Шестая

***

— Ты же в курсе, что эта пуля предназначалась тебе? — спрашивает он и скалится, словно кто-то рассказал его любимый тупой анекдот, от вульгарности которого стошнит каждого, кто его услышит. Стоя, облокотившись на хлипкий стол, усмехается. Думает, что умнее и сильнее. Думает, что эта игра окончена. — Заткнись, — почти рычит рыжий парень, сидящий в стуле напротив. Руки, прикованные к столу наручниками с длинной цепью, сжимаются в кулаки до белеющих костяшек. Эту надменную рожу хочется разбить и наблюдать, как он кровью харкается. Плюнуть в лицо и посмотреть, насколько Гром брезглив. Что-то внутри подсказывает, что очень. — Закрой свой поганый рот! Разумовский срывается. Бьёт кулаками по столешнице, краснея пятнами от подступающих слёз и пощипывания в глазах, пытается дотянуться до майора, но тот вовремя делает шаг назад, отстраняясь от меткого удара, который при лучшем раскладе сломал бы ему нос. — Ты воспитал слишком преданную псину, — ухмыляется Игорь. И Серёжа воет от осознания того, что тот чертовски прав. Это слишком. Он не имеет никакого права вообще говорить о нём. Не имеет никакого права касаться его даже словами. Птица рвётся наружу, трепещет внутри, орёт, срываясь на визг. Он рыдает. Птица уже убил бы Игоря и, наверное, так и следовало сделать — позволить ему взять верх. Но он не может. Нельзя. Он обещал. — О! — Восклицает парень, снова дёргая руками. — У тебя есть такая же, ты видимо забыл... И, поверь, до неё я доберусь первым делом, — он облизывает разбитую губу, собирая солёную кровь, наблюдает за тем, как Гром начинает нервничать. Знает, что Разумовский не блефует. Одного человека он уже потерял. Потеряет и остальных. Глаза широко раскрыты, а руки дрожат. Откуда он знает? Глупый вопрос. Как он мог не знать — уже ближе к истине. Пальцы сжимаются, вдавливая ногти в ладони, на лбу проступает пот. Страшно. И это хорошо. Игорю должно быть страшно. Он должен бояться каждую оставшуюся секунду своей жалкой жизни. Бояться за Дубина и его близких, за своего недо-отца, а уже потом за себя. Гром изменился. Осунулся, носит неприглядную небритость, не следит за собой. Нет былого запала в глазах. Осталась только жажда мести и крови, желание причинить такую же боль, которую испытал сам. И он это сделал, но знать об этом не должен. Но оба понимают, что он это знает. — Пошёл ты нахуй, псих, — он почесал щёку под щетиной, а затем пулей вылетел из комнаты. Перед глазами наверняка стоят образы погибших друзей и Юли. Юли, которая была беременна. Юли, со смертью которой, он потерял всё, включая себя. Сергей умеет делать больно, умеет убивать изнутри и отлично этим пользуется. Разумовский откидывается на спинку, разваливаясь на стуле, словно он здесь хозяин положения. Тело дико ноет, но он ни за что этого не покажет. Заплывший глаз еле открывается и видит свет, пробивающийся сквозь оконце, запёкшаяся под носом, на лбу и нижней губе кровь неприятно стягивает кожу, а раны мерзко жжёт от испарины и каждого движения мышц. Кажется, ничего не сломано. Хорошо, что руки целы — у майора ожидаемо тяжёлые удары. Светлые стены, окно с решёткой, потрескавшаяся штукатурка — это здание слишком долго служит людям, которые этого не заслуживают. Ярость. Жгучая ярость разливалась по венам каждый раз, когда он видел Грома или кого-то из его команды. Сдерживать Птицу становилось всё труднее. Кажется, ещё немного, и они станут единым целым. Пуля. Всего одна. Олег пережил пять таких же.

***

Удар слева, выпад вперёд, снова удар. Тренировки проходили на износ, Серёжа еле приползал после них в ванную, с горем пополам мылся, а затем кое-как тащился и в комнату. Руки ныли, согнуться было испытанием, зато в голове всё приходило в порядок. Олег всегда ласково гладил его по волосам после душа, расчёсывая пальцами, рассказывал о пользе таких занятий, и Разумовский послушно лежал у него на коленях, позволяя низкому голосу проникать в голову, вплетаясь с каждым словом ему в подкорку всё сильнее. Синяки, которые оставались на бледной коже, Волков тщательно обрабатывал и смазывал каким-то вонючими кремами, а ссадины саморучно заклеивал, попутно дуя на них, как сам Серёжа делал когда-то по старой детской привычке, когда Олег приходил после очередной драки с обидчиками рыжего мальчугана, который никогда не мог за себя постоять. Но сейчас перед ним стоял взрослый, а не тот ребёнок, плакавший от любого тычка. И этот взрослый заставлял внутри него трепетать что-то, что явно этого делать не должно. Его боготворили, его боялись, его уважали. А когда-то и любили. Да и сейчас любят. Но говорить об этом опасно. Слишком опасно. Разумовский находит его в душевой для персонала. Белые стены почти слепят. Он слышит плеск воды, бьющейся о пол, и безошибочно подходит к нужной кабинке. Знает, что ему можно войти, знает, что ему никто ничего не скажет, но всё равно заносит кулак, чтобы постучать. Раздаётся глухой стук по пластику, который остаётся без ответа, но хозяин дома всё равно молча входит. Горячие капли стекают по широкой спине, облизывая каждую мышцу, сбегают по изображению волка. — Почему ты не в моей ванной? Вопрос скорее риторический, заданный уже сотни раз и каждый раз остающийся без ответа. Не поворачивается. Также стоит под водным потоком, упёршись ладонями в стену, не смея шевельнуться, иначе не сдержится. — Олег... — и он вкладывает в это имя куда больше, чем то, что можно выразить словами. Кладёт руку ему на плечо, не смущаясь обнаженности друга. Волков всё также молчит, не дёргается, ладонь не сбрасывает. И Сергей припадает губами к спине мужчины, обвивая его цепкими руками. Целует плечи, лопатки, шею. Ещё немного и он потеряет контроль настолько, что начнёт оставлять свои метки на сильном теле. — Чёрт, — рычит Олег, резко разворачиваясь, — прекрати. Он ловко выкручивает правую руку Разумовского, заламывая её, и прижимает его спиной к себе. Серёжа не кричит, не вырывается, ждёт. Знает, что Волк долго не вытерпит. И дожидается. Его наёмник грубо впивается губами в место между плечом и шеей, от чего ноги подгибаются, но его держат крепко. — Я люблю... — Не договаривает, не успевает, Олег затыкает его поцелуем, нещадно шаря языком у него во рту, схватив за подбородок. — Не смей. — почти шипят ему в ответ. — Пустые слова, Серёж. Не хочу этого слышать, — произносит он на ухо, после чего выталкивает Разумовского из кабинки, захлопывая дверцу.

***

— Волче... — почти шепчет он, медленной поступью заходя в спальню мужчины. Штаны на бёдрах, боксеры и забавные мягкие тапочки с заячьими головами, подаренные когда-то самим Олегом, — больше на мужчине ничего нет. В комнате ничего не переменилось с тех пор, как он здесь был в последний раз. Простая кровать с довольно высоким изголовьем, по бокам которого находятся небольшие шишечки. Всегда идеально прибранный стол с лампой, кипой неразобранных бумаг и их студенческой совместной фотографией в старой рамке, которую Сергей сам когда-то ему подарил. На этом фото они ещё счастливы. У Олега не обрита голова худощавыми руками рыжего друга, а рыжий друг ещё не был опасен для целой страны. Прикроватная тумба, содержимое которой тоже до боли знакомо: пара книг, небольшой радиоприёмник (оставленный на память, как ему когда-то объяснили) и... Смазка с яблочным запахом. Интересно она всё ещё там? Или Волче предпочёл, чтобы даже такая мелочь не напоминала о них, как о чём-то большем, чем друзья? Комод с волчьими вещами, в котором царит идеальный порядок, а одежда разложена едва ли не по цветам. Там наверняка лежит любимая Серёжина футболка — длинная, чёрная, широкая, с ужасного качества принтом, в которой он обычно и засыпал, оставаясь здесь на ночь. Крепкая грудь медленно вздымается на постели, ни один мускул не дрогнул, но Серёжа знает, что Волков не спит. Чувствует. Он медленно залезает к нему на кровать и ложится рядом поверх одеяла, сворачиваясь в клубок. — Прости... прости... прости... — бормочет парень, почти не раскрывая губ. Глаза жжёт от солёных слёз, а руки слегка подрагивают. Он не заслуживает прощения, но... Когда рядом начинается движение, Разумовский замирает, тихо ожидая худшего. А если его вытолкают из комнаты? Хотя... Он понимает, что заслужил и примет это. Из-под него почти грубо вытаскивают одеяло и укрывают сверху. Олег поворачивается к дрожащему парню и крепко обнимает его, прижимая к себе за плечи. Он зарывается носом в непослушные рыжие волосы, почти рыча от удовольствия, и Сергей обнимает его в ответ, словно стараясь залезть в него, слиться с горячей кожей, пахнущей ментоловым гелем для душа. Короткий поцелуй в макушку не остаётся незамеченным, но оба молчат, боясь разрушить то тепло, что между ними сейчас. Пальцы сами ползут к волчьей груди, оставляя за собой сотни мурашек, что разбегаются по его телу. Разумовский касается небольших, но довольно глубоких шрамов. Один... Волков открывает глаза и ощущает давление на шее — ошейник. Кое-как поднимается, прижимаясь к прутьям решётки. Игорь напротив Серёжи. А глаза у второго жёлтые, хищные. "Слон". "Офицер". Он всегда был и будет защитником "Короля". И готов на это даже такой ценой. Второй... Играют. Первые ходы сделаны, пока все живы. Нет, это всё просто издёвка, он не мог так поступить с ними. С ним. Если Разумовский так решил, так тому и быть. Задача "слона", как и всех фигур — защита главной. Если Сергей погибнет... Нет, он не может и не будет об этом думать. Они играют по-крупному. Третий... Первая срубленная "фигура". Чей-то ошейник пищит, словно бомба. Олег отворачивается, понимая и принимая, что это не шутка. Всё взаправду. Птица это сделал. Все слышат негромкий взрыв, скорее похожий на хлопок. Звук валящегося на пол тела похож на звук падающего мешка, набитого тряпьём и картошкой. Паника, шумиха, всеобщий ужас, кто-то кричит, кто-то подбегает к жертве. А Волк лишь думает, что он "офицер", и надеется выполнить свою функцию исправно. Четвёртый... Гром нагло берёт "слона", не думая, что делает. Просто пытается сделать больно. И делает. Заминка. Серёжа ловит глазами его потерянный взгляд и на мгновение замирает. Олег... Птица пропадает и на секунду ему кажется, что он действительно видит Серёжины синие глаза под этими линзами, в которых стоит немая мольба о прощении. И он прощает. За всё и всегда. Ошейник пикает, отправляя по телу разряд тока, но больше ничего не происходит. Золото снова заливает радужку. И пятый... — Грёбаная китайская техника... На неё никогда нельзя положиться! Недоволен. Лицо опустошённое. Страх сковывает волчьи плечи и мерзкой змеёй расползается по позвоночнику. — Что ж... Придётся всё делать самому! Он наводит пистолет. Последний выдох и проносящееся в голове "всё хорошо". Наверное, он всегда знал, что так и закончит. — Прости, Олег, но правила есть правила! И Серёжа жмёт на спусковой крючок. Выстрел. Громкий, оглушающий, и в голове лишь писк. Волков ещё стоит на ногах и слышит ещё несколько хлопков. Не считает. Боль где-то за рёбрами окутывает всё тело, и он проваливается в никуда. — Ты когда-нибудь сможешь меня простить? — едва не плача, выдавливает из себя Разумовский, гладя его по испещрённой шрамами груди. Он совсем не хочет отвечать. Не хочет и не может признаться даже себе, что давно оставил это, простил, как только попал на игру шахматной фигурой. Простил ему всё ещё тогда, в детском доме, когда осознал, что сердце замирает, стоит Сергею посмотреть в его сторону. С годами собаки всегда становятся преданнее своим хозяевам, чем были в детстве. И он тому прямое подтверждение. Даже сейчас, не раздумывая, бросится под пули вновь. — Уже простил, — выдавливает холодный голос, не показывая, как больно ощущать чужую дрожь в своих руках. Наверное, он мечтал увидеть его плачущим. Но не так, не сейчас, не из-за него. Да и не самого Разумовского вовсе. Птица должен рыдать. Серёжа замирает, боится, что ему послышалось. Напрягает всё тело, становясь большим каменным изваянием. — Поцелуй меня, — просит, сам не веря, что говорит это, — почувствуй это. И руки Волкова сами тянутся к его лицу. Нежно подняв за подбородок, Олег целует горячо и чувственно, почти ласково проникая в его рот языком, оглаживает пальцами затылок, углубляя поцелуй. Синие глаза беспомощно хлопают, заставляя его отстраниться и, убрав непослушную прядь со лба, подоткнуть одеяло, чтобы было удобнее. — Молчи, Серый. Да, я серьёзно. Да, я уверен, — голос слишком сосредоточенный, отстранённый, но не врёт, — Нет, я не возьму слова назад и не нужно мне дорогих подачек. Я жив. Но всего одна просьба. — Сергей чуть подаётся вперёд, заинтересованно вглядываясь в хмурое лицо. — Никаких слов о любви. Брови подскакивают наверх, а Разумовский почти самовоспламеняется от возмущения. Как не говорить о том, от чего в груди сводит? Как не говорить о том, что в голове безвылазно сидит, закрепившись корнями? Как не говорить того, что так привык говорить практически постоянно вечерами и ночами..? — Действия, а не слова, Серёж, — он замолкает, ожидая реакции, но не выдерживает, и голос срывается, — пожалуйста. От этой просьбы внутри всё замирает. И мужчине ничего не остаётся, кроме как кивнуть. Свои "действия" Олег сделал. Слепая преданность явно пагубно на него влияла. Наплевать, он всё сделает, чтобы его Волк был в порядке, жив и рядом. Если условия отношений таковы — это меньшее, что он может для него сделать. Простил... Громкое слово, но Разумовский верит, потому что знает, что Волков никогда ему не соврёт. Никогда. Серёжа гладит его по шее, заползая пальцами в жёсткие волосы, спускается к спине, проводит короткими ноготками по татуировке, нечаянно срывая какую-то недавнюю корочку от ссадины, заставляя мужчину выгнуться ему навстречу и еле слышно шикнуть. Он притягивает своего наёмника ближе, впиваясь в такие родные и желанные губы, пытаясь выразить благодарность. И Олег отвечает, грубо подминая парня под себя, нависает сверху, касаясь носом его. Дрожь пробивает поджарое тело, и Сергей, обвивая чужую шею, ловит поцелуй, от которого внутри всё переворачивается. Губы сминают губы, проталкивая язык в приоткрытый рот. От такой податливости сносит крышу, но Волк держится, словно ожидая приказа. — Олег... — слабо шепчет, еле справляясь с дыханием, — Олег, пожалуйста... Усмехается, перенося вес на одну руку, второй ползёт вниз по груди до резинки штанов, где нарочно останавливается и ловит глазами его взгляд. — Пожалуйста, что? — облизывает пересохшие губы и пальцем аккуратно обводит контур стоящего члена, заставляя пятно смазки расползтись по боксерам. — Волче... — лишь хнычет Разумовский в ответ, потираясь бёдрами о бёдра любовника. — Я не сделаю ничего, пока ты не прикажешь, — шепчет на ухо, пригибаясь к Серёже, чуть обводит мочку языком, всасывая её губами. Спускается к шее, на которой оставляет влажную дорожку поцелуев, доходя до подрагивающего кадыка. Он принимает правила игры. — Бля-я-ять... — выдыхает со стоном мужчина, извиваясь под сильным телом. — Пожалуйста, Олег... Пожалуйста, возьми меня... О, бо-оже... — выстанывает, когда Волков оставляет след от зубов на шее. — Сделай это, прошу... Крышу срывает мгновенно, наёмник припадает губами к шее, кусая бледную веснушчатую кожу. Рука гладит обнажённое тело, медленно, дразняще, обводя соски. Он щёлкает по левому, вырывая из Сергея рваный всхлип, а затем спускается к груди языком, оставив шею. Разумовский громко дышит через рот, захлебываясь от ощущений, которых так давно не испытывал, и был уверен, что потерял навсегда. Его Волк снова с ним, снова рядом, снова касается, а не отталкивает. И если эта ласка продолжится, то долго он не вытерпит. Оба понимают, что Волкову было бы лучше как можно дальше от Серёжи. Но один никогда не оставит, а второй никогда не сможет прогнать. Старая узкая кровать скрипит под двумя сильными телами, но им плевать. Зарываясь пальцами в волосы, он притягивает Олега выше, впиваясь в губы, словно никогда их больше не ощутит. Одеяло ногами сбивается куда-то в низ постели за ненадобностью, а штаны хозяина дома летят к двери. Теперь оба мужчины одинаково обнажены друг перед другом. Волков замедляет темп своих ласк и падает справа от Сергея, утягивая его за шею ближе к своему лицу. Отдышавшись, он еле слышно произносит: — Я люблю тебя, — и еле ощутимо, вкладывая всю нежность, на которую способен, в этот жест, касается губами чужого носа. — Я знаю, — тихо отвечает Разумовский, — я тебя тоже. Мужчина кивает, вновь целуя партнёра, проталкивая язык в податливый рот. Стягивая с себя боксеры, Серёжа чуть отстраняется, тихо, приказывая Олегу: "на спину". И тот послушно переворачивается. Оказавшись без одежды совсем, он садится на волчьи бёдра и кладёт ладонь ему на горло. Знает, что его не отстранят, что бы он ни сделал сейчас. И чуть сжимает пальцы, обвивая шею ровно настолько, чтобы дышать стало труднее. Видит, как вздымается грудь, чувствует, как в задницу упирается крепкий стояк и, чуть приподнявшись, начинает двигаться, потираясь промежностью о член. А Волков лишь глаза закатывает, да голову назад откидывает, открывая шею сильнее. Акт беспрекословного подчинения и доверия. Кусает губу, руками сжимая простынь, но терпит эту странную, но чувственную ласку. — Чё-ёрт... — тихо выстанывает, толкаясь бёдрами навстречу движениям Разумовского, пытается быть ещё ближе. — Снимай, — наклоняясь, шепчет Сергей, и резво слезает. Олег стягивает оставшийся элемент одежды, оставаясь абсолютно голым наедине со своим хозяином. — А теперь лежи, не прикасаясь к себе, — усмехается. Дурной знак. Дотягивается до тумбы и выуживает из верхнего ящика тюбик со смазкой (всё же оставил всё на местах) и презерватив. Волк хищно облизывается, но слушается. Не может иначе, так приучили. Серёжа же поворачивается спиной, распределяет смазку по пальцам и встает на четвереньки, открывая любовнику вид за себя целиком. Средний палец медленно и на удивление ловко пропадает внутри, заставляя Олега сглотнуть и свести челюсти. Держится. — Так легко? — молчать команды не было, и он этим нагло пользуется. — Я часто вспоминал о тебе, — бормочет Разумовский, вталкивая в себя второй палец, — потом ждал, что после тренировки ты зайдёшь. Думал, тебе будет приятно, что я готов для тебя... А-ах... — задевает бугорок простаты внутри, и Волков почти дёргается, чтобы перехватить контроль в свои руки, но вовремя останавливается. — Слишком часто вспоминал, как хорошо было ощущать тебя... А-ах, чёрт... Ощущать тебя внутри. Третий палец входит труднее, но всё же оказывается там же. Наблюдать за тем, как Сергей разрабатывает себя и не мочь ничего сделать — мука, но приказ есть приказ. Когда насаживаться на свои пальцы становится легче, и они уже просто скользят внутри, он прекращает эту пытку и возвращается на бёдра мужчины. — Чего ты хочешь? — издевается, пользуется властью, данной ему самим Волком. — Чтобы ты позволил касаться, — отвечает максимально честно, даже слишком. На животе уже видны разводы естественной смазки, а руки судорожно трясутся от желания. Шелестящая упаковка легко вскрывается зубами и летит на пол, а презерватив, точно по размеру, раскатывается умелой рукой по члену. И Серёжа медленно опускается на него, осторожно придерживая для удобства, второй рукой упираясь в чужую грудь. Громкий глубокий стон срывается с Серёжиных губ, в то время как Олег гортанно рычит, сжимая ладони в кулаки, в попытке сдержаться. Опустившись до конца, Разумовский замирает, вновь пересчитывая пальцами шрамы на груди. Результат самого отвратительного, что он делал. — Можно, — одними губами шепчет он, даря Волкову полную свободу. Но тот не спешит. — Стоп-слово? — отличный момент для проверки, когда у самого яйца сводит от желания. — Золотой, — выдыхает Сергей, начиная самостоятельно подниматься, но не успевает. Его грубо хватают за ляжки (кажется, завтра останутся синяки), заставляя оставаться на месте. Наёмник поднимается, садится лицом к лицу и вновь припадает к самому лакомому кусочку — шее, оставляя свои метки, ярко-бордовые следы и укусы. Он сжимает мужчину одной рукой за талию, вторую же оставляет на ноге, позволяя ему двигаться. Резче, жёстче, быстрее. Серёжа почти кричит, ощущая, кажется, каждую венку на члене внутри него, каждый грёбаный сантиметр. Это не вскрики боли, нет. Это чёртово наслаждение, самый острый кайф, что он ощущал. Где-то на шее он чувствует чужие зубы и вибрацию от рычания и стонов, которые пробиваются сквозь его, переплетаясь в самую настоящую симфонию звуков. Волка слишком много, он обнимает, прижимает, кусает. Он повсюду: внутри и снаружи. И это потрясающе хорошо. — Олег... — голос дрожит, срывается. — Олег, господи... Ты так... Так глубоко... И Олег срывается. Подминает более хрупкого Разумовского под себя, входя иначе, под новым углом, от чего тот извивается, цепляясь за спину любовника. Оглушающие стоны и пошлые шлепки об обнажённую кожу, короткие ногти царапают спину, обостряя все ощущения. — Хочешь, чтобы я вошёл глубже? — еле сдерживаясь выдавливает он, пригибаясь ближе Серёже, на что получает лишь его губы на своих и руки, вплетающие свои длинные пальцы в его жёсткие чёрные волосы. Волков задирает ногу парня, подхватывая её под коленом, и входит глубже, как и обещал. Рыжие волосы разметались по подушке, словно пожаром, а раскрасневшееся лицо он прячет, отворачиваясь. Лучшая картина, которую наёмнику доводилось видеть. Совершенство. Проезжаясь по простате и слыша вскрики, понимает, что долго не выдержит. Олег опускает ногу, позволяя Разумовскому обхватить ими себя за бёдра, и начинает вколачиваться в мягкое, податливое тело, которое только этого и ждёт. Он чувствует, как челюсти сжимаются на его шее, ставя свой след. И это удивительно приятное ощущение. Сергей никогда такого себе не позволял, даже если его просили... Живот испачкан в смазке, которой так и сочится член его хозяина, капельки пота стекают по спине, а лоб весь в испарине. — Ну же, кончи для меня, — склоняясь к уху шепчет Волк, прикусывая мочку, на что Серёжа не отвечает, а проводит ногтями по его спине несколько параллельных полос и кончает, громко выстанывая: — Оле-е-ег... — мышцы вокруг члена сжимаются, от чего через несколько толчков он кончает следом, после чего падает на постель, едва находя в себе силы, чтобы снять наполненный презерватив, завязать и бросить куда-то на пол. — Если бы ты только знал... — пытается начать он, но слова путаются, в голове пустота. — Я знаю. Я тебя тоже. — улыбается Разумовский, поворачивая голову к нему. — Идём в душ, Волче. Так засыпать нельзя. И убери за собой. И Волков послушно идёт в свою ванную комнату, бросает презерватив в мусорку, залезает в душевую и включает почти кипяток, от которого сразу же запотевает зеркало. Встает под воду, которая смывает не только пот и грязь, но и яблочный аромат, смешавшийся с запахом Разумовского, въевшийся слишком глубоко под кожу. Дверь открывается, чьи-то руки сзади бережно обнимают, а он кладет свои поверх. Выходит от ванной он тоже первым. Гадает, останется ли Сергей, или сбежит, как бывало пару раз. Ему может стать слишком стыдно, слишком неловко, слишком много Олега. Но когда тёмная дверь открывается, выпуская пар из соседней комнатки, и его хозяин выходит в его чёрной растянутой футболке с принтом волка сзади, все сомнения снимает словно рукой. Он залезает под тёплое одеяло и жмётся к своему Волку. И Волк бережно его обнимает, оставляя невесомый поцелуй на лбу, на что Серёжа целует его в выемку меж ключиц. — Прости меня... — последнее, что слышит наёмник прежде, чем проваливается в самый спокойный свой сон за последние несколько месяцев.

***

На плечи сидящего за ноутбуком парня ложатся грубые ладони, но тот даже не дёргается. Знает, чьи они. Он удачно избегал любой близости с Олегом уже две недели. Не есть вместе, не спать вместе, не встречаться глазами. Наверное, он боялся реакции. Думал, что переборщил, перегнул палку, надавил на него слишком сильно. Теперь он ушёл с головой в работу, а наёмник слоняется по особняку без дела, так и норовя залезть к Сережин кабинет. — Олеж, я работаю, — краткий ответ, чтобы не отвлекаться. Но оба знают, что это его не устроит. — Я просто тебе помогаю, — усмехается Волков, начиная разминать затёкшие мышцы. Круговые движения и сжимания на плечах не дают сосредоточиться, но это уже не кажется таким важным. Горячие руки делают с его мышцами что-то невообразимое, расслабляющее настолько, что хочется лишь блаженно стонать. — Серый, ты бы хоть иногда отдыхал... Я простил... Правда. И я скучаю. Мне слишком мало тебя. — наклоняясь к уху произносит тот, нарочно задевая мозолистыми пальцами нежную шею, от чего у Разумовского в голове мутнеет, а живот наполняется бабочками, что летят куда-то вниз, разливаясь тяжестью в области паха. — Ты ведь доведёшь меня, — еле проговаривает он дрожащим голосом. Но Олег молчит, проводя мокрую линию от уха до плеча языком. Серёжа кусает губу, сводя ноги, чтобы его Волк не заметил наливающегося кровью стояка. И тот делает свой коронный, абсолютно обезоруживающий приём. — Трахни меня, — отвратительная грубость и вульгарность, произнесённая шепотом прямо на ухо, от которой мурашки по всему телу. Осталось разве что пошло простонать, чтобы превратить то, что происходит в типичный сценарий идиотского порно. — На колени, — удивительно сдержанно и холодно отвечает Разумовский, разворачиваясь на стуле к мужчине. Это слишком напоминает ему того программиста из прошлого, что устроил "Игру" в Венеции. И это пугает и заводит в равной степени. И он покорно садится, опуская голову. Член давно стоит, истекая смазкой, но он терпит, он же послушный "мальчик". Примитивная игра, которая обоим нравится до поросячьего визга. Но когда Волков заигрывается, Сергею становится жутко, на что тот готов по его приказу. На что тот готов ради него в принципе... — Расстегни, — кивает на свою ширинку. Олег замечает, что пуговица уже расстёгнута и прекрасно понимает намёк. Аккуратно, стараясь ничего не запачкать слюной, тянет зубами бегунок молнии вниз и отстраняется, давая приспустить штаны. Когда Серёжа остается в футболке и боксерах, он вновь кивает вниз, призывая действовать. Если бы кто-то зашёл в кабинет сейчас, то не поверил бы своим глазам. Сам Олег Волков, начальник охраны, опытный солдат и наёмник, вылизывает своего хозяина через одежду, стоя на коленях и держа руки за спиной, словно в наручниках. Позиция, в которой он чувствовал себя совершенно беспомощно, но настолько спокойно, что это поражало воображение. Боксеры давно промокли от этой дикой ласки, но он продолжал орудовать языком, стараясь доставить максимум удовольствия, на которое способен. — Разденься, — произносит Разумовский очередной приказ, не прикасаясь ни к себе, ни к любовнику. Волк поспешно снимает водолазку и скидывает брюки, но всё бережно складывает и опускает на пол рядом с ножкой стола. Оставаясь в одном нижнем белье и кулоне, он вновь возвращается в свою позицию, соединяя ладони за спиной. Сергей тоже успел раздеться, так что перед Олегом открывалась потрясающая картина. Сочащийся смазкой член, рыжие короткие волоски на лобке и маленькие веснушки по всем ногам и бёдрам приводили в восторг, заставляя рот наполняться слюной. Когда он ставит ноги на плечи наёмника, вопросов не возникает никаких. Только большая готовность подчиниться, услужить. — Бери, — без лишних комментариев, но так чертовски заводяще. Волков практически припадает к такому желанному члену, стараясь взять как можно глубже. Чувствует, как Серёжа толкается внутрь, помогая ему. Стенки глотки сжимаются на немаленьком органе, и Олег почти закашливается, но вовремя отстраняется, продолжая своё дело. Пальцы Разумовского вплетаются в жёсткие волосы на затылке, задавая нужный ему темп. Язык оглаживает каждую проступающую вену, играется с уретрой и уздечкой, выбивая из Сергея первый настоящий стон. — Вот так, Олег... Отлично, — шепчет он, сбиваясь, — отлично справляешься... Бля-ять, твой рот — совершенство... Ну же, глу-убже... — тихо выстанывает, надавливая ладонью на голову сильнее. — Трогай себя, я знаю, ты хочешь... Волков высвобождает член из боксеров и начинает слишком быстро доводить себя. На что Серёжа опускает ногу и чуть толкает чужую руку. — Спокойнее, — и он замедляет темп, проводя по гладкой коже нежнее, осторожнее, — ты не должен кончить, пока я не позволю. Хочется быстрее, хочется больше Разумовского, хочется ощутить всю палитру чувств, но его тормозят. Язык умело обводит головку, пока ему продолжают шептать: — Да... Вот так... Хороший пёсик... Боже, где ты научился так сосать? Знать не хочу... Такой грязный, такой развратный... Ты такой красивый, Олег... Я бы трахал тебя часами, доводя до оргазма по несколько раз... Сколько раз ты бы смог кончить для меня? Нам стоит проверить, да? И от этих слов хочется растаять, расплыться прямо здесь на полу лужицей. Волков вряд ли хоть раз в жизни смущался настолько, чтобы краснеть, но Серёжа доводит его до наиболее близкого к этому состояния. — Хочу разложить тебя такого беспомощного... А-а-ах... — грубый толчок внутрь, и Олег вновь берёт член в горло, в этот раз стойко выдерживая, продолжает насаживаться ртом. — Податливого прямо на этом столе... Хочешь прямо сейчас, да? Ты подготовлен, мальчик мой? Он отстраняется и быстро кивает, подтверждая догадки Сергея. Растянуть себя пальцами, прежде чем спуститься сюда, было стратегически верным решением. — Встань, — Разумовский поднимается вслед за ним на ватных ногах, — и ложись грудью на стол. Отодвигает ноутбук и какие-то бумаги. Волкову плевать, он не может думать ни о чем, кроме холодных пальцев, обхвативших его бёдра, и поспешно припадает грудью к жёсткой столешнице. Резкий толчок, и Серёжа входит полностью, не давая времени привыкнуть, от чего тот громко вскрикивает, и хозяин всё-таки замирает, проводя одной рукой по большой татуировке на спине. — Послушный пёс... Всё хорошо? — и, только получив кивок в ответ, он начинает вдалбливаться в чертовски хорошо сжимающуюся задницу. Разгоряченное тело реагирует слишком бурно, каждый толчок отдается электрическим разрядом в каждой клетке. Олег стонет выше, чем ожидал от себя, хватается ладонями за края стола, сжимая пальцы до побелевших костяшек. Сдержать такое не выйдет, когда Разумовский жёсткими толчками вколачивает его тело в свою рабочую поверхность. Тазовые косточки больно бьются о дерево, но плевать, когда выверенные движения проезжаются по простате, от чего Волков и думать не может, лишь стонать и кричать. — Такой покорный... Такой верный... Такой прекрасный, боже... Так восхитительно сжимаешься, бля-ять... Я так люблю тебя... — запретные слова срываются с языка, и Олег почти дёргается, чтобы откинуть Серёжу от себя, но не сейчас. Не когда им обоим так хорошо. Это единение больше, чем физическая близость. Такой болтливый Разумовский бывает только в постели, и Волк позволяет ему эту слабость. И позволил бы когда угодно. Но в простой жизни он держится. Водя руками по сильной спине, поджарым бокам и массивным бёдрам, Сергей закатывает глаза от удовольствия лицезреть такой вид перед собой. Капельки пота стекают по лопаткам к позвоночнику и уже от него бегут ниже, теряясь где-то в ямке под копчиком. Мышцы перекатываются под кожей, не давая оторвать взгляд. Эстетическое наслаждение, видеть которое никому, кроме него, не дозволено. — Кончишь для меня? Ну же, мой послушный мальчик... — шепчет он, почти ложась сверху, делая движения более резкими, рваными. И Олег кончает с громким, глубоким стоном, не прикоснувшись к члену после подъёма на ноги. Серёжа кончает следом, и Волков ощущает, как сперма разливается внутри, и как Разумовский опадает на него, прижимаясь грудью к массивной спине. — Блять... Серёжа... — начинает он, пытаясь отдышаться, и дрожит крупной дрожью, что аж ноги подкашиваются. — Я так тебя люблю... Скажи... Скажи ещё раз... — Я тебя люблю, Волче... Сильнее, чем ты можешь себе представить... — произносит тихо, не показывая безмерного счастья, что так и клокочет внутри. Покорный верный пёс. Он всегда был рядом, всегда защищал, всегда был готов драться за него. Никто из мужчин уже и не вспомнит, когда это началось. Может, когда они только познакомились, и Олег увидел его плачущим в туалете детского дома? Может, когда Серёжа помогал ему с домашней работой по математике? А может, когда Серёжа залез к нему в постель, прижимаясь носом к обнажённой груди и шепча, что ему страшно? Но определённо слишком давно, чтобы помнить, когда именно.

***

Лера. Сергей помнит, что ужасно к ней ревновал. Когда они с Волковым занимались, то она так смотрела на его тело, что было чертовски привлекательно в облегающей чёрной водолазке. Но сам он никогда не проявлял к ней подобного внимания. Наоборот, старался меньше контактировать, почти не касался во время их занятий, избегал ударов, избегал рукопожатий, избегал всех совершенно лишних движений, исходивших от неё. И это было приятно. Олег видел, как изводится Разумовский, наблюдая за ними. Он, наверняка, думал, что волнуется совсем незаметно, но это было слишком самоуверенно. Сгрызенные ногти, бегающие глаза, дёргающаяся нога — все эти вещи совершенно не выдавали беспокойства, как он считал. Но Волк видит всё. И делает всё возможное для его душевного равновесия. В один из таких же дней, наёмник решил поставить точку, не давая ни лишних поводов для волнения нервному парню, и не давая студентке ложных надежд. Когда после тренировки, пока Лера ещё собиралась, он подошёл вплотную к Серёже и коснулся губами его лба, прежде чем спросить, что тот хочет на ужин, Разумовский почти умер и воскрес. Опешившая Макарова буквально пялилась на то, как красный от смущения программист теребит свои пальцы и бормочет что-то про то, что хотел бы заказать пиццу. И (о, господи) Олег соглашается, говоря, что сегодня ему всё можно. Олег согласился накормить его пиццей. В этот абсурд он, кажется, и сам не поверил, но настойчиво положил свою ладонь поверх беспокойных рук Сергея. Они ещё ни разу и ни при одной живой душе не показывали свои отношения настолько откровенно. Лера быстро ретировалась, протараторив что-то о младшем брате и пожелав удачного вечера. И только тогда парень смог расслабиться. — Наверное, стоило помягче... — начал было Разумовский, но был нагло отвлечён настойчивым поцелуем. Его губы кусали, сминали и посасывали, а чужой язык водил по ровным рядам зубов и чувствительному нёбу, переплетаясь с его собственным. — Стоит объяснять, почему то, что я сделал, было мягко? — усмехнулся Олег, чуть отстраняясь. Серёжа лишь помотал головой, расплываясь в довольной улыбке. — Пицца? — Пицца. Но без ананасов, ты меня с ума сведёшь, — хмыкнул Волков, поднимаясь и направляясь к выходу из зала. — Но я могу заказать ра-а-азную, — протянул программист, кидаясь за ним в душевую.

***

— Кто из нас псих — я или ты, господин стокгольмский синдром? — Вадим мерзко скалится, подходя опасно близко. Не боится, идиот, думает, что пара трещин на рёбрах способны остановить наёмника. От слов про стокгольмский синдром в груди что-то ухает вниз, потому что знает, правда. От Дракона пахнет потом так, что тошно становится, но его зубочистка раздражает сильнее. Кто в здравом уме будет постоянно таскать в зубах кусок дерева? Зачем? Кажется, Олег прослушал что-то важное, погрузившись в свои мысли, но суть уловить успел. — Как вы хорошо обо мне думаете, — считают, что он виновен во взрывах на трафальгарской площади, — но ты продолжай. Что стряслось? У твоего нынешнего босса там кто-то умер? — и улыбается, обнажая кровавые зубы. За что получает ещё один удар под дых и второй куда-то в живот, качаясь на верёвке, за которую подвешен, как старая боксёрская груша. Не терять лицо, не терять видимости силы — зачитывает в голове, как мантру. А в висках стучит: Серый, быстрее. Левый глаз, он уверен, заплыл совершенно, даже видно сквозь него всё словно под красноватым фильтром. Кровь на лице присыхает и стягивает кожу, как та вкусно пахнущая маска, которую Разумовский ему как-то делал. Почти фыркает от абсурдности сравнения. Вадик далеко не уходит: бродит по этому складу. Что это за помещение вообще? Какие-то пустые железные шкафы, старые пружинные кровати, балки, бетонный пол. Кому-то строчит сообщения, злится, видимо не отвечают. Когда Дракон оказывается достаточно близко в следующий раз, Волков подтягивается и обхватывает его шею в удушающий захват ногами. К сожалению, ослабевшее тело его подводит, а Вад в слишком хорошей форме. Пара ловких ударов, и он, кашляя, отползает подальше от Олега. — Мразь, я из тебя отбивную сделаю, — хрипит он из угла, прислонившись к металлической подпорке. — А папочка позволит? — усмехается, делая вид, что не замечает острой боли в рёбрах. Вспышка и вновь звук набора сообщения. Похоже, что действительно спрашивает разрешения. Смешно и пугающе похоже на него самого, от осознания чего ком в горле не даёт нормально вдохнуть. А может дело в трещинах или даже переломах. Да нет, на переломы не особо похоже. — Папочка сказал, что могу делать, что пожелаю. Главное, чтоб ты дух не испустил, — ухмыляется Дракон, подходя ближе, — так что у нас есть время на развлечение. В голове набатом стучит сигнал тревоги, отдаваясь в виски. Спина мгновенно покрывается холодным липким потом, а губы сжимаются в тонкую полоску. Вадим с ним так не поступит, они же были друзьями... Были. Блять. — Как думаешь, примет тебя твой Серёженька обратно попользованным? — облизывает верхнюю губу, подрезая верёвку сзади, чтобы Волков не достал ногами, зубами, или чем там ещё он сейчас мог бы. Олег падает с глухим звуком на бетонный пол, который царапает и оставляет несколько ссадин. От боли в грудине хочется свернуться клубком, но Волков не поведётся на такую предательскую идею, всплывшую в мозгу. Спасибо, что руки и ноги целы, разве что ужасно затекли. Но, видимо, у Вада другие планы. Он грубо хватает связанные вместе ладони и переводит за спину, игнорируя вырвавшееся шипение у старого товарища. Вывихнул, тварь. — Прости, волчонок, — он сплёвывает куда-то под ноги, — потом починишь, если твоя подружка приедет. — Слишком очевидная ловушка. Он не идиот, — огрызается. Не позволит и слова сказать о Разумовском. — Ты поспорить хочешь? Я ему небольшую коллекцию твоих фотографий собираюсь отправить, не удержится. Хотя... — думает, ого, он умеет? — Чёрт вас знает. Но тебе же лучше, чтобы он оказался здесь. Олегу приходится прикусить щёку, чтобы не сказать ещё чего-то, за что он поплатится очередным ребром, а может и носом. Но это не спасает. Сапог впечатывается в больной бок, прошибая Волкова новой порцией боли, от которой тот почти воет, но держится. Не показывать слабость. Никогда. От пинка его переворачивает на спину, от чего вывихнутая рука простреливает в позвоночник новой волной. Волочиться по бетонному полу оказалось совсем не весело — всю спину и бок разодрало к чертям. Когда он приземляется животом на какую-то ржавую пружинную кровать без намёка на матрац или ещё что-то мягкое, в голову пролезают те самые мысли, которые он отталкивал до последнего. Он уже знает, какие фотографии Серёжа получит. Не может отползти, не может даже двинуться, это ощущение сковывает всё тело. А Вадим послушно ждёт хоть какой-то реакции от на это шоу. Надеется, что станет орать, рваться — так же интереснее. Но Олег лишь плотно смыкает зубы, утыкаясь лбом в холодную металлическую сетку. — Ты скучный, Поварёшкин, — разочарованно вздыхает он, подходя ближе. Снова играется с ножом, судя по звукам. Хочет напугать. Но и без того страшно. Нельзя показывать. — Кажется, я понимаю, почему он тебя у себя держит, — хмыкает, спуская Волкова со скрипучей кровати так, чтобы он грудью лежал на пружинах, а коленями упирался в пол, — такая задница пропадает, — мечтательно лопочет он, оголяя свою "находку", рывком приспуская брюки. Закрыть глаза, убежать, не думать, не чувствовать — что угодно, лишь бы не быть здесь. Громкий шлепок разносится эхом по крепким стенам, а отпечаток руки краснеет на правой ягодице. — Как думаешь, кровь — хорошая смазка? Блять, плохая. Очень плохая. Но Вадиму плевать. Взмах ножа, и по спине наёмника уже течёт ручеек крови, а татуировка волчьей морды значительно пострадала. Хоть бы не начал действительно использовать это как смазку. Сука, просто перетерпеть. Но он использует. Грубые пальцы пытаются лезть туда, куда им явно не следует, огромные мозолистые подушечки отвратительно трут. Олег мог бы кричать. Мог бы, чего стыдиться? С Драконом один на один, а боль действительно неимоверная (только сейчас он осознает, настолько Серёжа всегда нежен и аккуратен с ним). Но это принцип. Делают больно — не показывай, иначе продолжат. Но, кажется, единственная задача Вадика заставить его заорать, потому что принять сразу два пальца, смазанных кровью, было практически невозможно. Второй взмах, и Волков чувствует, что на спине зияют уже две открытых раны. Крест... Прямо как у Разумовского на груди. Наверное, это символично. Не сразу в голову приходит мысль, что если понадобилось больше "смазки"... То понадобится больше пальцев. А Дракон не стесняется рассказывать, как бы он убил Олега, позволь ему его хозяин. Он всё это слышит не впервые (и про выдавливание глаз, и про отрезание пальцев, и про "хер в рот запихну"), да и не слушает вовсе. Всё внимание сконцентрировано на ровном дыхании, свистящем сквозь зубы, когда в заднице появляется уже четвертый палец, почти сразу за третьим. А спустя пару мгновений он ощущает вес чужого члена между ягодиц. Отвратительно настолько, что блевать хочется, тошнотворный запах его пота, члена, дешёвого одеколона доводят почти до обморочного состояния вкупе с жгучей болью. Но он чувствует каждый сантиметр, который в него погружается. Волков уверен, член у Вадика больше, чем у него самого. Он жмурится, прячет глаза, на которых навернулись слёзы от тянущей, разрывающей боли, кусает губу так, что рана вновь начинает кровить. — Нравится, сука? Разумовский тебя также натягивает? — вопрос риторический. Олега тянут за волосы, заставляя подняться со спасительного холода металлической сетки и прижаться кровоточащей спиной к татуированной груди. — Кричи, падла, — не успокаивается он, начиная вколачиваться в неподготовленное тело, сдавливая шею. Но Волк молчит, не проронив ни звука, только загнанно дышит, пытаясь хоть как-то унять боль, чтобы не заорать. Запрещённый приём: Дракон давит на вывихнутое плечо, и наёмник почти сдаётся, хрипя что-то невнятное, но, кажется, там были слова "Разумовский" и "убьёт". Слёзы так и остаются в уголках раскрасневшихся глаз. — Посмотрим, кто кого, — бормочет тот в ответ с придыханием, опаляя чужую шею, — блять, какой ты узкий. Твоя подружка не умеет пользоваться вещами по назначению. У Олега темнеет в глазах, он задыхается, где-то в голове он практически визжит от боли и кричит: зовёт Серёжу. Но тот не приходит. Когда в голове не осталось ничего, кроме черноты, шею отпускают, а в глаза бьёт яркий свет. После такого и свеча за спиной покажется яркой. Вад снова его нагибает, держа одной рукой за бедро, а второй размазывая кровь по спине. Удивительно, что его так заводит вид избитого человека при такой работе. Ходить со стояком при каждом заказе на добычу информации? Он почти усмехается своим мыслям, когда волосы вновь тянут, но в этот раз голову поднимают и резко впечатывают лицом в пружины. — Сука, как ты сжимаешься, когда тебе страшно... — выдыхает он, впиваясь ногтями в рану. — Ты просто блядь, Волков, — шепчет, наклонившись к его уху и спускает, не постаравшись вытащить. Рвотный позыв скручивает живот, но тошнить нечем, лишь желудочный сок с характерным звуком вытекает изо рта, за что Олег получает ещё один пинок от уже успевшего подняться на ноги и застегнуть штаны Дракона. Мерзко, грязно, жутко, отвратительно. Сперма толчками выходит наружу, пачкая почти новые брюки. Внутри всё пульсирует. По ощущениям разрывов всё-таки нет. Хорошо. Это главное. — Посиди пока тут, побудь послушным пёсиком, Волков, — и его как током прошибает. Теперь эти слова табу навсегда. Наверное, он никогда не заведёт собаку. Последнее, что наёмник слышит — запирание железной двери, затем в глазах темнеет, и он отключается, теряя связь с реальностью. Приходит в себя от очередного тычка сапогом меж рёбер. Судя по темноте, исходящей из узких окошек, прошло не больше пары часов. Вадик курит и лыбится, словно картина, которую он сейчас наблюдает, доставляет ему такое удовольствие, что этим грех не гордиться. Стойка на коленях со связанными за спиной руками явно была не самой удобной — конечности затекли настолько, что, кажется, он упадёт, если попытается встать. — Ну что, отдохнул, волчонок? — присаживается на корточки рядом, вытаскивая сигарету изо рта. — Сейчас продемонстрируем тебя твоей подружке, — Волков готов, он стискивает зубы до боли и чувствует, как сигарета опускается на его плечо, оставляя за собой отвратительный шрам-ожог, который вряд ли заживёт скоро. Серёжа всё-таки приехал. Идиот.

***

Олега нет слишком долго, он должен был вернуться несколько часов назад. Звонок Лере, как самое абсурдное предположение, всё же приходит Разумовскому в голову. Не видела его со вчера. Блять. Лучше бы он был с ней, чем неизвестно где. Серёже было бы спокойнее. Наплевать, что с женщиной, наплевать, что не с ним. Главное — в безопасности. Когда телефон дребезжит на столе, привлекая внимание, с души словно камень сходит. Значит, жив. Ну и шуточки у него. #сюрпризчумнойдоктор И две фотографии. Сердце стучит где-то в горле, а руки трясутся, в глазах всё плывёт. Разбитое лицо — раз. Крест на спине и чужой член в крови, виднеющийся внизу фотографии — два. Блять, блять, блять. «...Человек с присланных фотографий ещё жив?» — набирает непослушными пальцами, а сам дрожит, как осиновый лист. Ужас сковывает всё тело. Сколько Олег уже там? Что ещё с ним успели сделать? Кровь... Значит разрывы, плечо, похоже, вывихнуто, лицо просто разбито к чертям, довольно глубокая рана на спине долго не заживёт, двигаться будет проблематично. «Пока да...» — приходит ответ, а также адрес и требование быть без костюма и оружия. Пока. Только пока. Нужно торопиться. Адрес запоминается мгновенно. Он не помнит, как снова звонил Лере. Не помнит, как оказался в машине. В кармане провод от телефона, на шее кулон наёмника. Они справятся. Если Макарова не решит иначе. Когда он видит своего Волка там: в крови, с вывихнутой деформированной рукой, в одних запачканных неясно чем штанах, сидящего на коленях возле Дагбаева, как забитая собака, мир рушится. Должен был прийти раньше. Как угодно, но должен. Олег жив — уже хорошо. Теоретически может драться, не задействуя одну из рук. Телохранитель Алтана не забрал ни провод, ни кулон — идиотом не кажется, а значит их ждёт хорошая драка. Ему тоже захотелось поиграть. И Лера подоспевает как раз в тот момент, когда Серёжа был готов принять смерть, глядя в глаза Волкова, пытаясь сказать ими очередное "прости". Он был практически уверен, что Макарова решила отсидеться и спокойно уйти оттуда, однако... Она приятно его удивила, вступив в драку с Дагбаевым. Кажется, белобрысый ведёт счёт. Самодовольно скалится, когда Разумовский использует провод, что припас для сражения. Перехватив у одного из людей оружие, направляет его в сторону, откуда раздаются громкие шаги бега к нему. Почти нажимает на спусковой крючок, но тут же с ужасом одёргивает палец — Олег. — Шестой пули я могу и не пережить, — смешно ему, да? — Только в этот раз не промажь, — он приподнимает руки, закованные в наручники вбок, сгибая локоть вывихнутой. Выстрел чёткий, цепь звонко разлетается. Волков тут же встает спиной к его спине, шепча: — Ты вовремя. Он вряд ли не расскажет Серёже, что не надеялся на его приход вообще. — Ну, пошла потеха, — хмыкает Разумовский, перехватывая чужой нож. Кровь просто повсюду — вскрытые горла противно хлюпают, пока люди ещё живы, сломанные конечности издают мерзкий хруст. Наёмнику без одной руки сложно (но возможно), а потому ногами да рабочим кулаком он успевает вывести из строя двоих самых трусливых, что решили, что Олег куда более простая добыча. Меткий удар в кадык — чего проще? Он слышит звон и оборачивается. У Сергея выбили нож, но он ловко рвёт цепочку на шее и втыкает его кулон нападавшему в глаз, тут же вынимая. Кровь разлетается по складу, остаётся на клыке, льётся на пол. Крик мужчины просто оглушающий, но недолгий. В какой момент из поля зрения пропал Дракон — ни один не заметил. Немногим больше десятка трупов, которых Серёжа уложил по факту в одиночку с ухмылкой на лице. Внутри всё холодеет от предположения, но тёплая ладонь опускается ему на плечо и чуть сжимает. — Я боялся, что... Не успею, — смягчает, как может, но Волк и без того всё понимает. Я боялся, что ты уже мёртв. Я боялся, что я снова виноват в своей смерти. Я боялся, что это конец. — Всё хорошо. Ты же пришёл, — он пытается выдавить улыбку, но выходит только оскал. — Где Вадик? — Кто? — переспрашивает Разумовский, осторожно перекидывая здоровое плечо Олега на себя и обхватывая за спину. Холод улицы обжигает ноющие раны, а ноги еле волочатся. — Давай быстрее, или я тебя понесу, — бормочет Сергей. И Волков старается шагать быстрее, ведь рыжий безумец и правда может — а потом надорвётся и будет неделю лежать в постели. — Если Вадим пошёл за Лерой... — начинает наёмник, но его перебивают. — То мы опоздали ещё когда дрались. Сейчас я отведу тебя и вернусь за ней, обещаю, — выплевывает последнее слово, будто одна мысль об Олеговых переживаниях за девчонку заставляет его беситься. — Ложись на задние места, если сидеть больно, — бросает он как бы невзначай. — Ты видел, да? — обреченно выдыхает Волк, делая последние шаги. Конечно, он видел. — Разрывов нет, но я и правда лучше назад. Отворяя заднюю дверь, он укладывает наёмника и почти слышит, как с его губ срывается: "возвращайся быстрее". Он гордился Лерой. Она не сбежала, не оставила их, хотя могла. Это было бы гораздо проще. Но она спасла их. Вытащила ценой своего здоровья, а могла бы и своей жизни. Серёжа тащил её на руках. После падения с такой высоты было чудом, что она ничего не сломала. Макарова буквально не дала им умереть. И это было безмерно ценно.

***

— Волче... — Разумовский тихо присел на угол собственной постели, куда запихал Олега после почти десяти минут препирательств и вправления плеча на место. — Ты как? Принести чего-нибудь? Или может болит что-то? — Я запачкал простынь, — признаётся он, переворачиваясь с бока на спину, чтобы увидеть Сергея хоть одним здоровым глазом. Больно. Больно двигаться, больно дышать, больно лежать, больно сидеть, больно говорить. У его рыжего чуда слёзы стоят в глазах, а руки до сих пор трясутся. Хорошо маскировался, пока был там. — Наплевать мне на простынь, — мотает головой, кладя ладонь на здоровое плечо мужчине, — давай спину перевяжу? — Серый, угомонись, ты делал перевязку полчаса назад, — и Волков кладёт свою руку поверх Серёжиной. Срывается: слёзы катятся по лицу, дыхание перехватывает, и он валится на широкую грудь, обвивая Олега всеми конечностями. Болезненно, но плевать, на это он готов ради близости. Наёмник обнимает его одной рукой в ответ, прижимая ближе. — Я жив, нечего по мне, как по покойнику убиваться, — почти получается усмехнуться, — я сам виноват. Так растерял форму, что с пятерыми справиться не в состоянии. Какой я тебе телохранитель, если не могу... — не успевает закончить, как Разумовский подскакивает, а в глазах злость плещется. — Заткнись, Олег. Правда, замолчи. Ты права, блять, не имеешь так говорить, — он берёт его за подбородок и направляет лицо точно на себя. — Я всадил в тебя пять грёбаных пуль. Пять, Олег. Ты мог быть мёртв. А ты разобрался с четырьмя людьми в маленькой квартирке, не смог побороть после этого увальня, который больше тебя и выше на пол головы и обвиняешь себя? — он почти начинает кричать, но держится, медленно вдыхает и продолжает. — Ты не мой телохранитель. Просто мой Олег. Не смей говорить, что ты виноват хоть в чём-то из произошедшего. Закончив тираду, он снова опускается к Волкову на грудь, слушая, как быстро сердце отбивает свой ритм. И тут до наёмника доходит... Он впервые произнёс это. Сказал про "игру" что-то кроме слов мольбы о прощении. Это слишком дорогого стоило им обоим. Признался. Слишком много откровений на сегодня, так что он молчит, не хочет развивать ссору, боится, что Серёжа снова расплачется, что ему снова будет больно. Его начинают гладить по животу, поднимаясь к плечам, шее. Он чувствует поцелуй в низ подбородка, и в глазах собираются солёные капли. "Мой Олег". В сердце щемит от этой примитивной нежности. — Тебе не противно? — само вырывается, о чём Волк тут же жалеет. Он не готов услышать ответ. — Я люблю тебя, — отвечает сразу на все вопросы, — и я убью его. Он причинил тебе боль, а значит поплатится. — Я пытаюсь убедить себя, что это просто пытка, — начинает он, — но не могу. Я не знаю, когда смогу снова... — замолкает. Стыдно и страшно говорить об этом Сергею. — Мне мерзко от себя. Не знаю, почему тебе нет. Если честно, я в глубине души тебе, наверное, верю, но сейчас не могу, — видит, как Разумовский напрягается. — Не злись, ладно? Я просто хочу быть откровенным. Мне кажется, я весь пропах этой грязью. Ощущение, что он всё ещё рядом, лезет ко мне своими лапами, а я... — он еле сдерживает всхлип, протяжно выдыхая. — А я ничерта не в состоянии сделать, кроме как зубы сжать и терпеть. Я... Если честно, я думал, что ты не придёшь. Признался. Сказал это. И это самое большое откровение за эту ночь. Но он сам сказал, что хочет быть честным. А честным, так до конца. — Как ты мог так подумать... — вырывается у Серёжи до того, как он замечает, что у Олега текут слёзы, которых тот сам до этого не замечал. — Боже мой, Волче, — он припадает лбом ко лбу своего Волка и замирает, время от времени утирая лицо от солёных капель, — я никогда, слышишь? Никогда тебя не оставлю, что бы ни произошло. Можешь не отвечать ничего, но только не отталкивай. Я докажу, правда, докажу, что люблю. Действиями, словами, чем угодно. Только скажи, я всё сделаю, правда. — Поцелуй меня, — еле шепчет Волков, стараясь держать дыхание ровным, пока слёзы непроизвольно текут из красных глаз, — почувствуй это. И Серёжа целует. Глубоко, чувственно и до боли нежно. Целует так, что он и правда верит в каждое его слово. Разумовский пришёл за ним. Разумовский целует его. Разумовский остаётся с ним в одной постели и терпеливо ждёт, пока он уляжется так, чтобы вывихнутая рука чувствовала себя лучше всего. Разумовский обнимает его со спины, касаясь губами центра крестовой перевязки, которая почти насквозь пропиталась кровью. Плевать. Разумовский шепчет, что любит его. Разумовский и правда любит. И ему правда плевать на кровь на простыне. Не плевать на синяк в форме чужой ладони на бедре, который он накрывает тёплым одеялом, чтобы не видеть, иначе внутри клокочет что-то потаённое, о чём знают только он и Олег, к которому он прижимается, забыв о побоях и ссадинах. Волков снова оказался в опасности из-за него, и это гложет, не давая продохнуть. Слишком многое он для Серёжи значит. Не слишком многое, а практически всё. — Волче, спишь? — неловко спрашивает он минут через пятнадцать, поглаживая бок своего мужчины. — Нет, — бросает, не шевелясь. Видимо слишком больно. — Прости, — шепчет Разумовский, целуя израненную спину. — Уже простил, — произносит в ответ с полной серьёзностью, переворачиваясь на спину, — не нужно передо мной извиняться, правда, Серый, хватит. Я прощу тебя, даже если снова решишь выпустить в меня обойму, — и улыбается так невинно и искренне, что у Сергея не остаётся сомнений в правдивости его слов. — Ты уверен, что не нужно в больницу? А если что-то внутри пострадало? — снова накручивает себя, кусая нижнюю губу так, что отрывает кусочек кожи. — Самоуважение, — хмыкает он, неудачно потягиваясь, чтобы поцеловать парня. По руке проходит волна боли, и он падает на кровать, словно примагниченный, тихо шипя. — Тише, я сам, — усмехается Разумовский и наклоняется к Волкову, оставляя на губах лёгкий поцелуй и капельку крови, — спи, Олежа. А я завтрак с утра принесу. — Ты заказал на утро пиццу? Серёжа возмущенно хмурит брови, бурчит что-то о том, что умеет готовить, но слишком быстро сдаётся. — Да, — выдыхает он и укладывается на здоровую руку Олега. Готовить сам наёмник не в состоянии, как и встать с постели, а потому просто надеется, что ему не придётся снова выковыривать ананасы из каждого кусочка, который он собирается отправить в рот.

***

У Серёжи вечно обкусанные губы, вечно короткие ногти, которые он сгрызает, вечно холодные пальцы. Подмечая все эти вещи снова и снова Волков проводил те несколько недель, почти не вставая с постели. Программист работал рядом, таскал еду по просьбе и без просьб, оставался ночью, потому что Олег просил. Сам он хотел спать на диване, или в волчьей комнате, чтобы не мешать. Сделав вывод, что оставаться действительно проще, так и решил. И решал каждую ночь после слов: "Ты же останешься?". Конечно, он же не может иначе. Спина заживала плохо, рёбра до сих пор ныли, несмотря на корсеты и перевязки, над которыми Серый колдовал довольно долгое время. Никакой больницы — было решено сразу. Однако давалось это очень нелегко. Наёмник терял форму (ещё бы, если двигаться только до туалета и обратно), от чего стрессовал и загонялся. И если Разумовский этого не замечал (или старательно делал вид?), то сам Волков видел каждый прибавленный грамм. Шрам получился уродливый, неказистый, а Серёже нравилось гладить недавно зажившую розовую кожу. — Ты когда-нибудь думал о парных татуировках? — как-то спросил он Олега. — Да. С тобой же кстати, — мечтательно протянул он. — Ещё до армии. Думал предложить тебе, но боялся, что ты скажешь, что это тупость. Да и портить твою кожу не хотелось. А кожа и правда была великолепная. Тонкая, почти прозрачная, бледная словно у вампира-аристократа и вся в россыпи веснушек. Интересно, а по ним больно тату делать? — Ну, теперь у нас парные шрамы, — хмыкнул Серый, расстегивая рубашку. И правда. Волков об этом не думал после получения новых ран, почти забыл, что у Разумовского такой же, разве что чуть поменьше, на груди. Он улёгся наёмнику на спину, складывая следы от ножей вместе. — Одно целое, — хихикнул парень под недовольный и уставший вздох Олега. — Одно целое, — выдавил из себя он, превозмогая боль в рёбрах. Везучий же сукин сын. Пять пуль пережить без особых потерь (селезёнка не в счёт), рёбра поломать, но оставить лёгкие в целости, быть... Изнасилованным, но тоже без физических проблем. Наверное, это счастье. Но теперь он вздрагивал почти от каждого прикосновения к своей коже чего-либо более грубого, чем Серёжины пальцы, просыпался ночами, истошно выкрикивая имя Разумовского, на что сразу же получал тёплые объятия и поглаживания по жёстким волосам на затылке. Ему шептали на ухо, что всё в порядке, что всё хорошо, что это пройдёт. Но не проходило. От мыслей о близости даже с Серым сводило желудок и хотелось блевать. Но больше бесило, что он всё понимал и не лез. Ни разу. Давал время, кормил, ухаживал и ничего не требовал взамен. Даже зарплату отправил день в день. — Ты же в курсе, что я буквально две недели лежу в твоём доме, в твоей постели, ем твою еду и пользуюсь твоим туалетом? — Нашем, нашей, нашу и нашим. Вроде на всё ответил, — улыбнулся программист, присаживаясь на кровать с подносом, на котором стояла тарелка с вкусно пахнущим, но определённо неправильно приготовленным пловом. — Тем более, коммуналку и квартплату я вычел. — Я думал, что не работаю на тебя после твоих же слов "ты просто мой Олег", — Волков ужасно бесился от непонимания и такого расточительного отношения к деньгам. — Считай, что это подарок. Привычка, — ответил Серёжа, пожимая плечами. — Плов ешь. — Это даже не плов, — буркнул он, но тарелку забрал, усаживаясь поудобнее.

***

Когда Разумовский сообщил, что планирует всё-таки посетить музей, стало страшно. Они не расставались больше, чем на полчаса с тех пор, как его забрали с того злополучного склада. И остаться одному пугало до трясущихся рук и коленок. — Я пойду с тобой, — получилось чуть грубее, чем планировалось, но сути не меняло. — Належался, хватит уже. Подожди, пока соберусь. И если ты считаешь, что молочный костюм с огромной шляпой — неприметно, то спешу тебя огорчить. Серёжа недовольно хмыкнул, но облокотился на дверной косяк, наблюдая за сборами. Гардероб Олега не отличался оригинальностью: чёрные кофты, чёрные футболки, чёрные штаны. Действительно неприметно, но совсем не по-Разумовски. А потому оба прекрасно понимали, что менять он ничего не станет. — Очки ещё свои фиолетовые напяль, чтоб точно не узнать было, — фыркнул Волков, натягивая второй носок. На что Серый усмехнулся, действительно надевая очки, что лежали на тумбе. Олег лишь закатил глаза, затягивая шнуровку на берцах. Ненавидя музеи всей душой, он постоянно ходил туда вместе с программистом, чтобы послушать его рассказы о каждой картине, про которые он знал непростительно много. Запомнить на какую конкретную картину они идут в этот раз не удалось — Волк о ней до этого не слышал, да и интереса особого не проявлял, пока Серёжа не настроился пойти туда именно сегодня, именно сейчас. И чего подскочил внезапно? Внешних следов каких-либо повреждений почти не осталось, не считая красного глаза, который всё никак не приходил в норму, и здорового желтеющего синяка на рёбрах, что прятался под старой растянутой футболкой и кожаной курткой, которая была маловата в плечах. — Пошли, богема, — похлопал он Разумовского по плечу, хватая ключи. — Ворчишь, как старик какой-то, — Серый поджал губы, как обиженный ребёнок, и медленно вышел из квартиры под пристальным взглядом своего мужчины.

***

"Паллада и Кентавр" — вспомнил про себя Олег, читая название картины. Он почти шлёпнул себя ладонью по лбу — точно! Он помнил, просто забыл. Серёжа похлопал по мягкой скамье рядом с собой, предлагая Волкову присесть, на что тот демонстративно обошёл его и встал сзади. Защищать вошло в привычку. Он помнил все входы и выходы по тому, как они шли сюда, и планам эвакуации. Встал ровно так, чтобы ни из какого из окон не смог попасть снайпер. Идиотская привычка, но безумно полезная. Это уже спасало Разумовского пару раз, от которых остались лишь неприятные воспоминания и несколько шрамов на наёмнике. — Ты меня вообще слушаешь? Кто картину написал, спрашиваю, знаешь? — Сергей злился, когда в галерее Олег отключался, уходя в свои мысли, но он всё равно так делал, потому что удержать внимание на одних рассказах было практически невозможно, хотя он искренне пытался. — Боттичелли? — наугад бросил Волк, пожимая плечами. — Хм, неожиданно. Так вот... — парень опять углубился в повествование истории создания шедевра. Пронесло, угадал. — Прекрасная дева держит за волосы кентавра, покорно на неё взирающего, видишь? — болтал без умолку, словно это самое интересное, что есть в его жизни. Наверное, можно сказать, что к искусству в жизни Разумовского Олег относился довольно ревностно. — Она изящным жестом укрощает дикое, никому не подвластное существо. И кентавр как бы ощущает свою слабость перед лицом её женской силы. — Алебарда — очень неудобное оружие, — произнёс в ответ Волков, кладя руку на Серёжино плечо. — Мы сюда пришли ради одной картины? — Волче, ты не понимаешь... — начал было новую нотацию программист, но был прерван криками людей и открытием отвратительно скрипящей двери. Наёмник мгновенно срабатывает и дёргается вперёд, загораживая собой Сергея. Он толкает его к другой двери, приподнимая за плечи, но оттуда в помещение вваливаются несколько людей в спецназовской форме, шлемах, с оружием и щитами наперевес. Суматоха, страх и паника. Всё слишком похоже на захват заложников, кроме формы людей. Олег, словно двигаясь на автомате, сбивает с Разумовского очки и скидывает привлекающую внимание шляпу на пол, толкая от них подальше (совершенно машинально, даже не думая, от такого Олега дыхание перехватывает). Тянет его к стене, куда сбежались все люди, которые тут находились, накрывает своей курткой и набрасывает на рыжую макушку капюшон. Чёрный цвет универсален. Чёрт, почему именно сейчас происходит это дерьмо? — Всё нормально, Серый, дыши, — шепчет Волков ему на ухо, усаживая к остальным людям и садясь рядом. И Серёжа начинает хватать ртом воздух, будто до этого задерживал дыхание. Действительно задерживал — страшно, об этой привычке Волк помнит. Знает её с самого детства. Когда страшно, мозг у Разумовского отключается, становится кашей, забывая справляться с самыми примитивными нуждами организма. Из какой-то комнаты доносится мерзкий звук включающегося мегафона. Объявление. Не террористы — полиция. И чёрт его знает, что сейчас для них хуже. Ловкие пальцы вынимают телефон и строчат Макаровой. Им быстро, нет, чертовски срочно нужна подстраховка. Даже не смотрит, прочитала ли она, потому что, если нет... Вероятнее всего, это конец для него. — Поступила информация, что среди посетителей музея находится опасный преступник, серийный убийца и маньяк, Сергей Разумовский, — он вздрагивает, услышав своё имя, но Олег крепко сжимает его плечо, успокаивая, мол, прорвёмся, а отвратительный громкий голос продолжает. — Ни один человек не покинет музей, пока он не будет найден. Каждый из вас будет проверен: выходите с открытым лицом и поднятыми руками. Серёжа дрожит, он считает ситуацию безвыходной. На это не было рассчитано, нужных людей рядом нет. Проще сдаться и уже потом сбежать. Но Волков понимает, что это не вариант. В этот раз охрана будет стоять слишком сильная в слишком большом количестве, если его не решат пристрелить на месте. Если попытаться уйти через крышу... Можно. Но до туда нужно добраться. — Сиди спокойно, — бросает наёмник, накрывая трясущуюся руку рыжего парня своей, — разберёмся. Тот лишь слабо кивает, доверяясь своему телохранителю. Рыжие волосы скрыть не так просто, потому капюшон на кожанке был в самый раз. Слишком приметный: рыжий, пижон, высокий, светлые глаза и белая кожа. Как такого пропустить? Откуда у них вообще фотография? А если её нет? Блять, фоторобот от Грома, конечно же, он здесь замешан. Толпа, засевшая у стены, рассасывается. Им обещают бесплатное посещение музея на ближайший год за доставленные неудобства, дают какие-то бумажки. Волков, прижимая Серёжу за талию, ведёт его к двери, которая ближе всего к выходу на крышу. Таких глупостей, как побег по верхушкам домов, он ещё не совершал, но всё когда-то приходится делать впервые. Потянуть время, пока не прибудет Лера, не выйдет, а потому действовать нужно напролом. И надеяться, что снова пронесёт с волчьей-то удачей. Идут медленно, почти крадутся. Разумовский ещё не понимает, что нужно будет драться, слепо тащится за доверенным человеком. Осознает это ровно в тот момент, когда его толкают вперёд, а стоящего у двери охранника берут на себя. Серёжа тут же выхватывает припасённый складной нож и щёлкает им, пока в голове крутятся шестерёнки. Резкое осознание бьёт в голову: Волков не планирует выбираться вдвоём. Его задача — спасение задницы "хозяина", не больше, он готов остаться здесь за него. Но такой расклад Сергею не по душе. В расход идёт девушка, что не успела отбежать. Её тянут за руку. Секунда! И она уже в жёсткой хватке мужчины с прижатым к горлу лезвием. — За спину! — окрикивает он Олега, уже отпинывающего полного охранника в сторону. Тот мгновенно слушается и встает спиной к спине Разумовского. По главному залу, откуда они всё же сумели выбежать, раздались гулкие шаги, отличающиеся от общей суматохи. Слишком размеренные, почти спокойные. — Девочку отпусти, — приказывает грубый бас до того, как его хозяин показывается в проёме. Игорь. Заметно постарел, осунулся, будто прошло не несколько лет, а доброе десятилетие. На висках седина, бороду отрастил. Выглядит почти хорошо, если бы не убогая полицейская форма и пустота во взгляде. Когда глаза находят рыжее пятно, он вытягивает спину и наклоняет голову, хмыкая. — Кто второй? — недовольно бросает, кивая головой на стоящего рядом мужчину. Блять. Ситуация всё хуже и хуже. Если Гром узнает, что Волков жив, озвереет в край. — Закрой лицо, — почти одними губами шепчет он Олегу, на что тот послушно прячет лицо за ладонью. Не должен знать. Ни в коем случае. — Девочку, я сказал, отпусти, — повторяется, укладывая ладонь на торчащий в кобуре пистолет. — Как только выйду отсюда, — отвечает Серёжа, надавливая ножом на беззащитную шею, показывая свою готовность к действиям. Посетительница всхлипывает, сжимая руки в кулаки от бессилия, чувствует, как по шее уже течет капелька крови, марая белый шарф. — Не советую делать что-то, чего я тебе не прикажу, дорогуша, рука у меня твёрдая, но дрогнуть может. И она пищит что-то невнятное в ответ, кивая головой. — Ты же в курсе, что я могу открыть огонь на поражение? — майор почти усмехается, но Разумовский не дурак. Знает, что тот блефует. Девушка же заслышав заявление Грома начинает дрожать в руках Сергея. — Так чего ждёшь? — он делает первый шаг назад к лестнице на чердак, откуда есть ход на крышу, второй. Игорь покорно поднимает руки, ладошками к программисту, на что тот удовлетворённо кивает и почти тащит даму за собой, не разворачиваясь. Главная задача — не дать узнать Волкова. Олег идёт впереди, расчищая дорогу от посетителей и спецназа пистолетом, отобранным у всё ещё не пришедшего в себя охранника, который валялся у главного зала. Майор идёт за ними, глядя Разумовскому в глаза. Знает, что будет тот самый момент, когда женщину придётся отпустить, чтобы убраться самим, ждёт его. Когда мужчины оказываются у чердачной лестницы, оба замирают, размышляя, как лучше поступить. Игорь стоит в нескольких метрах, словно не боится ни пистолета наёмника, ни безумия Сергея, ни за жизнь человека, которого они схватили. Когда программист оказывается наверху, то вновь прижимает девушку к себе, давая Олегу шанс. И он ползёт на подрагивающей руке, второй всё также скрывая лицо. Гром знает, что застрели он напарника сейчас, посетительница окажется мертва в ту же секунду. И если он был готов пожертвовать одним человеком, то его начальство нет. Полиция — единственная отрада, он не может лишиться ещё и работы. А потому терпит. Выжидает. Надеется. В любом случае, они смогли вычислить его местонахождение, смогут и ещё раз. Серёжа приказывает даме открыть окно, что она послушно делает дрожащими руками, впуская морозный ветер внутрь небольшого помещения под крышей. Из темноты внутрь показывается светлая макушка. — Я почему-то и подумала, что всё настолько срочно, — бурчит Лера, даже не волнуясь о том, что женщина её видит. — Да, дерьмо, — проговаривает Волков, появившийся из люка, — мадам, прошу прощения за неудобство. Музей вроде как обещался всё исправить, а пока постойте тут тихо-тихо, — усмехается, глядя на неё снизу, и захлопывает дверцу прямо у Грома перед носом, ловко щёлкая задвижкой. Макарова помогает Разумовскому, придерживая его под руки, выбраться на улицу. Быстрее, быстрее, быстрее — стучит у всех троих. Если Игорь нашёл спецназ, то с чего они решили, что не нашёл вертолёт? Смешно, но страх самых абсурдных вещей предотвратил множество ситуаций. За девушкой никто не следит, чем она пользуется, оседая и подползая к люку. Олег вторым лезет на зимний холод, но не успевает. В ушах программиста отдаётся лишь выстрел и оглушающий вой, который невозможно сдержать. Он тут же разворачивается и несётся обратно, игнорируя крик Леры, её руки, дёргающие его назад. Одними губами, переводя взгляд на неё на мгновение, он шепчет: "уходи". Она не может ослушаться и, набрасывая маску, бежит в противоположном направлении. Волк тихо оседает на пол, опираясь спиной стенку под окошком, прижимая руки к животу, в попытке заткнуть рану, откуда толчками выходила кровь. Почти чёрная в темноте чердака. Дышать трудно, больно. Но не так, как когда ломаются рёбра. А так, когда сил дышать нет. Разумовский перепрыгивает через преграду и оказывается внутри, тут же прижимая Олега к себе за плечи. Видит, где рана, и всё понимает. Конец. Он тянется губами ко лбу Волкова, оставляя на покрытой холодной испариной коже нежный поцелуй, а сам рукой берет пистолет, который тот выронил, зажимая дыру. Девушка, что открыла дверцу, всё ещё стоит на четвереньках около торчащего из другой комнаты Грома с пистолетом в руках, которого Разумовский не замечает. Лишь на губах рыжего мужчины расплывается улыбка, за которой следуют три точных выстрела. Тело валится на пол с остекленевшими глазами, позволяя рассмотреть алые пятна, расплывающиеся на белом платье, а Серёжа продолжает жать на спусковой крючок чужого пистолета, будто не осознавая, что патронов не осталось. Она даже не успела вскрикнуть. Руки Олега опадают с раны, он откидывается назад, еле поворачивая к Разумовскому голову. А у того лишь шум в ушах и тепло крови наёмника на пальцах. Он дрожит, снова забывая, как дышать. Больше не вспомнит. — Поцелуй... Меня... — еле слышно выговаривает он и тянется из последних сил. Поцелуй меня, почувствуй это, я прощаю тебя, ты не виноват, всё в порядке, ты цел, всё хорошо, я тоже буду в порядке, мы ещё увидимся, я обещаю, убегай, ты успеешь даже сейчас, я же знаю — остаётся невысказанной мыслью. Хотя, кажется, даже подумать это отняло столько энергии, что в глазах темнеет. И Серёжа целует, тепло его губ — это последнее, что ощущает Олег. Молча целует, медленно, прикладывая ладошку к щеке, пачкая её отвратительным тёмно-красным цветом, пытаясь прочувствовать каждое мгновение, запоминая сухие губы такими, как сейчас. Не отрывается от самых желанных (единственных желанных) в своей жизни губ несмотря на отсутствие ответа, пока за волосы не оттаскивают. Сил кричать сейчас нет, даже когда его спускают по чердачной лестнице вниз.

***

Серёжа не помнит из тех мгновений ничего, кроме вкуса Олега во рту, кроме его щетинистой кожи под ладонью и кроме запаха крови, стоящего в носу до сих пор. Зато прекрасно помнит Игорь. Когда он осознал, что попал не в Сергея, и кем был напарник, то на губах заиграла победоносная улыбка, но после пришло полнейшее замешательство. Волков был мёртв. Он сам видел тело, видел пять (пять!) дырок от пуль. Чертовски везучий ублюдок. Разумовский целовал его также отчаянно, как всаживал в него обойму. Грому он такой возможности не дал. Он рвался, кричал, не отрывался от бездыханного тела. Орал, что не отдаст, что они не имеют права к нему прикасаться. — Не смейте трогать его! — визжал с застывшими на щеках слезами. Лицо, обрамлённое рыжими волосами, быстро стало красным, а истерика накрыла мгновенно. Он вжимался в друга, словно стараясь слиться воедино. Но не вышло. На чердак забралась ещё пара человек, и совместными усилиями их разделили. Серёжа не дал ему шанса попрощаться с Юлей, и он не станет. Спроси у Игоря, что случилось дальше, и он ответит честно. Но никто не спрашивал, а в документах было указано, что преступник оказывал сопротивление, в ходе которого и упал в лестницы. И это, разумеется, отчасти правда. Он действительно упал с лестницы и действительно оказывал сопротивление, вот на лестницу толкнул его майор сам. Сколько было свидетелей тому, как он избивает захлебывающегося в слезах мужчину? Несколько десятков как минимум. Серёжа только сипел сорванным голосом и плакал, не в силах сделать полноценный вдох. Кажется, он перебил программисту пару рёбер и нос. Удивительно, как челюсть осталась цела. Две недели Разумовский не контактировал ни с кем, отказывался есть, почти не пил и не вставал с больничной койки. Снова попал в этот санаторий, где ему быть не следовало. Не заслужил. Сдохнуть должен под забором, как псина. Когда Гром снова заявился в больницу, он умудрился избить мужчину до подоспевшей помощи санитаров. А может они просто не хотели приходить? Понравилось ли ему ощущение, когда кулак врезается в челюсть беззащитного сейчас человека, который убил твою родственную душу? Да, определённо. Но он услышал то, чего боялся больше всего. И больше пугали не сами угрозы, а осознание того, что теперь Серёжа действительно ни перед чем не остановится в достижении этой цели. И Игорь мог бы рассказать ему о вероятности того, что друг не погиб, мог бы рассказать, что тело пропало с чердака до приезда скорой, но не станет. Он должен пережить то же горе, что и майор. Плевать, с разбитым и обозлённым психом они справятся.

***

Слёз не осталось. Он не мог даже шевелиться от боли, которая драла изнутри огромными чёрными когтями. Он должен был прикончить Грома так или иначе. Угрожать было приятно, внутри разливалось тепло от возможности лицезреть испуганно бегающие глаза майора. Интересно, когда он потеряет Дубина, он сможет покончить с жизнью? Или и тогда смелости не хватит? Он видел Олега во снах, начиная с первой ночи. Он видел его уставшие, глубокие, карие глаза, его мозолистые сильные руки, шершавые губы, широкие плечи. Слышал раз за разом, как тот кричал по ночам, прижимался к нему, как потерянный щенок. Чувствовал его горячую кожу и обжигающее дыхание. И потому не ел, не пил, а только спал как можно больше. Там они говорили. Там они могли быть рядом. Ночной Волк был жив, был чувственным и нежным, был самым заботливым человеком в мире: был самим собой. И Серёжа готов был никогда не просыпаться, если он может остаться здесь. Но нельзя. Нельзя, пока есть цель. Нельзя, пока его пичкают таблетками и вливают еду силой. Нельзя, пока Гром жив. Лера не появлялась. Не то, чтобы Разумовский рассчитывал на это — просто отметил в голове. Он не слышал новостей, не выходил из палаты, почти не открывал зарешёченное окно. Не мог знать ничего, что происходило за стенами этой больницы. Да и плевать, теперь на всё плевать, кроме Игоря. Если он погибнет до того, как Сергей окажется на свободе, будет обидно. И правильно делает, — думал он про Макарову, — правильно, платить перестали, значит нечего и появляться. Она молодец, переживёт. Всех нас переживёт. Птица больше не шевелился, не показывал своего присутствия от слова совсем. То ли ушёл с горя, то ли растворился в самом Разумовском, потому что иначе, как этим, он не мог объяснить, картины, которые рисовало его воображение в отношении Игоря Грома. Он упивался представлениям о том, как майор падает на колени, получая коробку с бантом и изображениями маски чумного доктора. Дрожащими руками тянет за ленту, развязывая подарочную упаковку, и снимает картонную крышку. Серёжа никак не может определиться с тем, что же Игорь там увидит. Глаза и очки Дубина? А может пару пальцев? Интересно, ему хватит ума проверить отпечатки? Наверное, нет, придётся действовать более открыто. Фотографии — хорошая идея, но он программист, а не фотограф, а нанимать специального человека... Хотя, почему нет? Ради шоу можно и не таким пожертвовать. Может лучше просто отправить несколько снимков? Диме просто не повезло оказаться рядом, его не жаль, нет. Он просто побочная жертва. Всего один человек. Оно того стоит. Разумовский многому научился, чтобы быть в состоянии выжить здесь. Научился прятать таблетки во рту так, чтобы медицинская сестра, проверяя, выпил ли он их, и не подозревала, что нет. Научился есть ровно столько, чтобы находится на грани выживания. Он был уверен, что в еду что-то подмешивают, но держал мысли при себе, да и доказательств он не обнаружил. Научился бесшумно плакать, затыкая рот подушкой, когда не мог дышать. Снова и снова всплывающая в голове картинка со слабеющим Олегом заставляла трястись от ужаса. Научился сплевывать таблетки, не привлекая внимания, и нашёл отличное место, чтобы их прятать. Ножка кровати. Верхушка закрывалась резиновой насадкой, которые он наловчился снимать и надевать так, чтобы никто не замечал. Снова научился существовать, думая, что его Волк мёртв. Вечно красные глаза, трясущиеся руки и бесконечная ярость, чертями пляшущая где-то за радужкой, — новый стиль Разумовского. Подавлен ли он? Разумеется, да. Но не разбит. Он собран как никогда. И пока ему это нужно — будет послушным мальчиком для больничного персонала, будет проходить тесты, которые приносит лечащий врач, будет приоткрывать окно и дышать прохладным воздухом начинающейся весны. Будет. За послушание его почти перестают держать в наручниках, иногда (раз в неделю, в воскресение, если подсчёты Разумовского в днях верны) выводят на улицу, когда там нет других пациентов. Боятся и правильно делают. Имей он общение с кем-то кроме персонала, больница уже разгребала бы последствия своей безответственности. Ходит всегда с высоко поднятой головой, словно это он здесь всё контролирует. Санитары его не трогают и не говорят лишнего — приказ сверху, зато врачи подсовывают новые и новые тесты. Как-то доктор со странной еврейской фамилией, тот, что с бородой, подсунул ему тест на IQ интереса ради. Но Серёжа не идиот, прошёл его всего на 120 баллов, чтобы от него отстали. И правда — его словно перестали считать "злым гением" и относиться стали... Спокойнее. Как будто он перестал быть одним из самых опасных пациентов. Олег не только приходил во снах, но и мерещился где-то вдалеке за деревьями парка при клинике, Разумовский раз за разом слышал в голове, как наяву, слабое "поцелуй меня", но лишь тряс головой, заставляя рыжие пряди подлетать, отстраняя от себя дикое наваждение, от которого внутри всё дрожало и сжималось от ноющей боли. В один из дней, проснувшись от громких криков спорящих за дверью санитаров, он на мгновение увидел его, сидящего на стуле и что-то читающего, развалившись в своей любимой позе, будто он вот-вот оторвётся от книжонки и обратит взор на Сергея. Но образ исчез также молниеносно, как и возник, оставляя после себя зияющую дыру где-то за рёбрами, где ещё теплилось горящее любовью сердце. Страх накатил следующей волной, после боли. Стуча где-то в горле, он так и кричал Разумовскому: "ты сходишь с ума, ты видишь то, чего нет, скоро и разговаривать с ним начнёшь, нужно что-то делать!" В то время, как голос чего-то иного тихо выскуливал: "я снова смогу его коснуться, пусть даже так". Этим же вечером в палату зашла незнакомая женщина в медицинской форме с лотком, в котором было всё, что нужно для внутривенной инъекции. В замученной размышлениями голове не сразу возник образ, который ему напоминала блондинка с мужественными чертами лица. Половина была скрыта под маской, но внимательнее вглядевшись карие глаза, догадка чуть не заставила его выкрикнуть её имя, но, заметив наблюдающего за действиями девушки врача в коридоре, осёкся, зарывая порыв куда подальше. Лера. Она едва заметно кивнула, перетягивая жгутом руку Сергея, после чего тот расслабился, ощущая резкое успокоение где-то в глубине души, но ненадолго. Снотворное. Блять. И что же задумала эта девчонка? Безболезненно прикончить его во сне? Вывезти и сдать на опыты? Может это вообще не она? Мысли обрываются на середине предложения, повисая немым вопросом "зачем?", когда Разумовский проваливается в небытие, надеясь больше не просыпаться.

***

Резко хватая ртом воздух, он садится на постели и оглядывается, но ни черта не видит. Вокруг кромешная тьма. Но одна вещь всё же пугает и сбивает с толку — окно не там. Единственный источник света всегда был перед кроватью, стоявшей в углу. Теперь же слабенький свет Луны пробивался откуда-то сбоку. Кровать передвинули? Бред. Серёжа прикрывает глаза, снова откидываясь на подушку. Матрас мягче, окно в другом месте — другая палата? Стоп, Лера. Зачем она ему что-то вколола? Внезапно он почувствовал проседание на постели рядом с его тазом и чужую грубую ладонь на своей. Стало тошно, открывать глаза не хотелось, пока над ухом не раздался слишком знакомый голос. — Серый... Это, блять, его голос. Разумовский распахивает глаза, пялясь в ту сторону, откуда донёсся столь манящий шёпот. Он сидит на постели. Его карие глаза, кажется, пытаются прожечь дыру в бледной коже, разглядывая каждую веснушку. Его черные отросшие волосы забавно выбиваются из-за ушей. Он давал себя стричь только Серёже. Синие глаза слишком задержались на такой чёткой галлюцинации, что она казалась реальной. — Нет, — напуганно пробормотал Сергей, закрывая глаза и отворачиваясь, — пожалуйста, нет. Я не смогу, если снова увижу тебя, — поток мысли было больше не остановить. — Я ведь почти сделал это, почти ушёл к тебе. Я крал таблетки, чтобы в один день спокойно уйти и снова встретиться. Но, блять, я клянусь тебе, я передумал, когда Игорь снова пришёл. Пока Гром жив, я не остановлюсь. Но вот я снова вижу тебя то в больнице, то чёрт знает где. Ты преследуешь меня, от этого выть хочется, умоляю, прекрати. Если я снова увижу тебя, то сил совсем не останется... Стоп... Может я ещё сплю? И он на пробу приоткрывает веки, замечая навернувшиеся в таких тёплых и родных глазах слёзы. — Если бы ты что-то с собой сделал, я бы себе не простил, — выдавливает Олег, припадая к груди Разумовского. Он обвивает её поперёк рукой, прижимая парня к себе так близко, что тот готов поспорить: ещё немного и они сольются воедино. — Я так скучал, — всхлипывает рыжий парень, обнимая Волкова в ответ. В голове вспышками вновь всплывает кровь на одежде наёмника, его угасающий взгляд и последняя просьба. — Поцелуй меня, — еле произносит он одними губами, не понимая, что происходит, — почувствуй это. И Олег целует, прикладывая свою горячую ладонь к бледной и холодной щеке Серёжи, на что тот отвечает, приоткрывая губы, запутывается в жёстких чёрных волосах длинными пальцами, притягивая мужчину крепче. Отстраняясь, Волк бормочет, что ему нужно кое-что показать и, задирая водолазку, хватает Разумовского за руку, подводя её к телу. Сергей по привычке пересчитывает пальцами шрамы, однако... Их шесть. Он поднимает глаза, полные непонимания на наёмника. — Это я, Серый, — хрипло почти шепчет мужчина, опуская одежду, — живой я.