как Арсений тут же подбирается, готовясь к очередному приключению. — Холодно ей, — недовольно фырчит Антон, неспешно усаживаясь, — да я ее только ради тебя, мой хороший, сюда вывел! А ей, видишь, холодно. Ну ничего, сейчас мы с тобой все наверстаем… И они наверстывают. Сполна. Арсению в жизни столько хороших слов никто не говорил. Арсения в жизни никто так много и часто ласковыми словами не называл. И не гладил так бережно, не утыкался лбом, сверкая смущенной улыбкой. Арсений никогда завороженно не смотрел на матерящихся людей — а в одном произведении у Антона после каждой строчки был мат: левая рука ему никак не давалась. Да, Арсений не всегда при его игре куда-то переносится — но ему, неожиданно, это и не нужно. Наблюдать за Антоном, за его игрой — уже интересно, уже завораживает. Он не человек — мультик, в который Арсений безбожно залипает. — Я тебя точно спизжу, — произносит Антон на выдохе. Арсений надеется, что так оно и будет.

***

Его не пиздят. Зато приходят почти ежедневно — Антон перестраивает свой маршрут, делает крюк через набережную перед походом в консерваторию. — Хоть получу кайф от музыки, — бурчит он иногда, репетируя произведения. И снова никаких фантазий. Только Антон, его сосредоточенное выражение лица и периодические жалобы на всех подряд. Арсений может похвастаться знаниями преподавательского и студенческого состава консерватории, того, что в тридцатом кабинете заедают клавиши у пианино («не то, что у тебя, мой хороший»), что духовики слишком часто забирают себе зал и репетировать там совершенно невозможно, что Антона бесит гитарист, с которым он должен был играть в ансамбле, да не сложилось. — Ансамбли — это вообще хуйня, — уверенно говорит Антон, и Арсений его экспертному мнению полностью доверяет. В выходной он задерживается допоздна — прям до заката. Арсений силится вспомнить, запирается ли набережная и какие из нее есть выходы — но быстро бросает это дело, а то станет тоскливо. Пока рядом Антон еще нечего, но стоит ему уйти — и опасаться можно было любой, самой мелкой мысли. Антона прям прорывает — он нетерпеливо стряхивает напряжение с руки и снова играет и играет. Без кайфа, без отработок, будто бы пар выпускает. Арсению в какой-то момент хочется даже специально расстроиться, чтобы отправить его отдыхать — но слишком боязно, что он тогда больше не вернется. Вокруг почти никого нет, лишь редкие прохожие пробегают мимо, спеша по домам — а Антон, видимо, решает заночевать здесь. И это тот случай, когда Арсений против его присутствия — судя по колышущимся деревьям на улице холодно, а на Антоне кроме неизменного кардигана ничего теплого нет. Еще ему хочется, чтобы абсолютно все редкие прохожие разошлись — и тогда Антон смог бы, не стесняясь, высказать все, что лежит на душе. Он уже давно не чувствует угрызений совести за то, что подслушивает чужие секреты — у него, как минимум, выбора нет. А еще секреты Антона, даже пусть самые незначительные, как-то сами собой становятся чем-то важным и значимым. — Да где он? — Антон раздраженно оглядывается и, заметив кого-то вдалеке, резко собирается, выдыхает и начинает неспешно играть какую-то мелодию. Арсений чувствует тепло на щеках, но не более — Антон слишком сильно сосредоточен на нотах, даже язык высовывает. Так что он может увидеть, как сзади подходит какой-то паренек в клетчатой фиолетовой рубашке, опирается спиной на колонну и с интересом слушает игру. Антон напрягается, стоит только шагам парня затихнуть. Он доигрывает еще совсем немного, запинается и бросает игру, вставая с места. Арсений вежливо старается смотреть исключительно на лицо неизвестного парня. — Привет, — тот добродушно улыбается, убирая с лица отросшие волосы, — давно ждешь? — Нет, недавно пришел, — пришел Антон, по ощущениям Арсения, часа три назад. — Прости, задержали, — парень подходит ближе, тыкая пару клавиш — Арсений давит в себе желание послать его внезапным расстроенным визгом. — Звук восхитительный. — Безумно, — Антон краснеет стремительно, стоит им случайно столкнуться плечами, — я подсел. Теперь каждый день хожу, оторваться не могу. — Да? И он дает тебе поиграть? — Ну… да? — Я просто историю слышал, — парень усмехается, — что на набережке стоит проклятое фортепиано — только истинным мастерам своего дела с чистыми мыслями и открытым сердцем может сыграть на нем, иначе ничего, кроме противного звука, ты не добьешься. У Арсения все регистры взлетают на октаву вверх. Теперь про него есть городская легенда. Восхитительно. Арсений для себя пока не может решить, сарказм это или нет. — Серьезно? — Антон скептично выгибает бровь. — Пьяный Гошка заливал во всех подробностях. — Ну если пьяный Гошка… Они смеются, парень наигрывает кузнечика, будь он неладен, а затем протягивает Антону пачку нот. — Вот держи, даже склеенные. Антон светлеет. — За это отдельное спасибо, конечно, — он быстро убирает бумажки в рюкзак, будто бы их сейчас у него отнимут. — Слушай, а ты… у тебя есть какие-нибудь планы на вечер? — А? — парень смотрит растерянно. — Ну мы могли бы… зависнуть где-нибудь? — Антон отчаянно мнется. — Сходить там, пиво попить? Ты только не подумай ничего, я просто предлагаю, тут рядом есть хороший бар. Парень усмехается, поправляет лямку рюкзака и уже открывает рот, чтобы ответить, но Антон резко его перебивает, зажмуриваясь: — Я не из этих, если что! Выражения лица парня стремительно меняется с дружелюбного на холодно-отчужденное. Он резко выпрямляет голову, смеривает Антона уничижительным взглядом и злобно поправляет лямку рюкзака. — Нет, прости у меня еще планы, — произносит он, тут же разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. — Пока. — Пока… — И, кстати, — уже отойдя на приличное расстояние, парень кидает последнюю реплику, окончательно добивающую и без того сникшего Антона. — Чайковский был из этих. Так, к сведению. Пару минут Антон просто стоит, бездумно пяля в пустое место. У Арсения сердце сжимается в комок от нахлынувшей жалости — настолько несчастным тот выглядит. — Нахуй я это блять пизданул! — отмерев, Антон первым делом пинает стоящую рядом колонну. — Нахуй я блять вообще свой рот ублюдский открыл! Арсений вздрагивает всем своим пианинным существом от каждого удара — особенно ему становится нехорошо, когда Антон болезненно шипит из-за лодыжки. — Этот еще выебщик блять. Да я только из-за этого и дрочил этот ебанный камелек три дня подряд! — Антон плюхается на сидушку, не прекращая кричать в пустоту, где еще недавно стоял неудавшийся партнер. — Какой я долбоеб, пиздец, какой долбоеб… Арсению до фантомной часотки в кулаках хочется хотя бы сочувственно постучать ему по спине. Сказать, что не он один такой дурак на свете. Рассказать, как он сам поначалу слыл главным гомофобом универа. Обнять. Поддержать. Утешить. Антон ставит локти на клавиши, и те недовольно звенькают — Антон вздрагивает. — Извини, — вздыхает он, закрывая крышку, — у меня, если что чистые мысли — кристально причем чистые, как белый лист, все что там есть — непроходимая тупость, которую сдувает ветер уебанства в огромную кучу долбоебизма. Арсению, не понаслышке знакомому с подобными метаниями, смотреть на происходящее с Антоном больно. До колик в районе педалей. Даже не фантомных. Арсений уже давно понял, что он в Антона далеко и надолго. В его улыбку, в его задор, теплый взгляд, смех и шутки. В его серьезность и задумчивость. В его разнообразность. Манеру речи. Любовь к музыке. Влюбленность в его состоянии осознается и принимается легко — она кажется скорее приятным подарком, а не очередным проклятием. С ней реальный мир ощущается, как один из миров Антона — наполненный жизнью, яркостью. Даже невозможность быть рядом, касаться, быть принятым не кажется каким-то ужасным испытанием — сам факт сильного чувства становится очередным подтверждением, что он — живой, он — настоящий. Арсению хватает лишь легкой улыбки, чтобы почувствовать себя лучше. Но вот невозможность помочь дорогому человеку резко бьет по пойманному дзену, заставляя Арсения снова презирать всяких дедков — и страстно желать заново получить свое тело. Он не знает, что бы он сказал Антону, как бы смог его поддержать — его просто коробит от собственного бездействия и чужих переживаний так сильно, что… Раздается стук. Антон вздрагивает. Арсений тоже — стук повторяется. А затем еще и еще, беспорядочно, педали бьются выброшенной на берег рыбой, все три одновременно, громко, скрипуче, будто бы желая таким образом подпрыгнуть. Арсений, впрочем, почти так это и ощущает. Лицо Антона максимально сложное. Он неверяще протирает глаза, под нос рассуждает, насколько Арсений может выйти из строя — и сам опровергает все свои логичные доводы тем, что механика так не ломается. Он опасливо косится на никак не желавшую успокоиться часть, открывает крышку наверху — и почти сразу ее захлопывает, напугавшись вида дрыгающихся молоточков. — Что происходит? — натурально пищит он, отбегая в сторону. Только тогда Арсения отрезвляет, и он останавливает педали. — Так, — Антон трясет головой, — так. Он боязно подходит ближе и осматривает педали на наличие веревочек — а Арсений еле сдерживает самого себя. Он, собственно, внутри вопит как сумасшедший — может, даже хорошо, что он получил контроль над педалями, а не над своим голосом, например. — Так, — снова повторяет Антон. Арсений больше не сдерживается. Спустя еще несколько минут Антон приходит к гениальному предложению: «Нажми правую педаль, если ты меня понимаешь». И жизнь Арсения-пианино разделяется на до и после. Проходит еще немало времени, прежде чем Антон наконец спокойно садится и высоким от волнения голосом начинает с ним разговаривать. А потом еще несколько минут оказываются отданными на понимание друг друга. Все просто. У них есть «да», «нет», «не знаю» и универсальное «по буквам», благодаря которому и происходит наконец полноценное знакомство. Антон долго пялит на надиктованное предложение — в целях сокращения времени Арсений старается выкидывать все ненужные слова. В итоге приходится только больше пояснять, потому что Антон в своих фантазиях улетает чуть ли не в закрытую секту старых магов-традиционщиков, отлавливающих молодежь, которая слушает рэп, и заставляющая их проникнуться классикой вот таким вот извращенным способом. (Арсений, впрочем, не удивился бы, если бы так оно и оказалось). Итогом их беседы становится несходящий шок Антона, безграничное счастье Арсения и вмятина в земле от педалей. — Ну это, конечно, да… — Антон смотрит на него, почти не моргая, уже битый час, все еще пытаясь найти хотя бы след развода или розыгрыша. Когда он резко вскочил и побежал куда-то, Арсений успел неплохо так испугаться — а Антон просто проверял теорию о дистанционном управлении педалями. Он их едва под лупой не изучил. — А помочь-то тебе как-то можно? Не знаю — Ну хоть какие-то наметки есть? Нет — Вообще? Да — Пизда, — Антон качает головой в растерянности, — прости, я сейчас даже не представляю, с чего начать… «Да ладно, не парься», — сказал бы Арсений, но такой комбинации Антон не знает. Вместо этого он просто весело перебирает педалями, наслаждаясь их поскрипыванием (и собственным влиянием хотя бы на это маленькое движение). — Чего ты? Хочешь что-то сказать? Арсений хотел бы много всего сказать, но эйфория у него уже сошла, и он четко видит, как Антон в очередной раз зябко кутается. На улице совсем темно, вокруг нет ни души, и к вящему счастью примешивается легкая паника. Да — Ну давай тогда: А, Б, В… «Иди домой, холодно». В смысле? Это ты мне? — Арсению вообще не нравятся его дрожащие смешки. — Да как тут уйти, когда такое творится?! Антон трет уши и впервые за вечер тепло улыбается. А затем взволнованно вздрагивает. — А ты сам холод чувствуешь? Принести тебе чего-нибудь тепленького? Нет, — Арсений и не представлял, что можно им очароваться еще сильнее. — Ну ладно. Я, короче, поищу, может где написано… чего-нибудь. Жесть какая. Ты давай, не переживай, я завтра вернусь, ладно? Отвечать простым «да» на такое, с точки зрения Арсения — то еще кощунство, но выбора у него особо нет. Антон снова бросает ему ободряющую улыбку и быстро убегает. Арсению остается только надеяться, что подгоняет его холод, а не страх. И когда ранним утром Антон возвращается, тепло укутанный в толстовку, Арсению кажется, что он способен сломать эти педали ко всем чертям.

***

Удивительно, когда твоим мнением интересуются. Удивительно, когда за твое состояние кто-то переживает. Поразительно, когда тебе просто задают вопросы — а ты способен на них ответить, пусть зачастую и тремя фразами. Хотя Антон оказывается тем еще мазохистом-любителем перебираний букв. Когда на набережной много людей, с ним так говорить опасаются — но вот ранним утром и поздним-поздним вечером, он, кажется, часами может сидеть, старательно записывая каждую буковку и развлекаясь попытками предугадать сказанное слово. Много таким образом не скажешь — зато можно сказать хоть что-то. Например, распылиться в восхищении на пол-листа от способностей Антона к музыке. Арсений вообще не жалел потраченного времени, глядя, как Антон заливается краской и смущенно опускает взгляд. Он и без того чувствует постоянную неловкость за все свои разговоры, вечно извиняется и переспрашивает. — Можно я сыграю? Дворжак тебе подойдет? Этюд? Я его со школы знаю, он коротенький, ничего же страшного? Будь Арсений человеком, его бы это подбешивало. Но он пианино — и для него такие вопросы сродни музыке. Он понятия не имеет, кто такой Дворжак и какие ощущения у него будут от «Этюда», но с Антоном он почти всегда соглашается на все. Исключение — Бах, в исполнении Антона наверняка еще более страшный, чем у простых прохожих. Мир вокруг расплывается, перенося Арсения в музыкальный бар. Клише на клише: темное, с чарующей, вязнущей атмосферой и запахом мокрого дерева — медленный джаз, как он есть. На стенах висят гитары и банджо, под ногами пол из скрипучей плитки, на Арсении — фрак с бабочкой, а в руках голубой коктейль. Коктейль вкусный, отдает лаймом, и Арсений с наслаждением тянет его через трубочку, идя ближе к сцене. На ней полубоком стоит стоит рояль, и звуки игры идут как будто бы из него. Люди, собравшиеся вокруг — задумчивые и внимательные голограммы для антуража — мешают разглядеть пианиста, и Арсений, ведомый предчувствием, старается аккуратно пробраться сквозь толпу. Светлые кудри, подсвечиваемые прожектором, он замечает почти сразу — даже поднятая крышка рояля не способна скрыть такого «великана». Арсений давит смешок — а Антон и там и тут получается. А, может, сейчас удастся ему что-то прямо сказать, коснуться? Арсений перепрыгивает через столик, задевает плечом какую-то даму в меховом воротнике, залпом выпивает половину коктейля — Антон Антоном, а вкусовые ощущения — вещь, едва ли не реже дополнительных слуховых. Музыкант предстает перед ним во всей красе — на Антоне фрак, рукава которого плотно обнимают тонкие кисти. Арсению в очередной раз хочется просто замереть, смиренно наблюдать, как Антон играет. Но начинается реприза, а значит конец близок. Арсений больше не медлит, вскакивает на сцену и, давя в себе дрожь, касается напряженного плеча. Бряк! Секунда — Антон во фраке за роялем изумленно оборачивается, широко распахивая глаза. Вторая — Антон в помятой футболке сидит на набережной, смотря куда-то в сторону, а звук фальшивого аккорда все еще продолжает звучать. Это третий раз, когда Арсений встречает Антона в «мире». Второй раз Антон играл штуку под названием «Отвечаю, Арс, ты окажешься во Франции!». Это было ровно после того момента, когда Арсений ценой ныне неосязаемых нервов объяснил Антону собственные чувства от его игры. Про миры, ощущения и эмоции пришлось говорить весь вечер, переходящий в ночь — Арсений даже врагу (одному дедку, например) не пожелал бы по буквам пытаться донести до не самого соображающего после долгой учебы человека то, чего ты сам толком не понимаешь. Антон сам предложил сыграть произведение, которое он знал наизусть вот уже много лет. — Я его зубрил полгода, — Антон тогда горделиво распрямился, — зато, по ощущениям, и с закрытыми глазами сыграю. И он сыграл. И была Франция, возвышалась над светленькими домиками Эйфелева башня, стояли ажурные столики в ароматной кофейне, Арсений перекусил круассаном и вдоволь налюбовался сидящим напротив парнем с золотистыми в рассветный час кудряшками и мечтательным выражением лица. Антон в мире тогда улыбнулся ему и помахал рукой — и Арсений улыбнулся ему в ответ, будучи не в силах сказать и слова. Музыка закончилась, Франция исчезла, а Антон уставился на него нечитаемым взглядом. Но тогда все ограничилось лишь кивком головы и вопросом, где бы еще Арсений хотел побывать, «чтоб я подготовился». Теперь Антон смотрит куда более осторожно, прикрывает глаза, будто собираясь с мыслями, а затем, не забыв поставить обе ноги на педали, чтобы не вызывать лишних вопросов, спрашивает шепотом: — Арс, а ты… прости за вопрос, а ты как выглядишь, когда, ну, человек?.. Гуляющие по набережной люди удивленно посмотрели на странного парня, со всей дури долбящего по педалям пианино. — Эй-эй, тише, тише, чшш, — Антон испуганно оглядывается по сторонам, осторожно поглаживая его боковую сторону, — Арс, заметят же сейчас. А Арсению абсолютно все равно, кто там и что заметит. Он нажал четыре да — он действительно брюнет, голубоглазый, с носом таким милым и тремя большими родинками на щеке. Антон краснеет как маков цвет, когда его описывает, а Арсений от радости снова решает оставить в асфальте две глубокие ямы. — Ну все, тих-тих, — Антон смущенно улыбается, будто бы заражаясь фонящим от инструмента счастьем — значит, у меня в мыслях все это время всплывал ты? ДА ДА ДА — Арс! — на него шипят, замечая странные взгляды прохожих. Арсений так-то сам не понимает, чего он радуется — толку то, что Антон его может видеть, если все, что Арсений может ему важного сказать, он уже сказал. Вступить в диалог не выйдет, ведь Антон должен быть сосредоточен только на игре. Иначе не получается, они проверяли — Антон пытался специально думать об образах, и в итоге ничего не получалось. В голове всплывают две догадки, от которых все сильнее тянет смеяться и баловаться. Ему то ли просто радостно, что кто-то вообще его видит — не как инструмент, а как человека. А то ли радостно, что видит конкретно Антон: называет милым, смущается, улыбается так ласково. Арсению смешно с того, как он влюблен — он думает, что было бы, встречаясь они без этой истории, и понимает, что, должно быть, отпугнул бы Антона своей кислой рожей. От такой мысли появляется злоба — нет уж, будь он человеком, у них бы с Антоном точно бы что-то да сложилось вот уже как месяца четыре вместо стояния на набережной и мотыляниями от концертных залов до полянок с зайцами. — Так, и чего нам с этой информацией теперь делать? — задумчиво спрашивает Антон. «Не знаю» — Арсению вот совершенно не хочется думать. У него времени было, есть и еще неизвестно сколько будет. У него целая ночь впереди, чтобы все осмыслить, разобрать по полочкам, загнаться и разогнаться, впасть в отчаяние и принять. Сейчас же хочется просто влюбленно вздыхать с этого «нам», мечтать о чем-то отвлеченном, и, чего греха таить, любоваться, как Антон в размышлениях закусывает губу. — Знаешь, я бы подумал, что твой колдун решил повторить «Красавицу и чудовище», но почему он тогда выбрал пианино? Ничего ж не поменялось, — Антон хмурится. — Или он считает, что пианино некрасивые? Тогда с ним точно надо встретится, переговорить с глазу на глаз… Антон, кажется, уже в третий раз за день краснеет, и Арсений без оглядки тонет в очаровании. Выныривать из него он не собирается в ближайшее время уж точно.

***

Сначала ночью было страшно до дрожи — особенно когда где-то рядом слышались чьи-то пьяные смешки. Потом стало просто тоскливо: звезды над рекой, конечно, завораживают на какое-то время, но не навечно. Потом стало просто до воя скучно. Сейчас, когда у него есть Антон, ночи стало коротать веселее. Арсению нравится произносить эту фразу в своей голове и грустно вздыхать, что значение у нее совсем невинное — уж эрогенных зон он не чувствует и подавно. Зато у него есть разум, генерирующий нескончаемый поток мыслей, с которых Антон иногда красиво смеется. Ночи пролетают очень-очень быстро каждый раз, когда он начинает мечтать. Сначала робко, потом горячо, потом грустно, радостно, нежно и горько, фантазии несутся в разные стороны, и Арсений не хватается за них, не запоминает, не то чтобы в них особо верит — но мечтать не перестает. Своей головой он создает собственные миры без всяких лишних посредников. С тех пор как Антон смог его увидеть, у Арсения никак не получается снова впасть в мрачные настроения — в голове глупо летают бабочки. Он даже расстроиться толком не может, и на нем играют все кому не лень как им хочется — Арсению просто в кайф смотреть, как этим людям в кайф. А люди эти, будто под стать настроению, несут ему всякую нежную музыку, от которой становится тепло и светло. Она окружает его, обволакивает и заставляет думать-думать-думать, не переставая. — А зачем я вообще скрываюсь? — додумывается он в какой-то момент. На дворе снова ночь, на небе сгущаются тяжелые тучи, судя по деревьям дует ветер. Арсений только размышлял, что в такую погоду Антону бы лучше отоспаться дома, а не идти к нему — и как-то само собой пришло в голову. Это кажется таким естественным — скрывать, что ты заколдован. Магия всегда скрывается от обычных людей — ведь они ее сжигают, уничтожают и бояться. Вокруг него столпятся церковники, объявят о колдовстве, будут лить святой водой, а потом сожгут к чертовой бабушке. Его увезут в застенки злые-презлые ученые и будут ставить над ним жестокие опыты. Его уничтожат сами маги, чтобы он не выдал тайну. Но Арсению вдруг хочется верить. В людей в основном. Он живо представляет себе, как Антон связывается в академией наук и получает свой миллион долларов от премии Гудини. Как вовсе не злые ученые изучают его, обнаруживают в нем настоящую магию. Как находят способ его расколдовать. А потом они все вместе ловят того деда — и тут Арсения несет уже конкретно. Он мечтает, как в зале суда разносит исправительные проклятия в пух и прах, весь зал рукоплескает его пламенной речи, он побеждает взбесившегося после их словесной баталии дедка плеском воды в лицо. Его аргументы точны и безошибочны, дедок запинается и протирает лоб тряпочкой. А позади Антон показывает ему большие пальцы. Фантазия предстает перед глазами совершенной реальностью, отдельным миром. Такое забытое и в то же время привычное чувство… Грустное лицо Антона врывается в фантазии, мигом убирая зал суда, растерянное лицо дедка и вспышки восхищенных журналистов. Арсений приветливо качает педалями, мельком печалится, что Антон опять не спит ни свет ни заря, а затем снова расплывается в пойманном кайфе. — Здорово, — Антон садится за клавиши, упирается локтями в колени и смотрит как-то отрешенно, — а я вот пораньше сегодня. Я подумал, может, про тебя родителям рассказать? У меня мама к каким-то гадалкам ходит, вдруг посоветует кого дельного? Ты как? Арсений только за. — Ну и хорошо, — Антон улыбается, — не зря всю ночь размышлял, как им преподнести такую информацию — а то «привет, мам, я тут с парнем, который заколдован в пианино познакомился, не поможешь?» как-то туповато звучит. И ведь придумал. Как про заколдованного парня сказать придумал, а про просто парня нет. Он механически наигрывает какую-то незамысловатую мелодию, до боли знакомую, но неуловимую, от которой тут же чувствуются снежинки на лице и легкая тоска. — Арс, извини, я сыграю кое-что? Не понравится — остановишь, ладно? Да Хочется добавить еще «все будет, не загоняйся», но это уже долго. Антон, кажется, впервые прямо настраивается перед игрой. Разминает пальцы, невесомо пробегает по клавишам, вспоминая, что за чем идет. Выдавливает ободряющую улыбку. Берет дыхание. Перед Арсением темнота. Она окружает со всех сторон своим простором, будто бы он оказался в космосе — не в баховском, пугающем, но в завораживающем неизвестностью. Вокруг обволакивает мелодия известной детской песни, а под ногами раскидывается едва светящаяся дорожка, будто сотканная из маленьких звездочек. И Арсений чувствует небывалый прилив сил. Из головы вылетают все мысли от непонятной эйфории и возникшего необоснованного хорошего предчувствия. В темноте то тут то там зажигаются и гаснут огоньки, ярче и тусклее. И он спешит по этой дорожке куда-то в темноту — бежит, задыхаясь, не разбирая, куда и зачем. Впереди огоньки зажигаются все чаще и чаще, вспыхивают, ослепляя, сгущаются в нечто единое, белое и горячее. Арсений понимает — там, где этот свет, еще запутанней, чем в темноте. Но бежит быстрее и быстрее, боясь, что музыка закончится и он не успеет. Глаза пронзает болью от яркого света, ноги подгибаются, а локти и колени по ощущениям протыкает тысячи маленьких иголочек. В горле пересыхает, резко становится трудно дышать. А еще Арсений больше не слышит музыки — свет исчезает, но вокруг почему-то снова темнота. Арсению холодно и грязно — под спиной ощущается асфальт, нос чувствует приносимый ветром запах машинного масла, а тело ломит от непонятной слабости. Его все еще пугает, что он больше не слышит песню, что оборвалась прямо под конец — может, там пауза? Он наконец догадывается открыть плотно сомкнутые глаза. Первое, что он видит — Антон. За его спиной почему-то не набережная, а какая-то стена, и он очень странно над ним склоняется. И смотрит как-то напугано. — Арсений? — спрашивает, и осторожно протягивает руку, касаясь кончиками пальцев. И Арсений чувствует. Не фантомное ледяное прикосновение. По коже бегут не фантомные мурашки. Волосы ощущают дуновение невыдуманного ветра. В глазах щиплет от настоящих слез. За Антоном — потолок. У Антона ледяные ладони, но он все равно укутывает Арсения в свой кардиган. У Антона мягкие кудряшки и теплые-теплые губы, что целуют ласково и бережно. А у Арсения бьется сердце, кружится голова и нос заложен. А еще он самый счастливый человек на этой набережной.