сваи морока

      Влад не был воспитан в меду и елее. Тяжелый процесс престолонаследования и высокие ожидания других людей с самого детства нещадно давили на него, заставляя кости жалобно стонать от груза, навалившегося на хрупкие плечи неповинного дитя. Княжить – не на перинах почивать. Нужна стальная рука, до рефлексов натренированная держать булаву, да сила воли, чтобы в любой ситуации сдюжить. Разумеется, никто и не думал нянчиться с юным княжичем.       Бесконечный поток тренировок, профессоров и свитков на сотнях тысяч языков, которые Влад должен был знать наизусть, – все темнеющим витражом разрасталось в крепчающей душе, и все было травмами. Непроработанными, незамеченными, непонятыми, такими, каким не придают значения, пока чернила заглушенных страданий не начинают течь из глаз без всякой на то видимой причины. Самые сильные раны исцеляются с помощью веры, потому что того, кто страдает, утешает надежда, говорят они, однако известно, что через какое-то время надежда тоже уходит, а без нее остается только пыль и пустота. Пустота и пыль, если будет угодно. Которые, конечно, тут же заполняются новым бессвязным бредом, понимаете, лишь бы было, потому что такие люди, как он, без всякой надежды долго не проживут. И хорошо, когда в душе возникает это красивое слово «надежда», ведь с ним и удары судьбы уже не кажутся такими страшными.       Но Морок боялся. Боялся засыпать, боялся пробуждаться. Боялся слишком долго не дышать, хотя часто задерживал дыхание, боялся разводить от переносицы брови, боялся остаться с собой один на один, потому что такой, одинокий, обессиленный болью и страданиями человек не способен на что-то, кроме отчаяния. А от Морока безусловно ждали бóльшего, куда бóльшего, чем это. Еще он боялся смотреть в залитый солнцем мир, из которого так неожиданно пропал, и в то же время понимал, что смотреть надо, раз уж он здесь. Правит. И не просто смотреть, а делать что-то, что-нибудь безукоризненно великое, ибо если не искать того, что сделает боль менее мучительной, то станет она сильнее и разорвет на части – Морок знал свою концовку во всех притчах, не читая; это элементарно.       Влада забыли любить, научив ратному делу, науке и жадности, а потому неудивительно, что самостоятельно распознать положительную эмоцию он был не в состоянии. Ведь как это возможно: понять то, чего сам никогда не ведал и не испытывал?       Кроме прочего, у Влада был ко всему практический подход. Строить хитроумные планы или оценивать противника на наличие слабых сторон – замечательно, очень полезные навыки, однако их совсем недостаточно. Важен лишь результат. И не имеет значения, что ты преодолел, сколько потерял, как сильно пострадал в процессе, оцениваться будет только концовка, выступающая "истинным" показателем твоих тяжелых трудов, чаще всего неблагодарных и жутко болезненных. Для Влада было естественным считать эту установку, почти вмятую ему в мозг шестоперами, исконно-верной, потому что другой он и не знал. Это нормально. Спустя три сотни лет его разум еще позволял перестроиться, ненавязчиво намекая на миллиарды своих нераскрытых возможностей, и, если бы Влад задумался об этом, он бы и сам все понял, сам все сделал, однако долгое время он был занят совершенно другим. Может, так даже лучше. В конце концов, чтобы сменить курс, нужно понимать, кто ты есть, а заточенный во тьме и сырости Морок помнил от себя прошлого одну только бороду.       Он долгими бессонными месяцами бредил, смотрел в потолок или стены, путаясь, и уставшие глаза начинали видеть то, что не должны были. Порой на холодных камнях трепетала жар-птица, обжигаясь о сырую кладку и восходя вверх молочным паром, порой – высились у тюремных сводов проржавевшие рамы зеркал, в которых Морок никак не мог отразиться. Этими иллюзиями воспаленного, злого разума он истощал самого себя, пока не обозлился настолько, что вдруг прорвал цепи и латные стержни, выбил себе путь к свободе с криком, запертом в груди немало десятилетий.       Ему тяжело дышалось, а ноги вязли в страхах, негодовании, потерянности и оставленности, такой плотной гуще негатива, что мышцы рвались и трещали коленные чашечки. Однако вы и сами знаете, что великий темный князь не останавливается перед такими низменными сложностями. Он себя с ними и не отождествляет совсем. Чувства – блажь, и всем хорошо известно, что Морок над собой всевластен. Пусть минуют декады и долгие, словно жизнь, века, он будет сильным ради своих убеждений, вер и надежд, еще теплящихся на подкорке сознания. Он – сталь, закаленная в вулканах Аляски, умение и знание, он – карт-бланш для себя единственного. Не говори, сколько прожил, – скажи, для чего жил, однако Влад уже и не помнит, когда хотел что-либо настоящее, не связанное с властью или могуществом. У него, разумеется, не было тех же мечт, какими баловались обычные дети; юному княжичу не подобает думать всуе, лишь по делу и исключительно практично. Разумеется. А как иначе? Однако у Влада вышло стать жадным, эгоцентричным, коварным, в общем, всем, кроме бессердечного, и где-то глубоко он все еще тянулся к любви, обиженный и обделенный, готовый посвятить себя другой душе, а не безжизненному чугуну трона.       С ним никогда не были нежны и аккуратны: его боялись, слагали омрачающие легенды для запугивания непослушных детей и порицали с обеих сторон запертых врат, искренне ненавидя, однако подобное отношение за пару столетий стало для Влада нормой. Он и не ждал к себе чего-то еще. А потому, когда юная дочерь штормов изумительно бережно спустила его чарами со шкафов библиотеки, на пару мгновений он занемел, не зная, как реагировать. Безусловно, знай девочка, к кому проявила столь ласковую осторожность, горько пожалела бы; сталкиваясь с Патрулем в тщетной погоне за ключами, Влад без труда убедился в ее вспыльчивости и горделивой непокорности. Он предполагал, что она с превеликим удовольствием размозжила бы его об пол в тот день, обладай только знанием об истиной сущности, и это было слегка… интересно. Со стороны оценивая, Варя являлась хрупким волшебным ребенком, но мыслила порой трезвее взрослых, и хватка ее не ослабевала даже во сне, как бы она ни старалась выглядеть самой обыкновенной. Давным-давно Влад был точно таким же. И это наталкивало на здравое любопытство, требующее своего закономерного удовлетворения; сначала он временил, сосредоточенный на иных целях, однако после свержения Повелителя дел стало значительно меньше, так что интересоваться время наконец нашлось.       В мире сказок ресурсов на удивление не хватало: изнеженные светом жители были слишком поверхностными, чтобы волноваться о других царствах да королевствах, и пришлось обращаться к старым связям, которые тратить на информацию об одной смертной душе отчего-то совсем не было жаль, как бы он ни старался. И потому, спустя всего пару месяцев, Влад потчевал свою пытливость собранными сведениями, внешне при этом сохраняя непринужденный лик. Внутри же все клокотало от того, как схоже звучали мотивы их прошлого и как, кажется, храбрее оказалась дочь ветров, покинувшая родной дом по собственной воле. Он этого не смог. Ему даже не было в те времена ведомо, что можно пойти куда-то еще, а потому и попыток не совершалось, но Варя в самом незначительном возрасте самостоятельно приняла решение уйти от того, что ее не устраивало, и это звучало одновременно безрассудно и восхищающе.       Очень жаль, что именно такой человек из всей красочной братии, казалось, чуть ли ни содрогался от омерзения, просто стоя на одном квадратном метре вместе с ним. Ведь по сути друг другу они были совершенно идентичны – мысль не из головы, так даже Снежка однажды заметила, моментально растеряв половину пурпурных баллов благосклонности, собираемых за годы дружбы с таким трудом. Варя не то, что колола, она пробивала шипами насквозь, не подпуская к себе слишком близко; если бы ласковое «Колючка» не вошло в его ежедневный лексикон, может, Влад переименовал бы ее во что-нибудь повнушительнее. Побольнее.       Время текло, подобно неумолимым песчаным потокам, и Алиса с радостью напоминала, как оно порой немилосердно: сама не замечая, без злого умысла и лишь ради констатации, но Влад не имел ничего против. Темница до неузнаваемости исковеркала его биологические часы, обезобразив выточенные стрелки и золотые цифры, а после освобождения дни с ночами завертелись так быстро, что поспевать за ними очень быстро расхотелось. Влад видел и понимал полет времени, однако совсем его не чувствовал.       Возможно, он и сам взрослел; аленький цветочек нещадно обнулил все, до чего смог дотянуться рубиновым дурманом, так что совсем не изумило бы, если б спустя какие-то невообразимо жалкие семьдесят лет великий ранее Морок ослабел и распрощался с жизнью.       Впрочем, сейчас ему двадцать, фантомных превращений нет, да и в целом колдовать особо не тянет; окружающие относятся к нему лучше, чем пять лет назад, а это уже слегка подслащает действительность. Не о чем сожалеть и бояться пока тоже нечего.       – Варечка, ну не злись. – нежно улыбнулась Снежка, с неестественной для столь мягкой девушки силой опуская посох подруги. – А то Ветерок придет и опять за тебя волноваться будет. Разве так хорошо?       Владу еще есть, о чем беспокоиться.       К восемнадцатилетию Варвара окончательно раскрыла свой подарок от Матушки-природы: ее безупречная красота поражала, заставляя остановиться и смотреть, смотреть, пока кончик роскошной косы не скроется за поворотом. Варе нравилось пленять взгляд. То, как, засмотревшись, случайный прохожий мог забыть, куда шел, или не справиться с управлением велосипеда, распаляло гордыню и укрепляло мраморные помосты достоинства, но кроме этого окружающим больше ничего не доставалось. Она была той самой розой Джульетты, неписаным шедевром, для взращивания которого нужно было отдавать всего себя без остатка, и кровь, и плоть, и душу целиком. Но общество не было способно подарить Варе что-то еще, что-то новое, чего она не могла бы заполучить собственными силами, и ее предавали, бросали, много раз пытались уничтожить, чтобы взглянуть, что скрывается под внешней красой; теперь заполучить хоть крупицу расположения крепчающего шторма стало непосильной задачей. Из-за этого ей много раз доводилось слышать о себе плохие слова. Некоторые, в том числе родители, обвиняли ее в предательстве их идеалов, другие искренне осуждали за промискуитет , хотя, разумеется, все подобные обвинения были исключительной ложью. Природа в своей мудрости никогда не скупилась на любовный балласт, и Варя догадывалась, что, наверное, в другой, нормальной жизни она была бы счастлива. Вернее, не так – наверняка была бы, но не в этой. Здесь она могла быть счастливой лишь в ущерб другим, теряя все удовольствие, когда становилось слишком больно. Зачастую в окружении людей ей приходилось унизительно смиряться, искать крупицы сил и самообладания, чтобы врать, притворяться, пытаться обмануть саму себя, придумывая объяснение своему дурному характеру и опустошенности. В ней теперь не осталось той детской желчи и капризности, лишь проблемы с доверием да неизбежное взросление, которого, казалось бы, с Патрулем никто не должен был замечать. Варя в восемнадцать зримо старела, и след от нахмуренных бровей глубокой полосой расчертил ее лоб еще до Дня Рождения; Влада одновременно завораживала такая серьезность и немного разочаровывала. Он надеялся, что Варя будет сильнее него. Не проломится под жизнью. Однако что в прошлых, что в современных реалиях никто не привносил в мир сказку специально, все только и ждали ее появления, совершенно ничего при этом не делая. Дочерь Штормграда же в сказке родилась и в ней сварилась, тяжелыми думами околдованная.       Единственное, что особо радовало в их отношениях: зародившееся доверие, пока уязвимое и хрупкое, словно самый первый ландыш, потихоньку распускающийся. Это был большой шаг, который Влад уважал. Он помнит, как во время одной из миссий, когда по воле случая они оказались отрезаны от остальных в какой-то пещере, где даже телепортация не работала, после разговора от нечего делать и трех долгих минут молчания Варя почти задохнулась, лишь с восьмой попытки вдруг признав, что не ненавидит его. Наоборот. Сказать об этом, к слову, было ее инициативой, и девушка так отчаянно старалась, что Влад на мгновение подумал, будто бы для нее исповедь чувствовалась жизненно необходимой во всех проявлениях. Их вызволили только на следующий день, уставших, продрогших, но ни одним мускулом не возражавших против общества друг друга; выглядело так изумительно, что Маша заставила очки записать это. Влад вышел из пещеры первым и протянул Варе руку. Она ее приняла. Она приняла его помощь.       С тех пор между ними сохранялось беспечное спокойствие, единственное детство, которое у Влада было. Очень странно так называть период с семнадцати до двадцати лет, но он чувствовал то же умиротворение, беззаботное и мечтательное, которого когда-то давно оказался лишен. Он веселился. Не как мрачный князь с прорастающими из скальпа шипами короны, а как простой человек, подросток, лишь открывающий двери в новую жизнь. И пускай Варя все еще периодически смотрела на него, как на грязь под своею подошвой, вместе из них получалась обезоруживающе слаженная команда, без устали друг другу "подыгрывающая". Влад читал бурный шторм лучше, чем весь Патруль вместе взятый, и ему хватало одного лишь легкого прищуривания сливовых глаз, чтобы понять, что конкретно Варе не нравится. Она тоже, к сожалению или счастью, знала его, уверенно смотря насквозь, причем так хорошо, как Машины очки ни в одном апгрейде не сумели бы, и могла надавить на самое больное без лишних усилий. Могла. Но никогда не давила. Лишь поверхностно проходилась по мелким комплексам, играя и дразня, пока в ответ по обыкновению летел отпарированный ответ. Впрочем, теперь, когда они пережили вместе столько препятствий, их споры перестали походить на прежние препирания, и члены Патруля считали своим священным долгом указать на это при любой мало мальски удобной возможности.       – От тебя, Владик, подобное звучит как комплимент! – заливалась смехом Аленка, когда он нарочито язвительно указал на подпаленные после миссии волосы Вари.       – Ух ты, Варь, а я и не знала, что ты так дружелюбно расположена. Даже готова пожертвовать своими регалиями ради его эго, – в другой раз улыбалась Маша, заслышав совершенно очевидный сарказм подруги, сказавшей, что ее изящная диадема идеально подчеркнула бы княжеский статус Морока.       Они обоюдно и, что главное, молча согласились в таких ситуациях просто делать вид, будто никого рядом нет, как и их самих, но внутри все равно каждый орган норовил сжаться, стоило кому-то искусно перевернуть сказанное пятью секундами ранее.       С другой стороны, было и то, что заметила лишь, на удивление, Снежка. Возможно, причина крылась в ее природной искренности и чистоте, позволяющим понимать чужие отношения чуть-чуть проще и яснее. Так, она посчитала очень милым стремление Влада остановливать принцессу ветров всякий раз, стоило ей начать себя загонять с новыми заклинаниями, спортом или музыкой. Была у нее такая черта: сама не замечала, как ужесточала тренировки с тихим «Этого недостаточно», «Я должна быть лучше». Еще в колледже Любава обожала припоминать Варе все оплохи и ошибки, которых в целом было чертовски мало, а Варвара скорее истерлась бы в пыль, чем оставила в своих талантах изъяны. Но только всегда, стоило ей даже просто подумать о дополнительном часе занятий, никак не резонирующем с ее измотанным состоянием, Морок перманентно вырастал рядом, изводил, злил, отвлекал всеми силами, чтобы сосредоточить девушку на себе, а не на виде душевного селфхарма. Работало. Хотя, может, Варя просто позволяла этому работать, внутри польщенная неумелой заботой.       Еще Снегурочку забавляла его ревность. К несчастью для Влада, примерно под конец обучения в Волшебном колледже Варя еще раз обрела старого друга: Ветерок, больше известный в магических кругах, как кругосветной путешественник, решил вдруг объявиться, очень этим порадовав принцессу штормов. Под "очень" подразумевается "неестественно сильно", потому что за все время их знакомства Владу ни разу не доводилось видеть колючую Варю такой… мягкой? Стоило в разговоре лишь промелькнуть имени из семи букв, изящные черты мигом добрели, пропуская сердечный свет, загорающийся ярко и по-детски искренне; у Морока же внутри все немело от странного переживания, жгущего хуже самой сильной крапивы и самых обидных слов. Он никак не мог понять, что же такого Варя смогла углядеть в этом мальчишке, смешно щурящемся на солнце и до приторного сахарно себя ведущего. Да, в нем была воля, были уверенность и громоздкие мечты, вот только если Варя оставалась поблизости, то этот массив воображения закрывал над ее головой свободное небо, и почему-то подобное ранило Влада больше, чем саму девушку. Он не хотел, чтобы ее сдерживали; сколько раз ему доводилось видеть, как Варя приручала тайфун и седлала торнадо, приложив к этому немало усилий, лишь бы полной грудью дышать. Ради Ветерка она, конечно, могла бы этим пожертвовать, но надо ли? Нет. Совсем нельзя. Когда-то Морок отдал трону все, что имел, но ответил ли он ему тем же? Ответит ли ветреный странник всем сокрытым желаниям фордевинда, которые, на самом деле, легко разглядеть, если постараться и элементарно захотеть? Ему и в голову не придет, конечно. Ведь в его голове – одни дуновения эмоций и порывы занебесных мечт, которые он либо покоряет сам, либо привносит в жизни окружающих, порабощая бесконечными амбициями.       Влад знает, что предложить ему совершенно нечего. Но он, по крайней мере, имеет смелость и силу не ковать крылья настоящего олицетворения свободы, безупречной глориозы, а дать ей дышать самой, везде, где захочет. И Варя знала его за это.       – Мне кажется, если заменить в твоей пустой голове мозги на динамит в пропорции один к одному, то взрыв и шляпы не сдвинет. – заметила девушка однажды, улыбаясь краем губ.       Монстр-капризуля обиженно шмякнул пару несуразных фраз и, не добившись ответной реакции, бросился расколдованный обратно в болото. Ну, зато миссия выполнена. Пока Маша, мать Тереза, укоризненно качала головой, пытаясь привнести в помыслы штормовой подруги хоть каплю совести, Влад язвительно улыбался.       – Как оригинально это: копировать Воннегута, Колючка.       – Ну, знаешь, мне просто доставляет удовольствие цитировать остроумных людей.       В другой раз она, смеясь, припомнила фраз шесть, сказанных им, Мороком, в золотые пятнадцать, и это было не только кринжово, но и дико смущающе. Влад так и не понял, был ли в этом уклон на "остроумие" или Варя уже позабыла сказанное у болота, однако думать ему разрешалось, как угодно, вот он и потешал свое эго.       Принцесса Штормграда помнила, а реакция князя, которую он так старательно скрывал, изрядно ее забавляла, отмывая легчайшим бризом любые сомнения. Себе она не противилась. В себе Варя любила любовь, и направлена эта любовь была на одного только Влада.       – Я думаю, тебе нужен не телепорт, а анаплазия . – усмехнулся князь, смотря с высоты своего роста на так и не догнавшую его в этом девушку; ища дополнительную информацию о снежном лотосе, она отделилась от Патруля, как делала теперь слишком часто.       – Сказал он, решив, что превращаться в мышей и "дядей", льстящих подросткам-библиотекарям, будет здорово. – в ответ закатила глаза она.       Ее взгляд оставался прикованным к фолианту, однако периферическим зрением она неотрывно следила за каждым вздохом собеседника, и это почти физически ощущалось. Интересное чувство. Щекочет, словно кончик лезвия, и изрядно веселит.       – Но ладно, так и быть. Задумаюсь над сменой магии, как только ты… Ну, не знаю. Хоть перышко чарами поднимешь и во что-нибудь обратишь.       – Ха, по рукам! И, раз такая пляска, то аллюризм тоже не забудь, улитка.       Варя медленно подняла голову, уставившись в окно, словно обдумывая новое прозвище, а потом обернулась к Владу с совершенно серьезным выражением лица.       – Это чтобы стать гипотетической бабочкой, развить скорость до шестидесяти километров в час, а после доказать, что самки данного вида насекомых живут дольше самцов?       – Не забывай, я-то бабочкой не буду. – язвительно улыбнулся князь и развернулся, чтобы идти обратно, будучи уверенным, что дальше тема развиваться не будет.       – Ну да, верно, тебе и до социальной далеко… Впрочем, не всё, что я говорю о мужчинах, обязательно касается тебя.       – Это в смысле? Мы вроде как договорились встречаться, Колючка!       Он обернулся так быстро, что хвост осел, распускаясь, и давая волосам очертить контур лица. В вопросах свободы общения Влад был исключительно лояльным и понимающим, сохраняя достоинство даже в моменты легкой ревности, но иногда, застигнутый врасплох, он вел себя подобно ребенку, однажды забытому и травмированному. Потому что если его обещали любить на таком уровне, то не должны были оставлять; все, чего он хотел, – являться главным приоритетом. И обычно Варя не позволяла ему сомневаться в своем первенстве.       – Прошу, не оправдывай свой эгоцентризм, – вновь закатила глаза девушка, подходя к следующему шкафу; густые локоны полностью закрывали лицо до самого подбородка, не давая ни шанса прочесть эмоции. – Хотя аргумент бесспорный.       Когда она повернулась другой стороной, ее уши ярко-ярко горели.       И да, может быть, Влад не знает этого странного чувства, так и подпаляющего смеяться и плакать одновременно при малейшей улыбке Варвары, но он готов осваивать его, словно фехтование. Сегодня это будет ради пурпурных баллов благосклонности, а завтра – чтобы изящные черты смягчались при одном упоминании его имени. По крайней мере, сейчас Мороку достаточно знания, что буря доверяет ему, не боясь показаться слабой. Вряд ли этим может похвастаться кто-то еще, верно?       Влад медленно унимает свое беспокойство. Свобода начинается с иронии.