Табор уходит в небо

— Чертовщина какая-то выходит, — задумчиво говорит Ило, и обычно каркающие, шершавые звуки его родного языка выходят мягкими, словно напуганными. — Не похоже это на мою Судьбу. Ило раскладывает карты таро ещё раз, шепчет наговор, один из тех, что приняты только в его народе, и осторожно переворачивает центральную. Опять выпадают Влюблённые, справа — Колесница, слева — Висельник. Без изменений, уже в третий раз карты ложатся именно в этом порядке. Такого Ило никак не ожидала, да и не выпадало на её памяти несколько раз одно и то же никогда. Разгадать собственный пасьянс никак не выходит. Ило вздыхает, неторопливо набивает искусно вырезанную из лошадиной кости трубочку лавандовым табаком, раскуривает, выпускает белёсое тугое облачко дыма под низкий закопчённый потолок своей кибитки. Дымные узоры тоже никак не помогают. Остаётся одно — просить совета у старших. Этого Ило не любит — не в его характере просить о помощи, тем более — в таких делах, как собственная Судьба. Но карты настойчиво о чём-то говорят, а игнорировать подобные сообщения, это как самоубийство. Поэтому Ило, накинув на плечи цветастый платок, выходит из своей кибитки и идёт к одному из трёх Главных Шатров, расположенных в центре стоянки Табора. Грета — старшая мудрая сестрица, сидит у раскрытого полога шатра, и заплетает тугие косы одной из младших дочерей, ещё слишком юной для замужества, а значит — имеющей право ходить с непокрытой головой. От рук Греты — Ило это знает прекрасно, — пахнет густым древесным маслом и благовониями, а костяной гребень нещадно тянет чёрные как смоль волосы девочки. Когда-то сестрица так же заплетала волосы и самой Ило, пока та не взбунтовалась и не отрезала косы выше плеч. Так и ходит по сей день, и лицо её обрамлено тугими волнами цвета воронова крыла. — Я знаю, — выдыхает густой бас сестрицы, вместо приветствия. — Всё знаю, Ило. Но не скажу. — Почему? — Потому что это твоя Судьба, а ты мне денег не платил за гадание. — Я заплачу. — У тебя ничего нет, — Грета смеётся глухо, тепло, когда натягивает очередную прядь детских волос так сильно, что девочка тихо охает. — Что ты можешь мне предложить в качестве оплаты? Ило задумывается. И правда — у него ничего нет, а что было — давно поменяно на рис, табак и вино. Разве что бусы — стеклянные, яркие, звонкие — Ило снимает нить с шеи через голову, и его тугие кудри ловят отблеск костра, пылающего совсем рядом. Грета качает головой, доплетает последнюю косу и отсылает дочь: разговор сейчас пойдёт не для чужих ушей. — Я подарила тебе эти бусы, так что они не годятся как плата. — Но у меня и правда больше ничего нет. Прошу тебя, сестрица, хотя бы немного подскажи. Женщина вздыхает, тоже набивает свою трубку — старую, почерневшую от дыма, — раскуривает неторопливо. Словно душу выматывает. — Таро? — Влюблённые. Слева Висельник, справа Колесница, все прямо, не перевёрнуты. Трижды раскладывала и трижды выпадает одно. Грета хмыкает, невидящим взглядом упирается в пламя костра. Размышляет. — Принеси песка с берега реки, Ило. Погадаю тебе за так. Но не жди, что открою всё, что увижу. Мне самой решать, с чем могу тебя познакомить, а что тебе само явится. С сестрицей в Таборе никто не спорит, потому что знает каждый: ей открыто то, что недоступно и Ведьмам. Поэтому Ило просто покорно встаёт, и как есть — босой, — идёт к журчащему неподалёку ручью, набирает горсть крупного тёмного песка, и несёт обратно, как величайшее сокровище. Пока Ило ходила к ручью, сестрица успела взять жаровню, поставить её над костром, принести всё, что нужно. Грета гадает совсем не так, как все прочие, и гадания её остаются тайной даже для Старейшин. Всякий раз она раскрывает чужие судьбы по-новому, иногда даже кажется, что она придумывает гадания на ходу, но — всегда и неизменно, — оказывается права. — Брось песок на жаровню, да смотри, не обожгись. Дай мне свой волос и перо. Ило любит украшать волосы найденными на земле птичьими перьями, и сейчас он выдёргивает из тонкой косицы самое красивое — почти алое. И волос выдёргивает из пряди надо лбом. — Влюблённые, говоришь? Колесница справа… бросай перо и волос на песок. На раскалённом речном песке перо сжимается и сгорает, оставив после себя душный, неприятный запах, а Грета сдвигает жаровню с пламени и долго смотрит на чёрное пятно — всё, что осталось от маленькой жертвы Ило. — Так вот слушай, дитя. Очень скоро всё случится — счёт на дни, а то и на часы. Ровненькой да гладенькой была твоя Судьба, душа моя, но нынче ей это надоело. Круто развернётся, распустится цветком, но вот какой лепесток выбрать — решать тебе. Подсказок не будет — ни от меня, ни от неё. Трудно тебе придётся, милая, но если сделаешь правильный выбор — жалеть о нём не придётся. А ошибешься — вовек не оплачешь. Ило слушает сестрицу, и сердце в его широкой свободной груди, пустое его сердце, дикое и вольное, на мгновение сжимается в испуганную точку, и страшнее этого момента ничего в его жизни не было. — Кто бы тебе ни встретился, что бы ни произошло, — туманно продолжает Грета, и в глазах её — сострадание и печаль, — не предавай себя. Помни, что ты — это ты, не изменяй себе и не пытайся себя изменить. Ило молчит, потирая худую впалую грудь, и задаёт единственный вопрос, на котором сейчас сосредоточено всё её естество: — Я выживу? — Если сделаешь верный выбор. — А если… — А если — душа твоя погибнет, как погибает всякая обманутая душа. Иди спать, Ило, дай себе немного отдохнуть, наберись сил. А завтра — вот что — поезжай в город. Если удастся заработать немного денег, купи соли и вина. И этого будет достаточно для оплаты моего гадания. Грета уходит в свой шатёр, но Ило не спешит выполнить указание. Он садится у костра и долго-долго курит, вглядываясь в пляшущие языки пламени. Но не находит в них ни единой подсказки, даже намёка. С рассветом Ило выходит из своей кибитки, умывается в звенящем ручье, прогретом на летнем солнце, расчёсывает волосы, надевает любимый алый сарафан и льняную куртку, пару лет назад украденную на городском базаре. Приходится надевать обувь, а Ило терпеть не может обуваться и делает это только когда начинаются холода. Но город — не лес, топтать его улицы босыми ступнями совсем не хочется. Ило уже много лет навещает город, глубоко ей отвратительный, она знает маршруты и лучшие точки для того, чтобы найти тех, кому нужно погадать. До станции она идёт босиком и надевает пропылённые сапожки из мягкой замши только на платформе. В безлюдной пригородной электричке она садится у окна и смотрит на проносящиеся мимо деревья. Как же так вышло, что некоторые люди смогли сжиться со всей этой мертвечиной: электричеством, пластиком и металлами, с мёртвым светом ламп, словно поддельной едой, грязным воздухом? Почему же им не хочется вернуться туда, где настоящая жизнь? Нет, Ило никогда их не понять. Город встречает его шумным вокзалом, где так много народа, что никто не обращает на него внимания, хоть он и выглядит совсем не так, как городские. И хорошо, что так, очень хорошо. От вокзала Ило добирается пешком до большого парка — островка жизни посреди безумной реки мертвечины, садится на одну из скамеек в самой глубине, прямо под огромной цветущей акацией. Что-то внутри говорит ей, что те, кому она нужна, найдут её сами. И, поскольку, видимо, Ило всё делает правильно, Судьба не заставляет себя долго ждать. Он садится с ней рядом, хотя вокруг есть и пустые скамейки, и задумчиво смотрит в тёмно-синее небо. — Дождь что ли пойдёт? Ило немного знает язык городских, настолько, чтобы рассказать свои предсказания и понять вопросы, но сейчас, от чего-то, не понимает, что он говорит. Он молод, почти юн, вряд ли старше самого Ило, но есть в нём что-то неуловимо стариковское. Словно он уже давно ничего от жизни не ждёт, хотя толком ещё не пожил даже. — Что? — Дождь, говорю, — повторяет он, и, кажется, смущается. У него волосы розовые, как закатное солнце. И губы розовые, пухлые и мягкие на вид, как у младенца. А вот глаза, когда он поворачивает голову, стариковские и печальные. — Не будет дождь, — неумело выговаривает Ило, и сердце в его груди вдруг заходится. — А ты откуда знаешь? Гадалка? — Гадалка. — Ты не похожа на остальных, — решает он, бесцеремонно её рассмотрев. — Какая-то чудная. — Я плохо понимаю ваш язык. — Вот как. Ты же не из Сеула? Ило улыбается загадочно, достаёт из кармана куртки трубку и кисет табаку. — Кто знает? — Тут, вообще-то, курить нельзя. — Какое мне дело? Я сейчас тут, потом — не тут. Он смотрит на неё, и вдруг улыбается так, что пустое доселе сердце в груди Ило делается тяжёлым и горячим. — Позолоти ручку, — говорит она и смотрит внимательней. — Погадаю. — Серьёзно? — Правда. — И что — правду скажешь? И всё сбудется? Ило кивает: — Я не врёт. Зачем мне говорить ложь? Ложь бесплатна, а за правду нужно заплатить. Он вдруг кивает легко, достаёт из сумки кошелёк и вкладывает в руку Ило несколько купюр. Щедрая палата, и на вино хватит, и на соль. — А ты не скупишься, красивый, — мурлычет Ило, когда берёт его ладонь в свои руки. Холёную, нежную, почти детскую ладонь, мягкую и теплую. Удивительная ладонь, Ило таких ещё не встречал. И линии сплошь отчётливые, уверенные, только ровненькие все, как по линеечке, в первой трети. Ило их рассматривает, пальцем осторожно гладит, самым кончиком, округлым краешком коротко остриженного ногтя. Он от этого улыбается, как ребёнок, и маленькие, едва заметные мурашки бегут по его тёплой спине — Ило чувствует их, как свои собственные. — Ну говори, говори, цыганка, — весело выговаривает он, и солнце словно нарочно путается в его невозможных розовых волосах, сбивая Ило с мысли. — Не рука у тебя, а целая книга, — наконец, начинает она, бросив короткий взгляд глаза в глаза. — Целое Приключение. И покой вижу, и скуку, ровную, как лезвие ножа, и деньги… Ты не беден, но так и не понял, приносит ли богатство счастье. Но, — Ило смотрит теперь прямо в его глаза, и он перестаёт улыбаться. Поднимается лёгкий, отчаянно промозглый ветер, и Ило знает, что его кожа снова покрывается мурашками, только теперь колючими. — Ты несчастен с самим собой. Ты предпочитаешь мужчин, и казнишь себя за это, хоть и не можешь это изменить. Это навечно с тобой, так для чего себя винить? Ты — это ты, другого у тебя не будет. Меняйся в том, что можно изменить, что делает тебя лучше. Он смотрит на неё и сглатывает, свободной рукой трёт шею так, словно она его держит за горло. — Ты что такое несёшь, дура? Тебе кто сказал? Ило не обижается на злые слова никогда. Вряд ли в мире есть люди, слышащие больше оскорблений и унижений, чем кочевые цыгане. — Ты сам мне всё это сказал. Твои руки и сказали. Но ты боишься, красивый, не буду больше говорить. Ило холёную ладонь отпускает, поправляет шаль на плечах, гордо поднимает голову. Вот же дурачок городской, право слово. Судьба его так щедро готова перед ним раскрыться, а он нос воротит, пугается, как малыш. Ило бы за такую щедрость много отдал. Чужое счастье всегда слаще, что и говорить. Ило не любит город. Ей в городе душно, тесно, маетно и скучно. Жаль, что приходится наведываться на заработки. Но на сегодня улов уже достойный, и нет смысла задерживаться. — Подожди! Ило оборачивается, и с усмешкой смотрит в его сосредоточенно напуганный взгляд. Городские вечно с недоверием относятся ко всему, даже к себе самим, и любят, и боятся, радуются так рационально, так последовательно и плоско, что тоска берёт. — Чего тебе ещё? Он смущается так сильно, что даже волосы его нелепые, кажется, блекнут. — Не говори никому. Ило фыркает. — Какое мне дело до твоей Судьбы? До твоей жизни тем более? Моё дело сказать то, что вижу, раз ты заплатил. Но ты боишься, красивый, так что… — Ты тоже очень красивая, — говорит он таким особенным голосом, что Ило улыбается снисходительно, свысока, хоть они явно почти ровесники. Бедняжка городской, жаль его. — Я знаю, да только моя красота не для тебя. Ты бы о себе сначала думал, с собой разобрался. Он — уже серьёзный, не улыбчивый, сбитый с толку, — подходит ближе, и смотрит снизу вверх, и говорит смешно, почти по слогам: — Скажи, что меня ждёт? Я заплачу ещё, не бойся. Я, почему-то, тебе верю. А он не так и глуп, как показалось. Нет, в голове у него беспорядок, но сердце чуткое… слушал бы его почаще. Ило медлит, тянет нервы, просто для удовольствия, а потом кивает. — Хорошо. Я погадаю тебе, красивый. Но не теперь. Завтра. Только я в город не поеду, ты сам должен приехать. Сядешь в поезд, выйдешь на последней станции, пойдёшь прямо, вниз с холма. Позови Ило, и я приду. Принеси красного вина, табаку, сластей. Сколько пожелаешь, во сколько свою Судьбу оценишь. Ило и сам не знает, почему говорит так, зачем эта встреча у Табора. Словно свидание назначает. — Я приеду, — обещает он, и хмурит брови серьёзно. — Я приеду. Ило — это ты? — Кто знает? Ило умеет улыбаться так, что и мёртвый бы воскрес от её улыбки, и крепостные стены из древних сказок пали бы. И она улыбается именно так. Не соблазняет, просто из озорства околдовывает, не вспоминая ни слова магии. Просто Ило красивый, и знает это. Грета хвалит за привезённые продукты, долго рассматривает, словно прочитывает, как в открытой книге на знакомом языке, что с Ило произошло сегодня. — Бедовый ты, — смеётся она, набивая трубку, — глупый ещё совсем. Годы идут, а ты всё ребёночек, Ило. Ило улыбается дурашливо, забирая у сестрицы щепоть табаку. — И что же мне поделать, раз сердце у меня такое юное? Грета вдруг делается серьёзной, всего на пару мгновений, когда говорит: — Не взрослей раньше времени. Просто живи. Можно подумать, Ило могла бы поступить иначе. О нём говорят беспокойные босоногие дети, на бегу говорят, заглядывают в единственное небольшое окно его кибитки, перебивают друг друга: — Там к тебе, к тебе! — Городской, красивый! — Напуганный до чёртиков, Ило! — Тебя зовёт, говорит, ты пригласила. — Ты пригласил городского, Ило? — У него волосы, как цветы! Дети щебечут, как птицы, и Ило мотает головой, отходя от раскрытых ставней. — Скажите, пусть ждёт меня там, я скоро приду. Сердце в груди — всегда пустое, нежное, свободное, — словно переворачивается, словно предвкушает и страшится одновременно. Ило надевает свой любимый алый сарафан, перехватывает волосы надо лбом шитой повязкой с кисточками, и неторопливо идёт к указанному детьми месту, взяв в карманы камешки и пучок лаванды. А он стоит, как солдатик на страже — прямой, как струна скрипичная, звенящий, и верно напуганный. Ило срывает по пути с ветки дикое яблоко, кислое до слёз, откусывает и жуёт. Сок наполняет рот, но, почему-то, кажется сладким. — Ило? — Наверное. — Сплошные загадки у тебя. — А у вас, городских — всё ответы, и ни одного вопроса. Ило подходит ближе, садится на уже выцветающую, подсыхающую траву. Скоро лето кончится, начнутся сборы в дорогу. — Можешь угадать моё имя? — он садится рядом, смотрит с опаской. Ило смеётся. Густо, медово смеётся, и яркое утреннее солнце путается в его кудрях цвета воронова крыла драгоценными бликами. — Могу, красивый, да зачем мне это? Или ты хочешь доказательство? Так я не буду ничего доказать: хочешь верь, хочешь не верь. Дело твоё. Колдовство — не разменная монетка, чтобы тратить его на то, что можно получить за так. Хочешь, чтобы я знала твоё имя? Так просто скажи его, и дело с концом. Ило говорит чуть неумело, от необходимости вспоминать и подбирать слова — медленно, но всё же он её понимает, а это главное. — Чимин. — Ило. — Красивое имя. — На твоём язык это звучит «Сердце». Чимин, вот как. Ило бы не взялся сейчас объяснять, но ему кажется, что тонким ножиком это имя вырезывается на сердце, как на коре дерева. Чи-мин. И больно, и хорошо. — Я, — говорит Чимин, показывая на большую заплечную сумку, — привёз, что ты велела. Погадай мне, скажи, что дальше. Ило кивает, вытягивает ноги, поднимает подол сарафана, чтобы с бедренной повязки снять узкий острый нож без чехла, который всегда с собой носит. Раскладывает между ними лаванду и камни. — Я срежу прядь твоих волос. Не бойся, совсем маленькую. Нужна твоя частичка, а гадать по крови я не люблю. Чимин этот — до того потешный! — смотрит на нож, потом трогает свои волосы задумчиво. — Они мёртвые совсем от краски. — От чего? — От… из-за цвета. Придётся руку резать? — Я сама, только не бойся. Ило ловко берёт за ту руку, по которой гадала, и самым кончиком лезвия слегка царапает безымянный палец, набежавшую капельку крови смазывает камушком, из тех, что принесла. Белым-белым. Потом натирает ранку листом лаванды, поджигает веточку огнивом для трубки, и пепел роняет рядом. Это колдовство не сильное, он давно его выучил. Простое колдовство, но точное, недалёкое будущее открывает правдиво. — Смотри-ка, — выговаривает Ило, сжав испачканный камушек в ладони. — Судьба у тебя шальная, красивый. Плакать будешь, горько плакать, да с улыбкой. Вижу, как многое считаешь своим, да откажешься от всего, сам откажешься, всё отдашь. Дай руку, нет, другую, не раненную. Ило смотрит на ладонь, и линии на ней совсем другие — что разбросанный по земле хворост — все в беспорядке в начале, а в конце — ровные и уверенные. Не руки, а безумная сказка. — И тоска тебя ждёт, и дорога, и дом казённый. И перемены такие, каких сейчас вообразить не умеешь. Чимин слушает, кусает губы, волнуется до жаркого лба. И задаёт всего один вопрос: — А в конце? — А в конце, красивый — неясно. Что выберешь сам. Правильно решишь — будешь счастлив так, что сами звёзды будут с тобой смеяться. А если ошибёшься — умрёшь. Только выговорив это, Ило понимает, что почти слово в слово повторяет собственное предсказание от сестрицы. Похожи их Судьбы. Туманные обе, неопределившиеся, огромные. Это пугает Ило, не привыкшего к сложностям, привыкшего быть вольным и пустым изнутри. Он же смотрит на Ило во все глаза, то ли напуганный, то ли заворожённый. Только улыбается он глупо, с бравадой, которой вовсе нет места в этом разговоре. — Чего только не выдумает цыганка, чтобы отработать вино… Ило злится. Будь кто другой на месте красивого, она бы пощёчину дала, звонкую, как весенний ручей. Но с ней красивый, глупый, городской, и рука не поднимается. — Но ты мне веришь. — Но я тебе верю, — эхом отзывается Чимин, и долго-долго молчит, пока Ило курит свою резную трубочку, набитую ароматным табаком. Красивый приезжает снова через несколько дней, просит детей позвать Ило, но она не выходит, вдруг испугавшись, испугавшись по-настоящему сильно. Такой ужас сковывает её сердце, что ни пошевелиться, ни вздохнуть. Прячется в своей душной кибитке с закопчённым потолком, перебирает гадальные травы нервными пальцами, да только шепчет «сгинь, сгинь, пропади пропадом». Красивый приезжает снова, и снова, и снова, умоляет провести его к цыганке, что ему гадала, просто поговорить, просто увидеть. Страх Ило не отпускает, но на четвёртый раз он всё же выходит, непричёсанный, в широкой шелковой рубахе того же алого цвета, что и любимый сарафан. — Чего тебе, горемычный? — Ты злишься на меня, — с улыбкой говорит Чимин, и глаза его сияют, как тысяча ночных звёзд на небе. — Но почему? — Потому что, — Ило заставляет себя в глаза ему не смотреть, чтобы не утонуть, не захлебнуться. — Потому что это земля моего народа. Здесь живут мои люди, городским тут делать нечего. — Ты сама меня позвала. Разве цыганки ошибаются? Подожди, Ило, не гони меня. Неожиданно собственное имя, привычное и удобное, как разношенные сапоги, его голосом звучит искристо и звонко, как драгоценные камни, рассыпанные по каменному полу. Как сокровище. — Ну что тебе? Ило говорит, гордо расправив плечи, как истинный хозяин на своей земле с нежданным, нежеланным гостем. Да только красивому, кажется, наплевать. Он достаёт из кармана куртки свёрток, протягивает его на открытой ладони. — Я подарок тебе принёс. Не в уплату, а просто так. Чтобы подчеркнуть твою красоту. Ты очень красивая, Ило. — Не по твою душу моя красота, городской. Горько плакать будешь, так что остановись, пока не поздно. Но подарок берёт, раскрывает свёрток, и долго смотрит на восхитительно красивые золотые серьги, тяжёлые, с алыми стекляшками. — Нравится? — Возьму. — Там замочек тугой, давай, я помогу? Чимин берёт серьги и очень мягко, словно и не дыша вовсе, вставляет их в нежные мочки золотистых ушей, защёлкивает замочки, любуется. — Тебе очень идёт. Ило фыркает. Но трогает пальцами уши, заправляет тугие кудри чёрные, и улыбается. — Спасибо тебе, красивый. — Чимин. Меня зовут Чимин, Ило. А потом Чимин вдруг тоже расправляет плечи и смотрит храбро. — Покажи мне свой мир. Мы живём бок о бок, ты знаешь о городе достаточно много, но я, как выходит, даже не подозревал, что совсем рядом есть совсем другая жизнь. Предложение Ило не нравится, и липкий страх всё ещё гложет под рёбрами, но она вдруг кивает, соглашаясь. — Снимай обувь. Лес можно почувствовать только босиком. Будешь сомнения — он тебе не откроется, так и знай, так что всё зависит от тебя. Чимин разувается, оставляет обувь и сумку прямо здесь, на траве, и встаёт рядом. — Откуда ты знаешь наш язык? Ты почти хорошо говоришь. Ило пожимает плечами. Откровенничать с чужаком ей совсем не хочется. — Только понимаю мало. Пошли. Ило не оборачивается, но сердцем чует, что он идёт за ней, след в след наступая в колючую, уже желтеющую траву, а вскоре догоняет и идёт рядом. — Там — вода, — Ило указывает кивком головы в направлении ручья, и высокое солнце блестит в камешках серёжек. — Всегда холодная маленькая вода. Я не знаю слово на твоём языке. Можно умываться и пить. А там — лошади. — Лошади? У вас есть лошади? Ило смеётся густым мягким смехом. — Мы — кочевники. Не в руках же нам нести все вещи и шатры. Чимин смущается, краснеет от собственной глупости, а Ило продолжает: — Моего коня на твоём языке зовут Ветер. Я украла его у людей три года назад, и теперь он мой самый близкий друг. Хочешь увидеть? — Голова кругом… Всё как в сказке — кочевой народ, украденные кони, ворожба… Да, я хочу увидеть твоего коня. Ило чуть прибавляет шаг, сворачивая в лес, срывает с дикой яблони кислое яблочко, зелёное яблочко с розовым боком, и вдруг берёт Чимина за руку. — Не отставай, заплутаешь. У Чимина рука тёплая, изнеженная, явно не знающая тяжёлой работы, почти детская. Ило сжимает его пальцы и вдруг думает, что вот сейчас — не ошибается. Бесшабашная Судьба берёт его в оборот, и ему уже не выбраться. Ило рассказывает о деревьях, которые они встречают по пути, о травах, которые могут лечить и калечить, о том, что она и её народ приходят в эти места каждую весну, и уходят каждую осень на юг, где теплее, к морю. Путь долгий, но её народ не любит холодов, горячая кровь стынет на морозах, и ни песен тогда, ни танцев, ни колдовства. Когда они проходят лес, Ило, не отпуская тёплой руки, сбегает вниз по пологому склону к необъятному зелёному полю, и улыбается так, как может только здесь: счастливо. А потом прикладывает пальцы ко рту и оглушительно звонко свистит, подзывая своего коня. — Ветер обязательно придёт. Он слышит меня, где бы он ни был. А пока возьми яблоко, угости его. Он не любит чужаков, но, как любой цыган, любит подарки. Ило опять смеётся, а Чимин смотрит на неё как пьяный, опьянённый крепчайшим из вин. Да только не пил он вина, просто ветер, свобода, незнакомая жизнь перед его глазами, и самая красивая в мире девушка. Ило свистит ещё раз. Чимин видит золотистого молодого конька издалека. Тот мчит во весь опор с другого края поля, и останавливается, бодро перетаптываясь на месте, завидев хозяйку. Ило говорит с ним на родном языке, рассказывает, кого привела, и коник задиристо фыркает, оглядывая гостя. Но яблочко благосклонно берёт мягкими губами, сочно жуёт кислую мякоть, пока Ило гладит его по длинной морде. — Можешь погладить, он, кажется, не против. — Это самый красивый конь, — заворожённо говорит Чимин, робко прикасаясь к блестящей шкуре, — самый красивый из всех. — И много ли ты видел коней? — Ни одного. Но разве нужно сравнивать, чтобы знать, как есть на самом деле? — А ты не так глуп, — тихо говорит Ило на своём языке, а потом повторяет на городском: — Ты не так и глуп, красивый. — Это похвала? — Это истина. Конь фырчит, бьёт копытом, но Ило с сожалением качает головой: — Не сейчас, сердце моё, сейчас у меня гости. Я приду к тебе на закате, и мы помчимся, куда глаза глядят. Обещаю. — Ты ездишь на лошади ночью? Это же опасно. — Чем опасно? Знаешь, единственное, что есть опасного в этом мире — люди. А в этих краях нет никого, кроме моего народа. Волки тут тоже не водятся, так что бояться нечего. У вас, городских, слишком много лишнего, и в головах, и в карманах. От этого и тяжёлые такие, и такие не счастливые. Никакой свободы. У меня вот — ничего нет толком: рубаха, да сарафан, сапоги и стеклянные бусы, теперь вот серьги. Ветер — мой друг, а не моя собственность, а кибитка, в которой я живу, досталась мне случайно, и если я пропаду, она достанется другому. Зато, — Ило делает широкий жест рукой, — всё это — для меня. Весь мир. Когда Ветер в настроении, мы мчимся просто вперёд, мы свободны. У нас ничего нет, но весь мир наш. — Мне сложно это понять. — Потому что ты не свободен. Чимин молчит, гладит коника, а когда тот уходит к своим, выговаривает тихо: — Я хочу освободиться. Хочу свободы. Научишь меня, Ило? Ило молчит. Молчит, потому что не знает, как научить быть свободным, да и возможно ли это. Вряд ли. Но говорить этого не хочется — кто её, Судьбу, разберёт? Тем более — чужую. — Знаешь, — говорит Чимин, шагая рядом с Ило между деревьев по сухому мху, то и дело неумело оступаясь. — Ты кое-что неправильно нагадала. — И что же? Я никогда не ошибаюсь, сестрица Грета давно научила меня не ошибиться, разве что врать. Но я тебе не врала. Чимин не отвечает, словно ему нужно время, чтобы обдумать услышанное. Вместо продолжения он спрашивает: — Сколько тебе лет? Ило опять пожимает плечами. — Не знаю точно. Сестрица говорит, что к следующей весне мне будет двадцать. А может, уже, но мне всё равно. — Мне тоже двадцать один. Чимин, кажется, смиряется с тем, что у них слишком разные системы ценностей, и задавать лишних вопросов не стоит. И верно — не так глуп, как казалось. — У тебя есть… жених? На этот вопрос Ило бы рассмеялся, но он не смеётся, только смотрит испытующе: — Мой народ женится раньше, чем твой. Я уже стара для невесты. Да и кто такую возьмёт? Никто никогда не хотел. У моей сестрицы пятеро детей, а она старше меня на несколько лет. А я… а я не для замужества. Я свободная. — Но… почему? Ты же очень красивая. — Я же говорила — не по твою душу эта красота, городской. — Ило старается говорить твёрдо, но ничего не получается. Голос предательски дрожит. А Чимин вдруг возмущается: — Не по мою, так не по мою! Я чужой, я это уже понял. Но мужчины твоего племени куда смотрят? Ило всё же смеётся, тихо и чуть хрипло смеётся. Но вдруг говорит правду: — Меня боятся. Нет глупцов, желающих связать свою жизнь с такой, как я. Чимин выглядит озадаченным и от этого до того смешным. И верно — как ребёночек, весь, не только ладонями. — Но… наверное, не только ты умеешь колдовать? Разве твой народ боится волшебства? — Вовсе не этого, — Ило заправляет прядь за ухо, а потом, заметив удобную ветку старого дуба, взлетает на неё, подобно стрекозе или птице, садится, свесив ноги. — Другого, Чимин, они боятся. — Чего же? Ило всегда о себе всё знал, сестрица не скрывала ничего, но говорить об этом — да и думать — было не принято. Но сейчас Ило смотрит на Чимина сверху вниз, и говорит всю правду, без утайки и без оправданий: — Я чужая. Я тоже чужак, красивый. Не совсем, как ты, но всё же. Меня сестрица нашла, когда я была малышкой. Обучила всему, воспитала, показала этот вот мир, — Ило обводит окружающий лес рукой. — Выучила колдовству и гаданию, верховой езде, песням и танцам, но я всё равно чужая. Нет у меня ни рода, ни племени. Ни там, ни здесь… я нигде не своя. А мой народ чужаков не любит. Меня приняли, делят со мной кров и пищу, приводят к мне детей, чтобы я полечила, слушают мои гадания… Но жениться на мне никто не станет. Но я всегда знала, что так будет, мне сестрица всегда это говорила. Да мне и плевать, — Ило поднимает руки, хватается за верхнюю ветку, встаёт на ту, на которой сидел, улыбается шире: — Не в замужестве счастье. Никто не может мне приказать, никто не в праве меня остановить. И песни я пою, когда хочу, а не потому что муж просит, и танцую сама для себя, а не для мужа, не для детей, чтобы спали. У моего народа много детей, без моих не обеднеет. Чимин слушает внимательно, задрав голову вверх, не сводя глаз с загадочной, непостижимой цыганки, и взгляд его делается грустным. Ило качает головой: — О себе печалься, красивый, а обо мне не нужно! Пусть нет у меня мужа и семейного очага, но есть свобода. И нет для меня большего богатства, чем свобода. — Я просто… я не понимаю их… твоих людей. — Так и должно быть, — Ило спрыгивает на землю так же легко, как взлетела вверх. — Ты не должен нас понимать, как и нам не дано понять городских. Пошли, красивый, я отведу тебя к твоим вещам, тебе пора. — Но… — Тебе пора. Ило провожает Чимина к станции, говорит «прощай», возвращается к табору, садится на пороге своей пропитанной запахами трав и копоти кибитки, и делается молчалив. Он не умом знает, но сердцем чувствует, что жизнь его — прекрасная, привычная, вольная — подошла к концу, и более не будет, как прежде, и спокойно не будет, и, возможно, не будет этой самой жизни. Серьги оттягивают уши, и это ощущение греет сердце, заставляет его трепетать подобно крохотной птахе, посаженной в клетку. Ило курит свою резную трубочку, не идёт есть, когда зовут, только пьёт принесённое городским вино и суеверно, трепетно боится. Потом уходит в поле, садится на своего верного конька, как обещал, и коник несёт во весь опор, мчится так быстро, словно и сам надеется обогнать Судьбу своего человека, опередить её и от неё спрятаться. Сон не идёт, даже под утро. Чимин приходит под вечер, через день, уставший, но улыбчивый и мягкий, как грива жеребёнка. Приносит в подарок россыпь золотистых разномастных браслетов, и Ило надевает их на руки, уже не пытаясь предостеречь. — Знаешь, — говорит Чимин, уже без страха ступая босыми ступнями по лесному насту рядом с цыганкой, — ты всё же неправильно нагадала. Ты ошиблась, Ило. — И в чём же? — Ты сказала… Чимин не договаривает, ему, кажется, нужно собраться с силами и подобрать слова, и Ило ждёт терпеливо, не торопит, раскуривает трубочку, выпускает в темнеющее небо молочно-белый дымок. — Ты сказала… что я люблю мужчин. И это верно, Ило. И это приносит мне много страданий, потому что в городе это запрещено. Это считается грехом и чем-то отвратительным. Ило смотрит на него в искреннем удивлении. — Но почему? Вот же вы странные, городские! Какая разница, мужчину ты любишь, или женщину? — В твоём народе нет таких запретов? — В моём народе нет запретов, — твёрдо отвечает Ило. — Кроме одного: никогда нельзя портить лес, убивать животных зазря. И вредить своему народу. Живи в мире с окружающим миром, и мир будет в тебе. Всё просто, красивый. Зачем вы всё усложняете? Чимин вздыхает: — Не я придумал эти правила, Ило. Но в городе такие, как я, становятся изгоями. Поэтому я и мучаю себя всю жизнь, не осмеливаясь выбрать между тем, чего хочу, и тем, что правильно. — Но то, чего ты хочешь, и есть правильно… — Не в городе, Ило. Не в городе. — Скверное место. Отвратительное. — И я теперь так думаю. Ты словно глаза мне открыла на то, что может быть иначе, не только так, как я привык. И на то, что если я и привык к чему-то, это не обязательно правильно и хорошо. — А ты совсем не глупый, — ласково говорит Ило, — даже странно, что городской. — Но ты ошиблась, — храбро выговаривает Чимин и смотрит прямо в глаза: — ты сказала, что этого не изменить, что я всегда буду любить мужчин. Но ты ошиблась, потому что я встретил девушку, с которой не сравнится ни один мужчина. Самую потрясающую девушку в мире. И я помню, что не по мою душу твоя красота, Ило. Но это не отменяет того, что я… — Подожди. Остановись. Чимин обрывает себя и смотрит побитой собакой, и Ило так жаль его, что даже стыдно за его мучения. Бедный, бедный дурачок — совсем не понимает, что происходит с ним и вокруг него! А ведь хороший, и не глупый, и красивый. Совсем не заслужил такого. — Я люблю тебя всем сердцем, — Ило признаётся легко, не привыкшая к тому, что чувства могут быть чем-то постыдным. Она знает, что Судьбе виднее, и раз уж ей вздумалось отдать цыганское сердце городскому мальчишке — так тому и быть. — Что? — Я люблю тебя, — легко повторяет Ило и принимается расстёгивать мелкие пуговицы на алой шелковой рубахе. — Поэтому скажу тебе правду. Вот, смотри. Самой Ило на это плевать, как плевать и сестрице, и остальным в её племени, но Чимин — другой, он зачем-то привык к рамкам и условностям. — Что ты делаешь? Чимин почти паникует, но Ило расстёгивает пуговицы, и тонкий шёлк рубахи скользит к его ногам, обнажая впалую мальчишескую грудь, плоский живот, угловатые плечи. Чимин смотрит во все глаза, и, кажется, глазам своим не верит. — Что… — Это я, — Ило улыбается, прикусив губу, вдруг почувствовав волнение. — Так что я верно нагадала. Иногда мне нравится ходить в сарафане и вплетать в волосы цветы, а иногда мне нравится быть мужчиной и носить это… я не знаю слово, — он проводит руками по своим бёдрам, обтянутым плотной пропылённой тканью штанов. — Я — это я, я свободна во всём. Я и женщина, и мужчина, под настроение. Понимаешь? — Нет, — честно говорит Чимин, но робко подходит, чтобы рассмотреть. — Ты… мальчик? — Да, — Ило теперь смеётся, потому что сам, почти физически, чувствует облегчение в груди своего гостя. — Телом — да. А в сердце — и так, и эдак. — И ты… ты любишь меня? — Всем сердцем. Боюсь, что именно тебя я нагадала себе, не поняв смысла гадания. Чимин вдруг делается совсем другим: словно выше, словно сильнее и старше, уверенней и смелей. Он подходит ещё ближе, и тёплые его детские ладони касаются золотистой кожи на худых боках, когда он обнимает. А потом он поднимает голову, и мягкие его губы касаются губ Ило. — У твоего народа не принято целовать того, кого любишь? — Принято… просто я не думал, что когда-либо кто-то меня поцелует. — Может, — говорит прямо в губы, прямо в первый для цыганского подкидыша поцелуй, — ты себя мне нагадала? — Боюсь, что это так… Но верно ли мы сейчас выбираем? В моём гадании и мне грозит погибель от ошибки. — Плевать, — Чимин говорит так уверенно, что Ило ему верит, верит без тени сомнения, — я не дам тебе погибнуть. Я не оставлю тебя, больше не оставлю. Научи меня жить в твоём мире, Ило. И Ило учит. Учит, как жить в согласии с природой, как курить цыганский пряный табак, как говорить на своём шершавом, резком в звучании языке. Учит сидеть на лошади без седла, есть кислые яблоки, купаться в холодном ручье, есть вяленое мясо и кислый сыр из кобыльего молока. И учится сам: новым словам и новым чувствам, учится ждать новых встреч, учится отпускать на бесполезную, но обязательную работу: Чимин из города, а городским нужно куда больше денег, они скованы странными обязательствами и обещаниями. Но Ило учится старательно и прилежно. И никому не говорит о своей любви, о том, что отказаться от своей свободы оказалось слаще, чем эту свободу беречь. Чимин приезжает почти каждый день, приносит подарки, старательно учится и учит, рассказывает о своей жизни в городе и слушает, как живёт Ило, а потом долго-долго целует, так сладко, что Ило имя своё забывает, всё забывает на свете, задыхаясь в каком-то незнакомом, новом счастье. Сестрица Грета смотрит на Ило мягко и неуловимо печально: всё же знает, но ничего не говорит. И Ило ей благодарен. Беспечное счастье укутывает их тёплым августовским одеялом, укрывает от мыслей о будущем, от страхов, от реальности, которая куда страшнее, чем можно было бы представить. А потом лето заканчивается. — Сегодня, — говорит Ило, когда Чимин, к которому и лес, и поле, и ручей уже привыкли, приняли его, обнимает мягко, но надёжно, как стены дома, каких Ило никогда не знал, — не уезжай. Останься со мной до утра. И оба понимают, что это значит. Люди Табора не обращают на пришельца никакого внимания, даже старый Фарид, что всегда сидит у костра и знает всё обо всех, только коротко хмыкает, завидев чужака, держащего Ило за руку. — Вот мой дом, — говорит Ило, пропуская Чимина в кибитку, запирая хлипкую дверь. Чимин осматривается: лежак, набитый сеном, устланный лоскутным одеялом, сундук у маленького окна, керосиновая лампа под потолком, пучки сушёных трав, — вот и весь дом. — Он очень похож на тебя: почти ничего нет, но кажется богаче, чем покои королей. И пахнет так терпко и тревожно — как ты. Ило взволнована, ведь это первый раз, когда она влюблена, когда мужчина входит в её дом, когда казавшееся невозможным вот-вот произойдёт. — Меня никто никогда не раздевал. — Ты мне позволишь? Ило лишь кивает, и задыхается от чувств, когда Чимин осторожно снимает с неё пропылённый сарафан, залатанный на подоле, когда примятое сено шуршит под её спиной, когда Чимин сам остаётся без одежды, и всем телом ложится сверху, чтобы согреть и поцеловать. Слабый рыжий свет от керосиновый лампы золотит и без того смуглую кожу, отражается в изгибах браслетов и серёг, что Ило не снимает никогда. — У нас это называется «венчание», — тихо выговаривает Ило, а потом всхлипывает, потому что больно. Больно и хорошо. Чимин не торопится, не просто берёт своё, как заведено у многих мужчин. Он шепчет в ухо «у нас это называется «заниматься любовью», и целует так, словно для него это важнее, чем дышать. Для него так и есть. Для них обоих. Ило стонет, вдыхая тяжёлые густые выдохи возлюбленного, не закрывает глаз, рассматривая его лицо, запоминая его таким: полным трепета и наслаждения. И, чёрт побери, как же они сейчас счастливы. Когда всё заканчивается, и Ило сидит на коленях Чимина, обнимает его за плечи, и целует в губы, всё ещё тяжело дыша, воздух в кибитке пахнет лавандой, пижмой и живицей, маслом и керосином, табаком, потом и любовью. — Я женюсь на тебе, — обещает Чимин и сам себе верит, верит в то, что это возможно. — Мы скоро уходим, — говорит Ило, и кожа его в одно мгновение делается холодна, как первый снег. — На юг, к морю. Мой народ всегда уходит в первые дни осени. Чимин замирает весь, и самая кровь в нём замирает, и сердце перестаёт биться на несколько тягучих мгновений. — Ило… — Я не смогу в городе, любовь моя. Я погибну в городе, мне там нет места. Я знаю, я точно знаю. Вот к чему был Висельник… Чимин обнимает Ило сильней, крепче, словно это поможет ему остаться рядом, словно она вот-вот исчезнет, как дым из резной трубочки. — Ило! — Я вспомнила… Я вспомнил. Только сейчас я вспомнил, как сестрица мне говорила, — Ило говорит торопливо, словно кожей ощущая, что времени вместе у них осталось всё меньше. — Когда она меня забрала, я умел говорить… и я тогда сказал ей моё имя. Меня зовут Тэхён. Чимин сглатывает. — Тэхён… Такой красивое имя, любовь моя, тебе так идёт. Она забрала тебя из города? — Из города… Поэтому я и чужой везде. Не городской толком, не цыган до конца. Тэхён. Так странно знать, что у меня два имени… — Я не отпущу тебя. — Я погибну. — Я уйду с тобой. — Глупый! Глупый, горячий мой, красивый, ты дурак! Ты городской, ты без города погибнешь! Поверь цыганке, цыгане не ошибаются. — Но лгут. — Не лгу. Тебе — не лгу. — Я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя, я не могу тебя отпустить! Мы должны что-то придумать, не бывает безвыходных ситуаций! Есть же варианты. Скажи мне, куда вы уходите, и я буду приезжать. Я сниму квартиру где-нибудь неподалёку, или вовсе дом, чтобы ты могла быть со своим народом, но и со мной. Ты же не можешь вот так уйти на полгода! Ило понимает далеко не все слова, но это и не важно. Суть — едино, Чимин ищет пути, чтобы получить сразу всё. Но Судьба считает иначе — Ило в этом уверен, — и за своё счастье нужно платить. Чем больше счастье, тем больше плата. В таком случае, за то, что она чувствует рядом с ним, не расплатиться и всем золотом мира, и всеми жизнями живущих. — Я люблю тебя. — Когда вы уходите? Мне нужно вернуться в город, решить все дела, найти денег, взять отпуск… И снова Ило не понимает торопливых слов. — Я не знаю. Скоро. Может через три дня, может, через пять. — Я успею. Я успею, любовь моя. Верь мне, я успею. И Ило верит. Ило спит, уронив голову на широкое горячее плечо, обняв любимого своего человека, и, на счастье, не видит снов. Но с рассветом просыпается, целует безмятежно закрытые глаза, шепчет свой самый сокровенный заговор: отгоняет зло, тоску отгоняет. А потом целует расслабленные губы, молит быть лёгким, быть счастливым, всё пережить. — Доброе утро, любовь моя. — Доброе утро, моя душа. — Я женюсь на тебе. Мы же повенчаны, верно? Этой ночью мы обвенчались, ты сам сказал. — Да, моя душа. Да. Тэхён делит на двоих вяленое мясо, тёплое ещё молоко, которое приносят дочери сестрицы, сладкие, как мёд, дикие абрикосы. Еда Чимину непривычна, но он ест, только из объятий не выпускает. — Я вернусь завтра, — обещает он, — я вернусь и буду знать, как нам быть. Хорошо? И Ило ему верит. Ило никогда не плакал, с тех пор, как сестрица его забрала из города, он не плакал никогда, и сейчас только сглатывает и сжимает кулаки, когда полупустая электричка уносит его любимого человека в город, вместе с его сердцем, больше не свободным, больше не пустым. Люди в Таборе собираются в путь. Ило собирать нечего, но она помогает семье, собирает шатры, бельё с верёвок, складывает еду в корзины, чистит лошадей, собирает им в дорогу зерно, украденное ещё с месяц назад. — Мы уходим завтра, — с сожалением в голосе говорит мудрая Грета. — Я знаю, сестрица. — Останешься? Ило молчит. Он знает, что, скрепя сердце, Грета отпустит. Знает, что его люди примут его выбор и кибитка его будет пустовать до самой весны, пока они не вернутся в эти земли, никем не занятая. Знает так же, что не останется. Одному зимой не выжить, а в городе его ждёт верная смерть. Наверное, они оба сделали неверный выбор, и теперь остаётся только погибнуть в тоске и одиночестве. Одиночества Ило никогда не знал. К вечеру, покончив со сборами, Ило напивается пьяным, и слёзы, каких никогда не было, жгут глаза изнутри калёным железом. Ило напивается пьяным, танцует у костра, не выпуская из рук бутылки вина, которое принёс возлюбленный в уплату за гадание. — Смейся, скрипка! Играй, играй, старик, пусть не умолкает твоя весёлая песня! Налей ещё вина, сестрица, мы будем танцевать! Ило шумит, танцует, ногами не попадая в такт натужно весёлой скрипки, и сердце его, разорванное на куски, видно всем, и все молчат, не в силах остановить его, разбушевавшегося. Если цыган хочет танцевать, он будет танцевать, даже умирая. — Ты любишь его, — говорит Грета, протягивая последнюю бутылку названному брату. — Ты его так сильно любишь. — Ай, проклятый! Сгинь, сгинь, пропади ты пропадом, красивый! — голос Ило гремит, как бой барабанов, — Я был ничей, а теперь сам не свой. — Ты должен остаться. — Не могу я остаться, сестрица! — Ило смеётся, проливает вино на измученную грудь. — Ты погибнешь, окаянный! — Погибну, как есть — погибну. Мне и без него не жить, и в городе смерть! Ило танцует и танцует, хотя ноги горят, и сердце горит — он танцует, пока не падает в руки сестрице, и первые за всю жизнь слёзы падают ей на грудь. — Мы обвенчались этой ночью. — Он — городской, для него это не значит то же, что для тебя. Ило хочется кричать. Хочется кричать, оттолкнуть эту женщину, вдруг ставшую чужой, спорить, ведь он обещал, обещал жениться! Но цыгане никогда не ошибаются. Только врут, но сейчас Ило — горячечный и разбитый — об этом не помнит. — С нами уходишь? — Да. — Значит, будь готов на рассвете, брат мой. Ило, конечно, не спит. Скрипка старого Фарида начинает петь иначе — плаксиво и горько, — и Ило сидит рядом со стариком, слепо глядя в огонь. Он мог бы остаться, но это будет означать смерть для них обоих: Ило в городе не сможет, а Чимин без города изведётся. Когда начинает светать, мужчины Табора запрягают лошадей в кибитки, и Ило помогает им, отвлекаясь на их переговоры и крики, на плачь сонных детей и причитания женщин. Табор выдвигается с первыми лучами тревожного осеннего солнца, и Ило, верхом на верном Ветре, мчит вперёд, обгоняя рассвет и собственные мысли. И ничего не происходит, кроме ветра и проносящихся мимо полей, весь день, весь день Ило мчит на своём коньке, обгоняя собственную боль. Чимин свыкнется. Обещания городских ничего не стоят — так всегда говорила Грета. Судьба свела их по ошибке, но Ило делает правильный выбор. Он надеется, что правильный. К вечеру он отпускает конька идти рядом с другими, забирается на козлы повозки сестрицы, раскуривает трубочку. — Она умирает, — тихо говорит Грета, под мерный скрип колёс и перестук копыт. На её руках спит совсем маленький сын, ещё не умеющий говорить. Она говорит о душе Ило, и оба знают, что это так. — Ещё не поздно, окаянный. Бери коня и возвращайся. Лучше тебе в городе сгинуть, да рядом с ним. — Нет. Я иду с моим народом. Грета молчит, потягивая домашнее, слишком сладкое вино из дикого винограда, набивает неспешно трубку. Младенец в её руках спит безмятежно и сладко, окружённый материнской заботой, материнской магией, той магией, которой Ило всегда была лишена. — Душой ты наш, — наконец, выговаривает она. — Но по крови — городской. — Ты прогоняешь меня? Грета снова долго молчит, а Ило снова хочется танцевать, хочется скрипки и бубенцов, напиться намертво, и спать, спать до самой весны. Цыган танцует, когда ему больно. — Больше всего на свете я хотела бы, чтобы ты, беспутный подкидыш, оставался со мной рядом. Ты мне родной, ты мне как сын. Но Судьба у тебя иная, она куда сложнее. Я лишь хочу быть её инструментом, но не препятствием, мне ещё детей растить. Ило молчит, тянет затухающий табак в трубке. Вино слишком сладко, но остаётся горечью на языке. — Я вспомнил своё первое имя. — Тэхён. — Сколько мне лет? — То ли двадцать, то ли двадцать один. Я же говорила. — Ему столько же. Грета улыбается грустно-грустно. — Ещё не поздно. Мы идём медленно, ещё не успели далеко уйти. Скоро утро, горемычный, и он придёт. Придёт, и что он увидит? Что ты предал его? — Ты сама сказала… — Цыганка не ошибается, — напоминает сестрица, — но может солгать. Да только зря я тебе солгала. Возвращайся, Ило-Тэхён, возвращайся к нему. Вы уже не дети, а Судьба у вас одна. Найдёте способ её уговорить. Ило делает большой глоток вина, встаёт на ноги и оглушительно свистит, заложив пальцы в рот. Младенец на руках сестрицы начинает плакать, раздаются тревожные голоса людей. Но верный Ветер, золотистый коник, подбегает на зов, фырчит с готовностью, танцует рядом с повозкой на сильных стройных ногах. Сестрица, убаюкивая напуганное своё дитя, говорит только одно: название места, где они остановятся на зимовку, и Ило запоминает его крепко-накрепко. Казалось, дремлющий в повозке древний Фарид тянет Ило за руку, шепчет ему на ухо, и отпускает. А потом Ило взлетает на спину коньку, сжимает в руках светлую его гриву, бьёт босыми пятками по упругим бокам. Конь делает круг вокруг плетущегося Табора, встаёт на дыбы, и припускает в обратном направлении, через поля, через холмы, через ночь. И сердце в Ило — больше не свободное, но больше не умирающее, стучит в ликовании, в предвкушении скорой встречи. Они мчат через ночь, навстречу новой заре, через свежее, неуловимо пахнущее издалека наступающими холодами утро, без устали и без остановок. К полудню конь устаёт, и Ило даёт ему передышку у ручья, сам пьёт ледяную воду, переводит дух, пока конь щиплет пожухлую, но ещё зелёную траву. Но сердце беспокойно заполошно бьётся, боится опоздать. И снова Ило садится на сильную спину конька, и снова бьёт пятками по его бокам, умоляет мчать во весь опор, торопиться. Ило видит его издалека, его сутулую, обречённую спину. Он плетётся в сторону станции, и даже сам воздух вокруг него тёмен и густ. — Чимин! Ило кричит до боли в горле, и коник снова встаёт на дыбы, ржёт громко, словно тоже зовёт. Чимин оборачивается, и даже издалека Ило видит, как рассеивается тень погибели в его глазах. Ило слетает с коня, спотыкается, чуть не падает, бежит со всех ног по пока ещё тёплой траве, влетает в его раскрытые объятья, целует в губы. — Прости меня… прости, прости!.. — Глупый, — Чимин говорит обиженно, и слёзы звенят в его нежном, совсем юном голосе. — Дурак, дура! Ты же обещал! И я обещал! Разве твоё сердце цыганское не говорило тебе, что я сдержу слово? Чимин целует суматошно, смято, куда дотягивается, и держит крепко-крепко, до боли крепко. — Я… я испугался… я за тебя боялась, что ты со мной сгинешь. — Я без тебя сгину. Я так люблю тебя, Ило. Солнце, пусть и осеннее, ещё по-летнему припекает, и они лежат обнажёнными в траве между деревьев, а Ветер гуляет неподалёку, отдыхая от ночной погони за жизнью его человека. — Я не заберу тебя у твоего народа, — выговаривает Чимин, перекатывая между губ горький стебель травинки. — Но и забрать тебя у меня не позволю. — Сестрица сказала, где они будут зимовать. Наверное, мы сможем туда добраться. — Сможем, как только ты соскучишься. — Чимин, я… — Я знаю. Я нашёл крохотный домик тут, неподалёку. Его отдают за бесценок, а ты сам сказал в первую встречу, что я не беден. Я куплю этот дом… он тебе понравится, в нём никакой мертвечины: всё из дерева да камней. Там даже есть место для твоего коня. Слышишь? Я же обещал, что придумаю, как нам быть. — Но как ты без города? Чимин смеётся, рассыпчато и звонко, как капли дождя по ручью: — У меня есть машина. До города какой-то час езды, я в любой момент смогу выбираться. И я буду выбираться, потому что у меня есть обязательства. А когда тебе наскучит одной меня ждать, я отвезу тебя к своим. Но больше никогда, никогда от меня не сбегай, ясно? — Не сбегу. Я себе не враг. Неторопливые поцелуи под ласковым тёплым солнцем успокаивают, и Ило, наконец, начинает улыбаться. Дом, так дом. Лишь бы с любимым. — У нас нечего есть. — Я привёз тебе шоколад, — отвечает Чимин, — это такие сласти, я уверен, что тебе понравится. Я съезжу в город и привезу чего-нибудь. Ветер за тобой присмотрит, пока меня не будет. Ило смеётся, перекатывается на спину и раскидывает руки. — Я люблю тебя! — Я женюсь на тебе. — Старик Фарид кое-что мне сказал этой ночью. Сказал твоё новое имя, потому что обряд он может провести только с теми, кто носит наши имена. Чимин садится и смотрит внимательно — Ему духи сказали это имя, уже давно. Когда ты в первый раз пришёл к Табору, ещё тогда. Но он сказал мне, что раньше было нельзя его произносить, а теперь можно. — И как же меня зовут? — Лио, — тихо говорит Ило, глядя любимому в глаза. — На нашем языке это означает «верность». Лио, мой Лио. OWARI