Пропасть

Они встречаются в коридоре. Сталкиваются взглядами, словно две стихии и не двигаются. Молчат. А, собственно, у них и нет общих тем для разговоров. Долгое время волей-неволей находясь по разные стороны баррикад, а после просто не найдя общий язык, они таки не смогли хотя бы поговорить. Да и никогда не желали этого. Минск глубоко вздыхает и делает несколько шагов вперед, протягивает руку. Смоленск слишком гордый и непоколебимый, он, наверное, и с места не сдвинется. А Николаю следовало бы как-то выйти на контакт с бывшей столицей ССРБ. Он вглядывается в светлые глаза напротив у тут же разбивается об острые края поверхности. Защитного покрытия, судя по всему. Улыбается, ведь данное действо стало уже привычным. Думает, стоит ли высказывать свои соболезнования по поводу утраты статуса и тут же прикусывает язык. Брови у Смоленска чуть нахмурены, а лицо будто застыло в этом суровом выражении. Он не сожалеет о потере. Минск мысленно качает головой, понимая что видел подобное раньше. Еще во времена Великого Княжества Литовского, в его редкие визиты в столицу, он удостоился чести пересечься с самим Алексеем Рюриковичем. Именно тогда он впервые отметил это застывшее в сосредоточенной презрительности выражение хмурого лица и тяжелый взгляд из-под светлых бровей. Ни для кого даже тогда не было секретом, как Смоленск относился к их стране в целом и к столице в частности. Уже давно мечтающий вернуться к русским, он ездил в Вильнюс только пособачиться с правительством осточертевшего ему государства. Минск пару раз становился свидетелем подобных визитов и никогда не замечал уважения Алексея Рюриковича к главе. Впрочем, уважения не получали и другие города Великого Княжества Литовского и вся скупая любовь (пусть и только родительская) доставалась одному Москве. Николай не завидовал брату, нет. Просто сердце разрывалось, видя трещины в их некогда сплоченном коллективе. А он не был способен их все заштопать, вот и распались они, разметались по Европе. А после, в Российской Империи, уже объединенные границами одной страны, они практически не пересекались. Да и повода не было. Только Смоленск иногда бросал на него все тот же ледяной взгляд, как бы шипя: "Не предай, белорусик. У меня с такими как ты разговор короткий". Сейчас же их опять будут разделять границы разных стран, куча различных проблем и целая пропасть недоверия и недосказанности. Смоленск все так же будет сверлить взглядом, а Минск слабо улыбаться и отводить глаза. Они могли бы все изменить, да уже не видят в этом смысла. Николай вздрагивает, когда протянутую руку все-таки пожимают, а пелена воспоминаний спадает, давая возможность увидеть хмурое лицо Алексея Рюриковича. Тот смотрит серьезно, будто в душу, но кажется, без прежнего холода и пренебрежения. Всего секунду рассматривая лицо Минска, словно пытаясь там найти что-то. Николай хмурится, но смотрит уверенно, на этот раз не собираясь отводить взгляд. Смоленск прикрывает глаза и кивает своим мыслям. Совсем чуть-чуть, движение почти незаметное, но почему-то не упущенное из виду. Тихое "Поздравляю" заставляет замереть на месте, буквально задержав дыхание. Минск недоуменно хлопает глазами, наблюдая как Алексей Рюрикович слегка приподнимает уголки плотно сжатых губ. Всего на одно мгновенье. В следующее он уже освобождает ладонь из затянувшегося рукопожатия и медленно двигается в сторону выхода. Николай еще несколько секунд пялился вслед уходящему Смоленску. "Спину открытой оставляет", - мелькает где-то в глубине подсознания и так же быстро там растворяется. Они же бессмертные воплощения городов, для них это не опасно. Минск отмечает, что плечи уходящей фигуры заметно расслабились. Думается, под крылом у Москвы ему будет лучше, чем если бы он стал курицей-наседкой для тех, кого он раньше подозревал в предательстве. Да, это определенно правильное решение. Николай облегченно вздыхает, разворачиваясь в противоположную сторону. Ему пора приступить к работе.